- -
- 100%
- +
Глава 1
Утреннее солнце отражалось во вчерашних лужах, покрывая серый асфальт серебром. Лена Морозова стояла у дверей под вывеской, где буквы «БУКИНИСТЪ» поблекли до невнятного серо-голубого следа. Витрина с темными от времени рамами предлагала горстку экспонатов — альбом с выцветшими экслибрисами, старую открытку с надписью «Помни меня» и толстый фолиант, щедро покрытый пылью. Лена провела по стеклу рукавом, не думая о сохранности нового пальто, купленного специально ради новой подработки, — полоса чистоты, за которой проступало все то же полумрачное великолепие.
Ей всегда казалось, что прошлое — не просто набор дат и затертых портретов в учебниках, а зыбкий эфир, в котором спрятано всё самое важное и невыразимое. Истории, которые не вошли в официальные хроники — они жили в письмах, черновиках, даже в забытых пометках на полях. Её магнитом тянуло к книжным лавкам, к архивации, к этой тихой работе, где можно не только перелистывать страницы, но и угадывать по запаху бумаги возраст книги или догадываться по неловкому почерку о характере автора. В чужих письмах всегда оставалась недосказанность, пустоты между строк, которые так и манили их разгадать.
Вынырнув из размышлений на поверхность, Лена сделала глубокий вдох и нажала на дверную ручку.
Дверь не поддавалась, и, чтобы войти, пришлось приложить больше сил, чем она ожидала. Над головой переливисто зазвенел колокольчик. Запах внутри был плотным, как шерстяной платок в середине зимы: сухая бумага, переплеты, что-то сладковато-потускневшее и немного чернильное. Тишина, в которой слышно колебание занавесок и танец пылинок в солнечных лучах.
Из-за рухнувшей на стол горы книг вынырнул человек, которого иначе как хранителем назвать было невозможно. Антон Павлов был человеком среднего возраста, но что-то в его манерах и строгой укорененности в пространстве делало его похожим на архетипичное изображение старшего. Лене вспомнились работы старых мастеров, их игра с перспективой, благодаря которой даже малые статуи смотрели на зрителя сверху вниз.
— Добро пожаловать, — голос был чуть глуховат, как будто и сам Антон провел жизнь среди слоев картона, — Морозова, верно? Вы не заблудились?
Она покачала головой, сдержанно улыбнулась, и он быстро предложил ей руку: сухая, жёсткая, как корешок старого тома.
— Прошу, не будем терять времени. Работа, как вы сами видите, не ждет.
Антон шел по проходу не оглядываясь, зная, что Лена пойдет следом. Она шла, чувствуя сладкую щекотку под ложечкой, предвкушение тайны. Когда она пыталась подзаработать официанткой, ей приходилось крепко сжимать кулаки, чтобы удержать дрожь в пальцах. Сегодня же ей шагалось легко. Магазин был идеальным лабиринтом для затерянных в мире книг — здесь не было ни одной прямой линии, только повороты между секциями, коридоры из стеллажей, тайники, куда даже свет проникал не сразу.
Антон останавливался у каждого важного поворота, смахивал невидимую пылинку с полки, комментировал:
— Здесь коллекция дореволюционных календарей. Осторожнее, они крошатся даже от взгляда. Дальше — русские эмигрантские издания двадцатых годов. На полке справа — дарственные экземпляры с автографами; ни в коем случае не смешивать их с повседневной литературой.
Лена шла за ним и чувствовала, что уже запоминает траектории: где подстелить ладонь под непрочной стопкой, где скрипит половица. Её руки сами собой тянулись к корешкам, легкими движениями выравнивали ряды, и Лена пару раз уже исправила чью-то ошибку: сдвинула французский роман к родственным томам, вернула упавшую монографию обратно на полку.
— Вы разбираетесь в алфавитных сигнатурах? — не оборачиваясь, спросил Павлов.
Она кивнула, зная, что он чувствует движение за спиной и не нуждается в визуальном подтверждении.
— Хорошо. Здесь принято не только по алфавиту, но и по «личной логике», — голос Павлова стал более заговорщическим. — Ваша задача — понять мою. Тогда мы сработаемся.
Он повел её вглубь, где свет становился синеватым и пыль оседала гуще, чем где бы то ни было.
— Вот, — и указал на стеллаж в углу, — здесь вы будете работать первое время. Сортировка, учет, восстановление поврежденных обложек. — Он сдвинул очки на самый кончик носа и внезапно погладил ладонью крышку древней энциклопедии. — Все, что выделено синей маркой, особенно хрупкое.
В этот момент Лена заметила: на каждой полке действительно была какая-то цветная метка — полоски картона, старые закладки, даже кусочки ткани. Она сразу запомнила, где было что: зеленое — зарубежные издания, красное — архивные копии, желтое — подарочные комплекты.
— Вопросы? — Антон взглянул на неё впервые за все это время, останавливаясь и чуть щурясь, будто рассматривал микроскопическую трещину на переплете.
Лена отрицательно покачала головой. Она была не из тех, кто задает вопросы до тех пор, пока не попробует все на практике.
— Хорошо, — с легким смешком он кивнул. — Тогда прошу: приступайте. Я… — он сделал драматическую паузу, — буду наблюдать.
Она присела к полке, бережно взяла один из самых старых томов, обратила внимание на его вес — неожиданный, как будто каждый читатель оставил на страницах чуточку себя в совсем не переносном смысле. С осторожностью открыла обложку, погладила титульный лист пальцем. Антон наблюдал, едва заметно одобрительно хмыкнув, когда Лена, не дожидаясь инструкции, вытерла обложку специальной кистью, которую нашла тут же, на полке.
Время в магазине замедлялось. Между щелчками советских часов, досадных анахронизмов, умещались целые часы тишины.
Лена работала, а Антон ходил рядом, иногда замедляя шаг, чтобы прокомментировать:
— Этот том я помню: его привезли после смерти владельца, художника из Австрии. Много вклеек и рукописных пометок, смотрите не пропустите.
Или:
— Пожалуйте обратить внимание: на внутренней стороне обложки иногда бывают спрятаны письма. Их надо доставать и фиксировать отдельно.
Система казалась сложной только на первый взгляд — на второй она складывалась в невидимую, но органичную структуру. В какой-то момент Лена почувствовала, что понимает, почему именно эта поэма стоит рядом с медицинским трактатом, а монография по философии затесалась среди книг о ботанике: для Павлова между ними было что-то, что объяснялось только ему самому.
Наконец Антон, удовлетворившись её работой, дал Лене отмашку и привел её к массивной двери, покрашенной в темно-синий и затертой до серебристости у ручки.
— Это «специальная коллекция», — сказал он, и на этот раз голос был серьезнее, чем прежде. — Вход только с моего разрешения. Причины — исторические, юридические, иногда даже… этические.
Лена кивнула, отметив для себя оттенок тревоги или, может быть, ревности, с которым он говорил.
Антон расправил плечи, втянул воздух, посмотрел на Лену поверх очков:
— А теперь… если вы не возражаете, я хотел бы посмотреть, как вы справитесь с вводом новых поступлений в каталог.
Он почти с уважением пригласил её за собой обратно в торговый зал, где царила тишина, нарушаемая только редким посвистыванием уличного ветра и щелканьем часов. Лена шла следом, чувствуя необыкновенную уверенность — будто здесь, среди ветхих томов и забытой типографской пыли, для неё и впрямь открывается что-то новое.
Покой в магазине не продержался и получаса. Дверь распахнулась с неожиданной силой, будто по ту сторону стоял не человек, а вестник ветра. Колокольчик зазвенел тревожной нотой. Лена подняла голову от стопки карточек, которые сортировала у прилавка, и увидела: в зал ступил высокий мужчина в строгом, но изрядно помятом плаще, с портфелем на сгибе локтя. Он смотрел поверх полок, не разглядывая книжный пейзаж; он очевидно пришел с определенной целью.
— Господин Павлов! — голос был нетерпелив, но не лишен уважения. — Я по поводу «Двенадцати портретов», о которых мы говорили! Мне звонили, что вы смогли их добыть!
Антон мигом обрел иную осанку: за секунду сбросил роль хранителя в пользу иного ремесла — провидца книг, укротителя коллекционеров. Он коротко кивнул, велел клиенту подождать у прилавка и, не оборачиваясь к Лене, бросил:
— Следите за этим, — кивком указал на ее стопку карточек, — я вернусь через минуту.
Словно по начерченной дорожке, Антон прошел между стеллажей, не останавливаясь ни разу, и, не глядя, снял с верхней полки том, обернутый в светло-серую бумагу. Даже его походка изменилась — уверенная, чуть торжественная, будто шел на сцену.
— Как и обещал, — с легкой церемониальностью он развернул книгу перед клиентом. — «Двенадцать портретов выдающихся врачей Европы», Лейпциг, 1908. Бумага сохранности museum quality. Обратите внимание: владельческая печать доктора Шумахера, личного консультанта герцога Лотарингского.
Клиент, ранее суетливый, замер: держал том двумя руками, почти с благоговением, но тут же начал проверять листы, заглядывать между страницами, искать скрытые пометки.
— Очень достойное состояние, — пробурчал он. — И все-таки цена… Вы же понимаете, что на аукционе это ушло бы дешевле.
Антон молча улыбнулся. Для внешнего наблюдателя улыбка была бы просто вежливым жестом. Лена, уже по первым минутам работы знавшая, что Антон не тратит жесты впустую, почувствовала: сейчас начнется что-то большее, чем обычный торг.
— Возможно, — размеренно начал Антон, подвинув к себе том так, чтобы клиент невольно ослабил хватку. — Но на аукционе вам не расскажут историю этой книги. — Он чуть приподнял обложку, показал надпись карандашом на форзаце. — Видите? Это личная подпись ученицы доктора Вермюля, первой женщины, допущенной к медицинским лекциям в Париже.
Клиент был вынужден признать, что экземпляр и правда особенный. Он пытался еще раз давить на цену — невнятно, почти для порядка, — но Антон смотрел на него с такой безмятежной уверенностью, что вопрос решился без лишних слов.
Когда сделка была завершена, клиент потратил еще минуту на благодарности и попытался выяснить, не поступят ли в ближайшее время какие-нибудь «интересные вещицы по гематологии». Антон, не давая конкретного ответа, пообещал «держать в уме» пожелания, затем мягко подвел посетителя к двери, дождавшись, пока тот покинет пределы магазина.
Все это время Лена следила за происходящим из-за своей конторки, где ее не видно, но откуда все отлично слышно. Она не могла не отметить, как Антон при любом внешнем раздражителе покрывался броней из достоинства и упрямой привязанности к книгам. Он не столько продавал, сколько отпускал их в хорошие руки, удостоверяясь, что нового владельца не подведут ни сердце, ни кошелек.
Когда дверь снова захлопнулась и колокольчик недовольно задребезжал, Антон обернулся к Лене, словно все произошедшее было не более чем минутной паузой в их диалоге.
— Клиенты бывают разные, — тихо прокомментировал он, смахнув невидимую пылинку с лацкана жилета. — Книги всегда одинаковы. Они не терпят суеты.
Он снова стал прежним: хранитель вместо антрепренера, собеседник вместо лектора. Вернувшись к Лениному прилавку, он быстро пробежался взглядом по выстроенным ею карточкам, удовлетворенно кивнул.
— Вижу, у вас получается. — Он снял очки, протер их о край рубашки и добавил: — Не сомневаюсь, к концу недели вы будете разбирать коллекцию быстрее меня.
Лена не стала возражать — она действительно училась на лету и уже начинала подмечать нюансы в организации полок, которых не заметила бы утром. Она отметила для себя, что Антон, отстранившись от внешнего мира, в пространстве магазина всегда будет своим. Так же, как и она сама, хотя бы на несколько летних месяцев.
Антон жестом пригласил её пройти за ним: новая партия поступлений ждала на сортировке, и, судя по сияющему выражению его лица, среди этих книг была минимум одна, ради которой стоило остаться в магазине еще дольше, чем требовал контракт.
К вечеру магазин будто вобрал в себя остатки ласкового июньского денька: по витринам лениво ползли солнечные блики, и даже часы над дверью, похоже, теряли интерес к точности. Стало тише. Сквозь щели в ставнях пробивался густой янтарный луч, затеняя проходы и превращая перегруженные полки в изящные пластические штудии.
Антон молча указал Лене на длинный стол в глубине зала. На столе стоял деревянный ящик, внутри которого вперемешку покоились десятка два старинных томов: кожаные, льняные, с золотым тиснением, с надорванными закладками и даже обитые ситцем, как игрушки из чужого детства. Антон уселся напротив, скрестив руки, и сказал только:
— Вот, эта коллекция пришла на днях. Никто еще не прикасался, кроме меня. — Он задержал взгляд на Лене, чуть смягчаясь. — Доверяю вам разобраться с этим первым. Видно, вы к книгам неравнодушны.
Лена приступила к священнодействию. Она брала том за томом, пробовала вес на ладони, скользила пальцем по гравюрам, вычисляла годы издания по системе, понятной только ей. Некоторые книги пахли темным мёдом, другие — старым сургучом или пересохшей резиной печати. Пары мгновений хватало, чтобы определить: роман этот прожил жизнь на чердаке, а трактат по химии — в коллекции педанта; по уголкам и пятнам на бумаге угадывались все былые комнаты, хозяева и целые города.
Антон поначалу наблюдал, потом занялся своими счетами, но иногда всё же бросал на Лену короткий взгляд — одобрительный, без тени сомнения. Через полчаса он подошел, выложил перед нею новый набор карточек, аккуратную чернильницу и перьевую ручку. Жестом пояснил: доверяет ей заполнение каталога полностью. Лена взяла ручку, ощутив приятную тяжесть — в последний раз что-то подобное она ощущала лет в пятнадцать, с замиранием сердца получив из рук дедушки ключ к ящику с дневниками его молодости.
Она записывала названия, авторов, примечания о состоянии. Кое-где позволяла себе лишнее: оставляла на карточке короткое замечание о подписи на форзаце или личной закладке — чтобы Антон не подумал, будто она упускает такие детали.
К тому времени, как стрелки на часах сдвинулись к семи, магазин затопил мягкий полумрак. Антон закрыл кассу, проверил дверь, вернулся к столу.
— Всё? — спросил он. Лена кивнула.
— Тогда можно идти, — он произнес степенно, не спеша собрать ящик с каталогизированными томами. — Завтра, думаю, вас будет ждать сюрприз на третьей полке у окна. Но это потом.
Лена поблагодарила его и вышла на улицу, где воздух уже пах влажной вечерней травой и чем-то железным — будто только что прошел легкий дождь. Привычный маршрут вел её вдоль зданий университета: на фасадах светились названия факультетов, из открытых окон слышался невнятный гул студенческих голосов, где-то на перекрестке кто-то, смеясь, пел старую песню.
Лена шла медленно, не желая сразу возвращаться в свою небольшую квартиру на окраине. Город теперь воспринимался иначе, словно его улочки стали еще одной библиотекой, где за каждым углом ждала короткая история, а за окнами — люди, полные своих, скрытых между строк сюжетов. В серых многоквартирных домах жили потомки тех, кто когда-то трепетно комментировал новейшие издания, слюнявя химический карандаш в свете керосинки. Таунхаусы “с иголочки” берегли от непогоды степенных отцов семейств и благопристойных дам, в чьих глазах загорался азарт охотника, стоило им увидеть пыльный фолиант с пожелтевшими страницами. Малыш, упоённо шлепающий по луже, мог стать лицом литературы через несколько десятков лет…
Она прислушивалась к шагам по мостовой, к далеким колоколам церкви Святого Флориана, к разговору двух девушек на скамейке у кофейни. Иногда, неосознанно, ловила себя на том, что мысленно сравнивает прохожих с персонажами романов, а названия улиц — с фамилиями старых авторов.
Проходя под фонарями, Лена ощутила: в груди расправляется нечто теплое, почти живое — предвкушение завтрашнего дня, нетерпеливое ожидание новой партии книг, и — пусть даже легкое — чувство принадлежности чему-то настоящему.
Идя домой, она позволила себе маленькую роскошь: не спеша разглядывала витрины, задерживалась у старых афиш, пробовала на вкус каждую мелочь этого вечера, как критик вчитывается в каждую строку.
Только у самой двери в подъезд Лена позволила себе вдохнуть чуть глубже, улыбнуться самой себе — мимолётно, но с удивлением: желание спрятаться за экраном, надежно отгородившись от мира методически выверенной библиографией, её привычный спутник, отступило. Неужели та история наконец ослабила свою хватку?..
Лена скрестила пальцы - суеверие, доставшееся ей от бабушки - и закрыла за собой дверь.
Глава 2
С утра магазин казался не магазином даже, а каким-то странным убежищем: тишина стояла такая, что временами Лену мутило от собственного дыхания. Она методично сортировала карточки, по очереди переплетая их между пальцами, пытаясь раскусить, какую внутреннюю логику вкладывал в систему Павлов. Почерк его был скупой, упрямый; в нем встречались стрелки, сноски, и на полях — едва уловимые личные пометки, словно коды из параллельной жизни. Лена вчитывалась, сравнивала их с реальными полками, подолгу замирала между строк, пока не начинала слышать, как часы отбивают каждые пятнадцать минут.
Иногда она позволяла себе присесть прямо на пол — там, где свет от окна превращал ворс ковра в золотистые полосы. Сидя на корточках, она листала старые инвентарные книги, записывала исправления карандашом, а потом выравнивала ряды томов на нижних полках так, будто каждая книга обязана была стоять идеально в шеренге. Подобная педантичность ее успокаивала: казалось, если собрать этот кавардак в четкую систему, то и внутри станет спокойнее.
В перерыве Лена устроилась за прилавком с чаем и тремя пирожными, купленными накануне. Она достала одно — с лимонной глазурью, самое кислое — и попробовала на зуб, одновременно вычеркивая выполненные задания из списка дел. Из хаоса рождается порядок, и никак иначе. Тишина звенела в ушах. С улицы доносились только отголоски — негромкий смех детей, случайный лай, эхом отскакивающий от стен.
Почти сразу после полудня спокойствие порвалось, будто натянутая веревка. В дверь влетела Надя — не вошла, а именно влетела: как сквозняк, разгоняя книжную пыль. На ней были обтягивающие легинсы цвета фуксии, сверху — растянутая олимпийка, по всему — свежий налет уличного ветра и, кажется, немного чужой парфюмерии. Хоть она и любила укорять подругу за несовременность, сама она тоже застряла где-то в прошлом веке, в восьмидесятых годах. Ей это очень шло – пышная завивка, широкие жесты, резкие контуры, неоново-фиолетовые губы, мгновенно расплывшиеся в яркой улыбке.
— Морозова! — выкрикнула она, будто забыла, что «тишина — тоже часть интерьера». — Ты что, тут ночуешь, что ли? У тебя вид, как у филина в музее!
Лена хотела было ответить, что филины вообще-то ночные, но промолчала, только сдержанно улыбнулась и убрала крошки с платья.
— А ты чего так нарядилась? — спросила она, кивнув на Надины легинсы. — Новый фитнес-пробег устраиваешь?
Надя закатила глаза.
— Во-первых, я выделяюсь из толпы. Во-вторых, надо же быть хоть кому-то в этом городе живым человеком, пока остальные прячутся в подземельях, — она провела ладонью по стеллажу, и снова часть книг отодвинулась назад, нарушая ровный ряд. — Я думала, у тебя каникулы. Ты бы хотя бы иногда вылезала в свет, а не только тут пряталась среди мумий.
Лена с легкой досадой посмотрела на разложенные карточки: Надя всегда вторгалась в идеальный порядок подруги, но ругать за это не хотелось. Как и замечать заботливую тревогу в её голосе.
— Я здесь по делам, — примирительно сказала Лена. — Антон доверил мне разобрать поступление, а у него, я говорила, каждая книга как родная. Если хоть одну не туда поставишь — потом всю жизнь будешь распутывать, как он это сортирует.
Надя фыркнула:
— Скажешь тоже, «по делам». У меня, между прочим, есть подозрение, что ты здесь не просто так. – Надино живое лицо окаменело и приняло серьезный вид, левая рука по-Наполеоновски легла за борт спортивной куртки, а правая поднялась к подбородку – точь-в-точь профессор, которого приглашали читать лекции для старшеклассников, когда они еще учились в школе. Надя тогда фонтанировала мемами с Фрейдом в общем чате, пока Лена усиленно предавалась мечтаниям о победе своего супер-классного Супер-Эго.
Лена закусила губу, с нажимом чиркая на чеке из кондитерской, делая вид, что заполняет карточку. Это был старый спор.
— Ты ошибаешься, мне это не нужно, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Во всяком случае, не так, как тебе.
Надя склонилась над столом, чуть не столкнувшись с Леной лбом:
— Конечно, не нужно! Потому что вместо нормального общения ты заводишь себе воображаемых друзей. Пока все нормальные люди в июне едят мороженое и целуются на закате, ты... — Надя театрально вздохнула. — А кто же тогда меня сделает подружкой невесты, если не ты?
Карандаш прорвал тонкий чек.
— Лучше быть верной бумаге, чем тем, кто испаряется при первом же сквозняке. Ты же знаешь, что все эти твои «живые люди» в реальности совершенно предсказуемы.
— А книги, думаешь, не предсказуемы? — Надя склонила голову на бок. — Откроешь — и сразу понятно, кто кого убил, кто с кем спал, кто от скуки сошел с ума.
Лена машинально разглаживала порванный клочок. Она знала, что Надя говорит с любовью — но от этого слова резали еще глубже.
— Все равно это безопаснее, — упрямо сказала Лена. — Здесь хотя бы ошибки можно перечеркнуть.
— О, значит, ты и ошибки предпочитаешь бумажные? — рассмеялась Надя. — Ладно, не дуйся, я пришла с миром. Кстати, есть планы на вечер?
Лена покачала головой:
— Я хотела бы закончить тут к пяти, потом просто домой.
— Сама видишь, — Надя подняла брови. — У тебя даже вечер пятницы спланирован, как у советской домохозяйки. Ты иногда не думала, что жизнь не всегда укладывается по каталогам? Что-то мне подсказывает: когда-нибудь в твою жизнь ввалится нечто, что не поддается учету.
Лена вежливо улыбнулась — так она улыбалась Антону, когда тот устраивал ей проверку на внимательность.
— Тогда я его аккуратно пронумерую и поставлю на отдельную полку.
— Да, желательно под замок, — буркнула Надя. — Или хотя бы под стекло.
Они помолчали: Надя с интересом разглядывала витрину, будто там могло появиться что-то новое, а Лена в очередной раз проверяла порядок карточек, чтобы занять руки.
— Ладно, — наконец сказала Надя, — не буду мешать твоей великой миссии. Просто хотела напомнить: мы эмансипированные женщины, а не викторианки, горевать по три года не обязаны.
Лена дернулась, будто хотела ответить что-то остроумное, но не нашла слов. Надя подмигнула, чмокнула ее в щеку и выскочила на улицу так же резко, как и как и вошла.
Жалобно звякнул дверной колокольчик, и руки Лены повисли. Внутри стало пусто и гулко. Не выветрились ни шлейф Надиных духов, ни осадок от её слов.
Она вернулась к каталогу, но мысли возвращались к недавнему разговору. Казалось бы — обычная перебранка, каких у них за годы дружбы накопились десятки, но сегодня в этом был странный привкус: как будто кто-то действительно мог ворваться в ее идеально систематизированную жизнь и переписать порядок, не спросив разрешения.
Чушь!
Лена резким движением заправила волосы за уши, открыла записную книжку и начала переписывать инвентарный номер на отдельную карточку. На обратной стороне, едва заметно, она оставила две буквы: «М.Л.» В упорядоченном космосе останется её след.
Старые часы, ровесники Надиных вкусов, мерно отсчитывали время. От вторжения не осталось ни следа, порядок был восстановлен.
На конец рабочего дня Лена оставила самую волнующую часть — пересчёт и перестановку довоенной литературы на дальней полке. Секции были выстроены с такой аккуратностью, что казалось: тронь одну — и вся колонна обвалится. Она ощущала себя гостьей, не хозяйкой. Девушка скользила рукой вдоль корешков, отыскивая сигнатуру, когда услышала скрип. Жалобу перегруженной доски. Сердце ёкнуло – если шкаф рухнет в отсутствие Антона, она вовек не оправдается.
Сдерживая дыхание, Лена с хирургической точностью снимала книги с проседающей полки (ногами их туда запихивали, что ли?) и бережно клала их на пол. Первая жертва – сборник стихотворений в тонкой обложке, самиздат с помятыми страницами, которому не повезло быть прижатым к задней стенке изданием по экспериментальной физике. Вторая – самоучитель по немецкому с поврежденным корешком. Лена отложила пострадавшие книги в сторону и продолжила разбирать полку. Между «Книгой о вкусной и здоровой пище» и «Календарем рабочего» за 1932 год её рука наткнулась на какие-то листы.
«Неужели здесь полностью оторвалась обложка», - неприятное предчувствие скрутило Ленин живот. Она повернулась к свету, пытаясь понять, откуда выпали эти листы.