Детство на краю света. В. П. Астафьев и Игарка

У Виктора Петровича есть автобиографический очерк, который называется «Стержневой корень». Он публикуется нечасто, как правило, вместо предисловия или послесловия к какой-нибудь книге. Для меня это важное признание, которое многое открывает для понимания тех трудностей, которые довелось пережить в заполярной Игарке. Стержневым обычно называют корень, который является продолжением в земле стебля, он идет при развитии только в глубину, закрепляет и удерживает растение в земле. Кто и как помог прорастить этот главный корень в Викторе?

В Игарку!

О том, как попала сюда семья Астафьевых, написано много. Я буду обращаться к фактам, документам, и, конечно, рассказам самого Виктора Петровича. «Автобиография» его, кстати, появилась в 2004 г. в журнале «Урал». В произведениях это тоже нашло отражение, но с определенной долей вымысла. Семья Астафьевых прибыла в гремевший по всему миру новый морской порт в Игарке в «принудительно-добровольном» порядке. Одну часть семьи сослали вместе с детьми насильно как раскулаченных, но под благими предлогами «государственного промышленного освоения Севера», другая часть отправилась туда по собственной воле, «на дикие заработки».

Известно, что в 1931 году Виктор остался без матери. Лидия Ильинична Потылицына, вышедшая замуж за Петра Павловича Астафьева, утонула в Енисее. Мальчишке было всего 7 лет. Отец, уроженец и житель села Овсянка, работал в личном хозяйстве, был арестован 8 июля 1931 г. как враг народа, сын зажиточного мельника. Ему были предъявлены обвинения по статьям 58—10, 58—11 УК РСФСР, 1 апреля 1932 г. был осужден на 5 лет ИТЛ, отбывал срок на Беломоро-Балтийском канале.

Волна раскулачивания коснулась всей семьи Астафьевых. Дед Павел Яковлевич был арестован в то же время, что и его сын Петр. Обвинения предъявлены по тем же статьям, и приговор вынесен в апреле 1932 года. Но участь ему выпала другая в отбывании наказания. Семью Астафьевых лишили крова, выгнали из дома, отправили на пересыльный пункт. Под опалу попал даже прадед Виктора – Яков Максимович Астафьев (чаще его звали в селе Овсянка Мазовым), обосновавший ту самую мельницу, которая власть привела в состояние гнева. Ему было в то время более ста лет. Жена деда – Мария Егоровна (в девичестве Осипова) – родилась, как пишет Виктор Петрович в своей «Автобиографии», «на волшебно-красивой реке Сисим, в одноименном селе, ныне не существующем – затоплено». Маленький внук называл её любовно – «бабушка из Сисима». Так написал и на её могильной плите. Он вспоминает также в «Автобиографии»: «Ох, сколько горя и мук она приняла за свою жизнь в семейке Астафьевых и за семейку Астафьевых». Все тяготы, действительно, выпали именно на долю Марии Егоровны. Она воспитывала в то время своего младенца Николая, который только народился, а также всех деток Павла Яковлевича от прежних браков. Сколько было ребятишек – сейчас сложно сказать. Виктор Петрович пишет в «Автобиографии»: «Бабушка из Сисима со всей оравой попала на пересылку в Николаевку. Там, неподалеку от кладбища, на пустыре был огорожен колючей проволокой загон, в котором томились тысячи семей спецпереселенцев. В загоне не было никаких построек, даже нужников не было. Люди растоптали, размесили загон, скоро тут началась дизентерия, подкрадывались и другие страшные болезни, которые преследовали и преследуют скученных, обездоленных людей». В фильме С. Мирошниченко «А прошлое кажется сном» (1988 г.) писатель говорит о той же мазовской ораве ребятишек немного конкретнее: «Когда мужиков законопатили в тюрьму, их семьи отправили в Игарку. Очень нужны были рабочие руки, поэтому повезли туда – женщин и детей. Кого же ещё отправлять, если мужиков посадили? И она, бабушка из Сисима, с 7-ю детьми ехала в Игарку. Один был свой, остальные шестеро – чужие. Не было тогда в традициях бросать детей, отказываться». В их числе не было Виктора, он оставался в семье Потылицыных в Овсянке, где вскоре появился раньше срока освободившийся отец. Он женился, а в 1935 г. поехал на заработки в Игарку.

Бабушка из Сисима в ссылке взвалила на себя все хлопоты по содержанию семьи, дед постоянно где-то куролесил, чаще рыбачил. Приходилось Марии Егоровне наниматься в семьи домохозяйкой, чтобы свести концы с концами. Выручал Иван Астафьев, сын Павла Яковлевича, который, как только исполнилось 14 лет, пошёл работать, выучился на рубщика на лесопильно-перевалочном комбинате и стал помогать семье.

Игарка. Морской порт. 1938 г. Из архива В. Г. Григорьева

Петра Павловича не остановило перед поездкой на Север даже то, что его дед Яков Максимович и сыночек Павла Яковлевича горбатенький Алёша умерли в первую же зиму от цинги. Он взял с собою в Игарку не только Виктора, жену Таисию, но и появившегося в новой семье ребёнка Николая. Приехал сюда и освободившийся из тюрьмы Василий, сын Павла Яковлевича, которого осудили в 16 лет только за то, что рос в «зажиточной» семье.

Жилья в Игарке для прибывшей семьи не нашлось. Ютились по баракам. Виктор Петрович сохранил многие документы, которые касались его родных – фотографию Марии Егоровны в семье Питиримовых, куда она нанималась на работу, зачётную книжку работника лесозавода №3 И. П. Астафьева, его трудовую книжку. Всё это было передано им в Игарский музей. Позже к этим документам мы добавили справку отдела ЗАГС о смерти Павла Яковлевича Астафьева, который утонул в Енисее в 1939 г.

Семейство было большим, казалось бы, заработки должны быть у него на Севере приличные. Но… Как пишет сам Виктор Петрович в «Автобиографии»: «Что из этого получилось, можно узнать из повести «Последний поклон», прочитавши главы «Без приюта» и «Карасиная погибель». Без прикрас Астафьев описывает жизнь спецпереселенцев, таких в Игарке были тысячи. Если заглянуть в отчет 1939 года, который исполком Игарского горсовета подготовил к 10-летию Игарки, можно увидеть справку о составе населения: в 1929 г. – 200 чел., в 1930 г. – 2230 чел., а уже в 1931 г. – более 12 тысяч человек. Рост объяснялся массовым проведением насильственного переселения раскулаченных крестьян. Людей везли на баржах тысячами, а расселять их было негде. Власти оказались не готовыми размещать всех ссыльных (трудпереселенцев), которые были отправлены на Север.

Самая жестокая участь ожидала детей насильно высланных крестьян. Даже в семьях с двумя родителями были трудности с тем, как одеть и прокормить нескольких ребятишек. Отец Виктора, как он сам признавался, уезжал на рыбалку, заготовки дров, семья не видела его месяцами. Подросток стеснялся приходить к мачехе, здесь он всегда был лишним. Бабушка из Сисима помогала всем, чем возможно, но постоянно содержать внука была не в состоянии. Ходил с дедом Павлом часто на рыбалку, но тот и сам-то без угла оставался, жил при кирпичном заводе.

Старый город. 1937 г. Фото Б. Н. Иванова. Из архива автора

Упрёки сыпались от многих взрослых. В том числе и педагогов. Не все из них смогли удержаться от назиданий и напоминаний, что сироты и беспризорники – обуза для окружающих. Виктор много скитался. В поисках тепла и еды. В Игарке в 30-е годы порядки были строгими. Основное население составляли трудпереселенцы, ютившиеся в бараках. Они обязаны были отмечаться в комендатурах, «соблюдать нормы социалистической морали». Как ни старались насильно высланные поселенцы чтить законы, именно их постоянно подвергали проверкам, арестам и расстрелам. Мальчишки, бегавшие в Медвежий Лог, часто находили там гильзы. Местное население рассказывало, что кроме тюрьмы, находившейся в старом городе за магазином №1 Игарторга (позже – магазин «Рассвет»), было и другое место расстрела – живописный Лог между двумя частями города.

Игарторг. Бакалейно-гастрономический магазин №1 (так гласит вывеска) по улице Кирова. 1939 г. Из архива В. Г. Григорьева

Однажды у меня в 80-е гг. была встреча с Ефимом Ивановичем Почекутовым из семьи ссыльных из деревни Троица Пировского района. Он поведал то же самое, что и Астафьев – о расстрелах в Медвежьем Логе, где было небольшое тюремное здание, а основное всё же находилось в районе улицы Кирова. И в старой, и в новой частях города были участки для проживания спецпереселенцев с названиями «Пробуждение» и «Возрождение». Партийная идеология того времени предполагала обязательную «перековку» чуждых элементов. Вот и появлялись такие изощренные названия не только в газетах, но и в социальной сфере. В 1933 г. газета «Северная стройка» за 15 апреля сообщала: «Открывается аптека №2 на участке „Возрождение“ за Медвежьим Логом». А в архиве гороно есть приказ: «Назначается на работу ликвидатора на участке „Пробуждение“ с 1.11.1933 г. Яковлева Э. И». Газеты переполнены доносами, подписанными не фамилиями, а кличками. Люди боялись ночных стуков в дверь, это могло означать – за вами приехали. «Воронков» в Игарке не было в ту пору, увозили на кошевках (лёгких санях). По решению «тройки» расстреливали в считанные часы. Материалов, подтверждающих расстрелы в Игарке, много на сайте Красноярского общества «Мемориал». Неудивительно, что в городе после террора появились безнадзорно болтающиеся дети. Мест обитания для таких ребятишек, несмотря на строгие порядки, было много. Это и «Десятая деревня», точнее, барак №10 между улицами Шмидта и Смидовича, не раз горевший, но всё же долго служивший пристанищем для бродяжек, и временные сараюшки, которые строились вокруг кирпичного завода в Медвежьем Логе.

«Десятая деревня». Из архива автора

Во многом автобиографичный герой ранней повести В. Астафьева «Кража» Толя Мазов обитает до попадания в детдом именно в этих местах. Любили беспризорные дети и подсобные помещения городского театра. Здесь были установлены большие котлы, значит, всегда можно было согреться.

Дорога в приют

В повести «Последний поклон» содержатся подробные описания того, как жил Виктор после разрыва с семьёй. Мачеха нанималась на работу и была в постоянном поиске жилого угла. Места для Виктора и уж тем более пропитания не было. Поэтому и жил мальчишка, где придётся. Герой повести, как известно, ютился в заброшенном сарайном домишке, где «окна были завешены половиками, а мачехой были оставлены на полу лишь подушка, собачья и оленьи шкуры». Виктору тоже доводилось, как и герою повести, варить себе в ведре и печь на печке пластики картошки, воровать на конном дворе овёс, жарить его на вьюшке и выгрызать из шелухи зёрна. Конечно, в эту пору было не до учёбы. Нужно было позаботиться прежде всего о пропитании и тепле. Бродяжничество продолжалось долго – пока Виктора, голодного и падающего с ног, не увидела инспектор образования. Осунувшийся подросток едва держался на ногах. Но даже имея направление в интернат, он тянул как мог, не желая терять волю. Об этом пишет в главе «Без приюта» повести «Последний поклон»: «Сподобило меня прочитать какую-то дряхлую книжку о старом приюте да баек досыта наслушаться от обитателей старого театра о специсправиловках и страшных детдомах… Страх камнем лежал на дне моей души, и без того уже крепко надорванной».

И всё же привод в интернат был неминуем. «У меня – вши, чесотка, поэтому поместили одного в комнате, – рассказывал мне Виктор Петрович. – Совсем стало одиноко». Первое время закралась даже обида. Но со временем она отошла. Виктора Петровича очень удивило моё сообщение о том, что в архивах гороно есть приказ за 1940 г. о том, что его отец должен был платить за содержание сына в интернате, правда, фамилия искажена – «Остафьев». Писатель улыбнулся: «Вряд ли он за меня платил, были бы заработки, меня бы туда не отдали». Но формально, если в интернат брали ребёнка из семьи, где были родители, устанавливалась плата за содержание.

Приказ по Игарскому гороно об оплате за содержание детей в интернате. Из архива автора

В приказе №238 по Игарскому гороно от 20 декабря 1940 г. в пункте 2 перечислены 8 фамилий детей, которые содержались за счёт интерната. Всех остальных – а их 29 – определили с условием оплаты содержания родителями. В списке есть перечень имён 6-х детей Машихиных – все они из многодетной семьи местных «сельдюков», которые жили впроголодь.

Период пребывания в интернате нашёл отражение в повести «Кража». Это сложное драматическое повествование о лишениях и скитаниях беспризорников. И на нём есть смысл остановиться в отдельной главе, тем более, что эта повесть много раз изучалась мною для разработки экспозиции, при подготовке исследований вместе со школьниками, использовалась при проведении конкурсов.

Виктор Петрович при встречах никогда не жаловался на то, что выпало на его долю в тот период. Как только заходил разговор об интернатской жизни, он начинал вспоминать весёлые истории, забавные случаи. Только в 1999 году на завалинке детдома, ставшего прибежищем на два года в подростковом возрасте, он стал вдруг упоминать о горькой участи тёти Ули, её мужа, многих воспитанников, их родителей. О репрессиях и расстрелах он не мог написать в «Краже», ведь это были 60-е годы. Но зато только в этой повести можно прочувствовать и пережить вместе с Виктором те два года, где злоба, жестокость уживались вместе с сочувствием и пониманием.

Перед тем, как определили Виктора в интернат, он практически не ходил в школу. Поначалу после приезда с семьёй в Игарку его отдали в базовую начальную школу №2. В «Последнем поклоне» он пишет: «Кое-как одолел я четвертый класс, точнее, меня „перетащили“ из него в пятый». Тяжёлый промысловый труд на рыбалках перемежался с беспризорничеством, это привело к частым пропускам. К тому же не заладились в школе отношения с классным руководителем: «И я бы совсем бросил школу, да ходил в неё со скуки, да ещё чтобы раздобыть книжек, которые приохотился читать». Дело дошло до того, что в одном и том же 5-м классе уже в школе №12, как вспоминал сам писатель, числился три года. Новая жизнь в интернате шла по своим законам. Нужно было обязательно ходить в неполную среднюю школу №12. Находилась она в районе Медвежьего Лога. Не ближний свет для детей, которые проживали на улице Полярной (окраина города), но так сложилось, что именно к этой школе прикрепили интернат.

Неполная средняя школа №12. 1938 г. Из архива автора

Знакомство с архивами помогло мне понять, почему это произошло. В предвоенные годы детдом, переименованный в интернат, лихорадило от частой смены директоров. Приказы, докладные тех лет, сохранившиеся в гороно, свидетельствуют, что руководители пили, прогуливали, в интернате царила антисанитария. В октябре 1938 г. сюда пришла работать воспитателем комсомолка Екатерина Степанова, с 1 апреля 1939 года её назначили директором. Но уже 2 сентября этого года Екатерина Васильевна Степанова уволилась. Мне довелось встречаться с нею в период празднования 50-летия книги «Мы из Игарки». К нам в город она приехать не смогла, поэтому я навестила её в Красноярске. С гордостью показала мне Екатерина Васильевна книгу «Кража», подписанную бывшим воспитанником В. П. Астафьевым. И поведала горькую историю о том, как тяжело ей, молодой, давалась работа с беспризорными сиротами или лишёнными родительского внимания детьми. Жизнь у неё складывалась поначалу удачно. В Игарке работала в 1930 г. пионервожатой в горздраве (а было ей всего 16 лет), потом перешла в школу №1. Была здесь вожатой в то время, когда дети писали книжку «Мы из Игарки». Некоторые авторы даже рассказывали мне, что именно Катя Степанова была инициатором её создания, потому что видела книгу иркутских пионеров «База курносых», и та ей очень понравилась. С 1935 г. она заведовала пионеротделом в горкоме комсомола. В период массового террора в 1937 г. начались доносы и клеветнические нападки. Екатерину тоже обвинили во враждебных настроениях, осудили по 58-й статье. Отлучили от маленького ребёнка, срок она отбывала в Кемерово. Как рассказала мне Екатерина Степановна, она подозревает, что причиной ареста было то, что отец её мужа – бывший белогвардеец. Вернулась в Игарку в 1939 г. Ей предложили работать в интернате. Но долго оставаться в этом городе не смогла, о пропавших в год террора комсомольцах правду не говорили, чувство горести за несправедливое наказание не угасало. Она простилась не только с интернатом, но и с городом навсегда. В книге «Недетская судьба детской книги «Мы из Игарки» (2000 г., г. Москва) размещён полный рассказ об этом человеке. Нужно сказать, что Виктор Петрович никогда не осуждал Екатерину Васильевну за уход из интерната, хотя пришёл он туда именно при ней и помнил её очень хорошо. Откуда было знать подростку, что горе тогда в Игарке стороной почти никого не обходило.