- -
- 100%
- +
Вдох. Выдох. Сердце замерло и поскакало галопом.
Пожелтевшая бумага была гладкой и приятной на ощупь, явно дорогой. Листы истрепались на сгибах, их явно перечитывали не раз. Четыре листа, четыре письма.
На каждом – женская рука, каллиграфия начала века, аккуратные буквы: "Для А.", "А. лично", "Не отдавать без надобности". Слова звучали повелительно, и перед мысленным взором Лены сразу возник портрет: строгая девушка с идеально прямой спиной, высокий лоб и холодные серые глаза, белая блуза, дорические колонны дворянского гнезда…
Трепетно, едва касаясь бумаги, она провела кончиком пальца по надписи. Руке стало тепло, будто та строгая девушка отложила ручку минуту, а не век, тому назад.
Это вторжение в чужую жизнь. Это хуже, чем подглядывать в замочную скважину. Лена положила письма обратно на полку, заставляя своё сердце биться ровнее, но… Любопытство пересилило. Рука снова взяла письмо. Девушка глубоко вдохнула, будто готовясь к прыжку, и осторожно развернула верхний листок с подписью «Лично».
Внутри – письмо, датированное июнем 1914 года. Текст – ровный, мелкий, на полях мелькают крошечные поправки. Почерк был красив, почти музыкален: где-то игривый, где-то рвущийся вперёд.
"Дорогой мой А.
Ты говорил, что письма – это самый безопасный способ сохранить секрет, но я знаю, что даже бумага когда-нибудь предаст. Я пишу тебе и дрожу от собственной глупости, ведь в этих строках – всё, что мне запрещено. Не смейся: если бы я могла выбрать, я бы встретила твой взгляд не в библиотеке, а в поле, где никого нет и все слова растворяются в воздухе. Ни mama, ни papa, ни Господа. Мне приснился странный, страшный сон. Я воочию видела град Светлоярский, слышала звон колоколов, и я оставила отца и мать, и я звала тебя. Я знала: это свадебный звон, все звонари трудятся ради нас, нужно было лишь до них дойти. Я искала тебя на берегу и в воде, в поле и в лесу, и ты нигде не слышал мой голос, не узнавал мой зов.
Это пустое, и только я увижу тебя, морок этот спадёт; но в разлуке с тобой мучения множатся. Я боюсь, что сон окажется вещим, что ты однажды закроешь книгу и уйдёшь, не попрощавшись, не оставив мне даже утешения знать, куда увезла тебя от меня жестокая железная дорога.
Я пишу, потому что не могу сказать иначе: если кто-то из нас покинет город, мне нечем будет дышать. Грешников сбивают с ног жестокие ветры, но я с радостью их выбираю. Когда ты спрашиваешь, почему я все время смотрю на часы, знай: я считаю минуты до нашей следующей пятницы. Это глупо, но я оставила между страниц твоей книги записку, хотя знаю, что ты найдешь её и посмеёшься. Если что-то случится, и ты не придешь – обещай, что не перестанешь меня помнить.
До встречи на закате.
Элиза."
Лена дочитала письмо, держа его двумя руками, будто оно может разлететься, если ослабить хватку. Сердце сжалось в груди. Таинство – вот к чему она прикоснулась.
Лена поднесла письмо к носу и вдохнула запах старой бумаги, чуть пряный, с ноткой чего-то смолистого. Провела пальцем по каллиграфии, пытаясь представить себе, как выводилась каждая буква. Здесь Элиза посадила кляксу – от нее остался расплывчатый след. Здесь упала слеза. Здесь чьи-то руки теребили листок, краешек порвался. Она больше не замечала ни часов, ни суеты снаружи: весь мир сжался до размеров этой записки.
Может быть, Элиза так и не передала это письмо адресату. Может быть, оно и предназначалось не для чужих, а только для самой себя – или, теперь, для Лены. Может…
Девушка покачала головой. Ей надо было остановиться. Любопытная Варвара лезла не в своё дело. Не она ли сегодня сердилась на подругу за непрошенное вторжение в свою личную жизнь?
«Она ведь все равно ничего уже не узнает,» –промурлыкал голос соблазна.
Лена уселась рядом со сложенными раннесоветскими изданиями. Холодно смотрели портреты Ленина с обложек. Живым теплом дышали письма.
Только когда за окнами потемнело, она заметила, что прошло два часа. Ноги затекли, и она поморщилась, поднимаясь с дощатого пола. Руки потянулись к полке – поступить по совести, притвориться, что она ничего не видела. Несколько секунд Лена колебалась.
В магазине снова воцарилась привычная тишина, но теперь она звучала как-то иначе. Лена больше не была гостью. Она вспомнила Надины слова и улыбнулась: ей действительно ничего подобного больше не было нужно.