Идеалистки. 1905

Январь 1905 г. Первое воскресенье в институте. Предсказание поэта

В институт мы приехали утром 8-го числа. В этот раз впереди оказалось два свободных дня, обрадовавших многих девочек и девушек – сколько времени, чтобы обсудить все, переговорить, кто как провел каникулы!

Мне было жаль расставаться с Мишей, но уже знакомые песочные стены заставили вспомнить о другом. Скоро я увижу Милю и узнаю, как обстоят ее личные дела. Полна ли она по-прежнему решимости выйти замуж за старшего сына Ланевских? Или же вдруг у них что-то разладилось?

То, что обсуждали перед нашим отъездом родители, в дороге мало волновало меня. Забастовки и для меня тоже касались только заводов и фабрик, а о работающих там людях я знала еще меньше, чем о крестьянах. С деревенскими-то жителями я еще должна была соприкасаться как будущая «прогрессивная» помещица! Конечно, в газетах можно было вычитать какие-то общеизвестные вопросы вроде восьмичасового рабочего дня – но такое чтение вовсе не приближало этот промышленный «Питер» к нашему светскому Петербургу… «Нашему»! А ведь на самом деле я еще не знала, удастся ли мне когда-нибудь назвать этот город своим по праву…

В самом же центре меня поразило, что мы дорогой почему-то встречали много военных и полицейских. Часто видели, как они о чем-то между собой переговариваются… Едва взглянув на всю эту стражу, можно было сразу понять, что они готовятся не чествовать героев войны или встречать приехавших с официальным визитом европейских монарших особ… И вообще никто из них не ждет ничего хорошего.

Нечего было и думать, чтобы война заканчивалась после сдачи Порт-Артура. Но чего же могла опасаться столица? Что могло произойти на святочных неделях? Предпочитая приключенческие романы «скучным» взрослым газетам, я вновь представляла себе не заводскую забастовку, а дворцовый заговор или диверсию японских шпионов…

* * *

…Институт показался мне таким же, каким всегда и встречал нас в дни приезда с каникул раньше. Заставляющим попеременно то мечтать о выпуске, то опасаться расставания с подругами… Скрашивающим начало учебы свежими воспоминаниями о домашних праздниках. Но все так же мало касались его любые уличные треволнения! И поэтому в тот день я еще не догадалась расспросить заранее одноклассниц-петербурженок, вспоминая лишь о таких же провинциалках, как я… И, даже простившись с младшей сестрой и побежав к Миле, я не вспомнила о том, что, оставаясь на каникулах у Ланевских, она как раз оставалась в столице!

Слишком много всего случилось у меня самой дома, слишком многое происходило теперь и в ее жизни… Я догадывалась, что близкое знакомство с княжеским семейством окажется не самым радужным – но не ожидала увидеть маленькую баронессу такой негодующей.

- Что случилось? – спросила я, - Кто же так огорчил тебя? Наталья Сергеевна? Или Нонна?

Мне было больше некого «подозревать» в той семье, но Вальтер выпалила:

- О, эти мужчины… Их без присмотра просто нельзя оставлять! Все одно – что старый, что малый…

- Да кто там малый-то? Марк? Ведь не твой же Андрей Юрьевич? У него самого трое детей…

- Вот и я ему все о том же говорила… что о детях надо думать…

Оказалось, что за два дня до нашего съезда братья Ланевские, раззадорившись, устроили «шуточный» поединок на шпагах – и старший, Андрей Юрьевич, был ранен… Опасности для жизни вовсе не оказалось – но нужно было лежать несколько дней в постели, и еще дольше не выходить на службу. Но в полку все равно требовали выйти как можно скорее – «в связи с положением в городе». Конечно, Миля ухаживала за возлюбленным вместе с его сестрами, хоть и упрекала его за легкомыслие. Зато княгиня, сперва и впрямь бывшая не в восторге от не самой знатной и богатой будущей невестки, теперь оценила ее «разумность» и «серьезность»...

- А Юрий Николаевич?

- Да тоже все не «camme it fault»… Ходил на какой-то прием со своими приятелями - я не поняла, почему, но это и княгине, и Andre очень не нравилось… Они все спрашивали «разве эти банкеты вновь разрешили?» и ссорились. Тот спросил у Натальи Сергеевны, не ревнует ли она – а сын тут напомнил – знаешь же? Фразу Чехова про жену-изменщицу и Отечество… Вот князь и рассердился, кричал, что если бы не родство – вызвал бы… А Andre возражал, что именно отцу следовало бы считать дуэли предрассудком, если уж быть последовательным… Неловко было присутствовать при всех этих ссорах, и я их так толком и не поняла…

И мне тоже эти ссоры в тот день еще казались непонятными… Но и с самого лето в Солнечном я помнила, каким одиноким среди своих родных был Андрей Юрьевич. Вот только раньше все мои новые знакомые были как будто настроены в первую очередь против княгини со старшей дочерью, а тут находились разногласия уже между сыном и отцом…

- У нас и самих обед торжественный был… Не знаю, что может быть плохого в еще одном приглашении? И бал в Новый год устроили… Знаешь, Ланевские всегда по традиции дают «цветные» сезонные балы! Этот белоснежно-серебряный, с декорациями зимнего леса…

Я поняла, что подруга тоже не прошла мимо подготовки этого торжества, и что занималась им наверняка женская половина семейства… Так что если молодой князь считал неуместным устраивать балы в военное время – ему стоило бы спорить не с отцом, а с матерью и сестрами…

- У наших младших мальчиков своя компания… У Али и Лены кузины и великосветские подружки не из института – они нас всех знакомили… А все вместе еще балет смотрели в Мариинском…Но главное, что малыши меня приняли, похоже… А у тебя?

Она все-таки смогла выведать все, что было у нас в доме на каникулах. И ужаснулась, услышав, как равнодушно относится теперь к возвращению Арсения Аделаида Николаевна.

- У меня-то самой, слава Богу, ни жениха, ни брата на войне нет, - говорила она, - но если бы мы были в том же положении, что и твоя семья, Женя… Да мама только бы и думала о том, как бы сын вернулся… Пожалуй, даже сообщению о смерти не поверила бы сама!

…Разве же можно было сомневаться в том, что Вальтер меня поймет?

Пока не начались уроки, мы должны были опять заниматься шитьем и вышиванием «в пользу фронта и раненых». И за этой работой все так же обсуждали прошедшие семейные праздники, описывали увиденные спектакли, делились домашними гостинцами… Посмеиваясь, пересказывали подсмотренные у горничных гадания «на суженого»… Словно вновь возвращались в детство - и завидовали взрослым, для которых бальный сезон еще не должен был закончиться.

* * *

Праздничное настроение не спешило покидать наши дортуары и на следующий день – как вдруг мы поняли, что на улице гремят вовсе не последние святочные гуляния… Слышали и отчаянные крики, и топот лошадей, и звон разбитого стекла… Потом поняли, что грохотали и выстрелы. Но увидеть своими глазами никто еще ничего не успел до того, как дежурившая в тот день Звонарева велела отойти от окон…

Для института, где, как раньше казалось, расписаны на много лет вперед все минуты и секунды, весь этот день оказался сумасшедшим.

…А со стороны? Мог ли кому-то наш «песочный замок» показаться островком спокойствия, оттого что у нас внутри, конечно, не стреляли, не били стекол и не строили баррикад?

Чего же теперь ждали все девочки и их наставницы, толпившиеся в полутемных коридорах? Мне вспоминалось, как «седьмушками» мы ночью тайно «дежурили» тут, приняв вызов Цесаркиной – какими мы были смешными! Как не одна из нас рисовала после уроков отца Иоанна Ноев ковчег, «расставляя» на палубах пары экзотических животных – а теперь сам наш институт походил на такой ковчег… Как мы пережили не так давно наводнение – и каким пустячным оно казалось теперь!

Я вспомнила вчерашние городские улицы – и поняла, что вся эта усиленная охрана была прологом к дню сегодняшнему… Но чего же боятся внутри у нас? Почему так растеряны провинциалки и взволнованы петербурженки? Что они представляют себе, слыша от классных дам найденное на скорую руку: «В городе сейчас беспорядки»? Только ли беспокоятся из-за родных? Или… Да разве нам самим может что-то угрожать так далеко и высоко - на четвертом этаже? Но от кого же?

Только тут я и вспомнила, что, если Миля тоже оставалась на каникулах в Петербурге, она наверняка что-то могла знать! Андрея Юрьевича вызывали на службу как раз из-за «положения в городе»!

- Ты… понимаешь? – только и спросила я, выразительно посмотрев то на одну, то на другую «столичную» одноклассницу, и лучшая подруга тотчас же кивнула… Но каким же тяжким было это понимание!

- Я, конечно… не совсем… интересовалась…

Лишь теперь мне понятно, почему эти сказанные полушепотом слова так не понравились Ладыжинской, тотчас же переместившейся ближе к нам.

- Andre больше знает, - продолжала искать слова Миля, - как и его отец… Но подумать только! Я же ведь еще вчера на них злилась… Из-за того поединка! А сейчас радуюсь, что так вышло… И что он дома…

- Дома! У маменьки и папеньки под крылышком! – резко перебила Юля, - Конечно! Ведь весь мир против твоего бедненького разлюбезного Andre!

- Нет.. Я не то…

- Что «не то»?

- А что тебя-то не устраивает?

- То, что твой жених служит в гвардии, как я поняла? И теперь…

- Кавалергарды, - подтвердила Миля, - а что гвардия?

- А то, что стыдно «не интересоваться», в чем состоит служба твоего жениха! Andre опасно идти! А ты думала, каково будет… принимать руку и сердце, когда та рука… в чужой крови?

- В… крови? Но разве же мне хочется… чтобы там, на улице… убивали?

- Да о чем вы все говорите-то? Кого убивали? – не выдержала я, по-прежнему мало понимая спорящих одноклассниц.

…«Беспорядки», о которых говорили старшие, еще представлялись мне картинами из почитанных исторических романов, а этот разговор – точно разыгранной пьесой. Как же я сожалела порой раньше, что живу в «слишком спокойное», а значит, «неинтересное» время! И вот, на наших глазах, оно становится «интересным» - только мы не можем листать полюбившиеся страницы, полулежа на садовых качелях, как не можем и сами выбирать между «галеркой» и «партером». Их попросту нет у этой «сцены», на которую нас вытолкнули неведомые драматурги, не спросив нашего желания.

Хорошо ли я знала тогда Андрея Юрьевича? Нет, конечно – этого никак нельзя было сказать после одних–единственных каникул в усадьбе его родителей. Но даже если бы наше знакомство не должно было вскоре стать близким из-за Мили – он оставался бы живым человеком. И таким же живым был, конечно, и тот неизвестный, в чьей пролитой крови готовы были упрекнуть возлюбленного подруги…

…Как же я гордилась когда-то сперва «мальчишескими» играми и занятиями, потом своей начитанностью и знанием естественных наук, а еще позже – мечтой о «прогрессивном» поместье!.. С каким негодованием отвергала упреки в «институтском незнании настоящей жизни» - и что же теперь? Неужели наши критики оказывались правы и мимо нас все же проходило много важного? Неужели я осталась чужда городу, в котором прожила несколько лет – если не представляю, чем он жил последние недели?

…Разумеется, никто из нас не остался прежним, пережив тот год. Не раз мне придется осознать свою политическую неграмотность - и все равно порой воображать, что именно я лучше всех знаю, «что есть истина»… Когда окружающие словно вновь будут играть какие-то роли, не понимая, что все происходит по-настоящему, мне будет хотеться встряхнуть каждого и прикрикнуть – осознает ли он, что делает? Но… Нет, пожалуй, только к лучшему, что я могла так мало!

- Да это же война! Самая настоящая! – доносились до меня разговоры незнакомых воспитанниц-петербурженок.

- Как – война? Разве же это возможно, mesdames? Не в Маньчжурии, а тут, у нас? В столице?

- Да, тут! И не с японцами, а со своими же…

«Кто же эти «свои»? – я не рассуждала о классах и сословиях, а поняла последнюю фразу буквально – и она стала только страшнее… «Неужели и мы окажемся врагами друг для друга?»

- Нас ведь учат, как оказывать первую помощь… Мы бы не были бесполезными… ни для кого, так ведь, mesdames?

- Да это и сейчас следовало бы делать, а не отсиживаться тут без толку! Ведь наверняка там есть раненые!

«Помогать раненым… Да, наверное… Нет, это единственно верное – помогать раненым, кем бы они не были! Но никто нас не пустит на улицу! Как меня никто не отпустил бы на фронт в ноябре!»

- Ты спрашивала про то, что… может случиться в городе? – выступила тут Лиза Русакова, - На улицах? Это я знаю… Но… Возможно, я бы могла объяснить… вам всем, если бы не…

- Если бы не боялась? – подскочила Ладыжинская.

- Да! Но я же не классных дам боюсь… Мне разочаровываться не хочется ни в ком! Знали бы вы, mesdames, в скольких знакомых мне пришлось разочароваться за эти каникулы!

«Что ж… За каникулы и мне было в ком разочароваться! – подумала я, - Но что имеет в виду Лиза? Вот наши столичные жительницы… Они явно знают больше…Похоже, они весь город рассматривают как-то цельно – и им как будто есть дело до ВСЕГО…».

* * *

Позже нас все-таки развели опять по дортуарам, решив, что «все успокоилось». Окна по-прежнему были запретны, и все-таки, когда мы услышали совсем близко от нас выстрел, а затем чей-то крик, все прильнули к подоконнику и увидели мужчину средних лет, неподвижно лежащего на мостовой, и даже смогли разглядеть несколько темных пятен у самой его головы и кипы разбросанных вокруг бумажек…

Через несколько минут к нему уже бежали какие-то люди из нашего института, все больше жильцы полуподвального этажа. И в бывшем среди этой толпы нашем ровеснике все мы сразу же узнали Пашу Карцева. Больше всех, конечно, заволновалась Русакова, которая сразу же побежала вниз. Тем временем во дворе раненого подняли и понесли куда-то…

Только когда нас уже заставляли укладываться спать, Лиза вернулась подавленной и произнесла:

- Увы, mesdames, эта беда нас все же не обошла… Он умер.

- Что? Кто? Это кто умер? Что случилось?

- А вы не узнали? Хотя… Это же Карцев, отец Паши… Сама я сейчас ничего не понимаю. Там старшие все по-разному говорят – одни, что просто недоразумение вышло, другие – мол, слишком подозрительно… Зачем только он вышел теперь на улицу?!?

Мы были потрясены. Как будто уже успокоились, а в это время на улице, оказывается, еще легко можно было погибнуть… Теперь уже казались глупыми все наши дневные споры и страхи. Ведь у нас-то внутри было все в порядке…

А еще… ведь для многих из нас это была первая смерть, свидетелями которой мы почти что оказались сами. А кто повинен в ней и почему – узнаем ли мы когда-нибудь?

Конечно, потрясены будем не только мы, а и весь институт. Старший Карцев по своей работе секретаря не имел отношения к самим воспитанницам, да и в причине его смерти Анненкова, естественно, увидит нечто «скандальное». Никто не обяжет нас присутствовать при отпевании, а все необходимые ритуалы велено будет «справить» как можно незаметнее для нас. Конечно, Лиза будет всей душой стремиться к другу, и мысленно сразу станет подбирать его родным места для службы у ее отца, если им придется оставить институт… Но и мы не останемся безразличны.

… Пока все стали молча наводить порядок в дортуаре. Томик стихов Лермонтова валялся раскрытым на полу, мы подняли его и обомлели, прочитав:

…Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет…

* * *

Стоит ли много говорить о той первой ночи после воскресенья? Разве мы могли спокойно уснуть, едва не оказавшись свидетелями убийства? И могли не видеть во сне кровавых пятен на снегу?

Выходит, началась и другая война – рядом с нами, на столичных улицах? Между с в о и м и? Но кто же должен был быть нам сегодня «своим»? Карцев-старший, служивший в нашем институте? Или молодой князь Андрей Юрьевич – тоже отец семейства, который, если бы ему пришлось выйти на службу… Отдал бы он убийственный приказ подчиненным? Или еще раньше оказался бы сам жертвой озлобленной толпы? Нет, тысячу раз права Миля, радующаяся теперь тому глупому поединку! А я… Неужели и я должна радоваться тому, что Арсений сейчас на японском фронте?

…Вновь я вспомнила и разницу между нами, недоумевающими провинциалками и петербурженками, знавшими куда больше… Теперь я тоже чувствовала этот сковывающий липкий страх – отнюдь не за себя! У каждой столичной одноклассницы могли быть родные и знакомые по обе стороны... А если и не оказалось причастных к самим вчерашним событиям, что-то о них непременно подумали! И всем нам - о чем еще днем говорила Русакова – «не хотелось ни в ком разочаровываться»! Право же – все ли могли быть уверены в своих близких? Все ли могли знать, что и наше потрясение, и наше сочувствие неизвестным пострадавшим будет принято? Что взрослый собеседник – родственник ли, учитель или классная дама – не станет злиться на нас за то, что мы «не тем забиваем головы»? Не начнет утверждать, что в того, кто показался подозрительным, стрелять можно и нужно? Или наоборот – не будет упрекать нас в пресловутом «незнании настоящей жизни» и непонимании того, «что творится»? Не будет обвинять нас в нашей безопасности и «сытости», во имя которых происходит все дурное? И еще – не попытается побыстрее прекратить разговор, прикидываясь добреньким, но оставаясь равнодушным?

…По обрывкам каких-то взрослых фраз нам удавалось узнать о том, что происходило в эти январские дни в столице, и я порой слышала разговоры все те же более осведомленных одноклассниц-петербурженок о том, кто виновен в расстреле демонстраций, и хотел ли именно такого устроитель злополучного шествия Гапон… А я только тогда и услышала впервые эту фамилию. И понимала, почему эти разговоры ведутся так осторожно… Те «разочарования» в любимых наставницах, которых боялись больше формальных наказаний.

* * *

Так начался для нас тот год совершенно другой жизни. Год, в который не раз приходилось по-новому смотреть на самые неожиданные вещи…

Вот, например – часто ли мы представляли себе, как всего за какие-нибудь пятьдесят лет до нас наши сверстницы готовили уроки при свечах? Для нас ведь тогда уже и электричество было неотъемлемой частью технического прогресса, а не малопонятной диковинкой с физических уроков… А воспоминания о «ледяной воде с корочкой сверху» для умывания давно уходили в легенды. Нас тоже стремились закалять, но ведь современный водопровод в наших умывальных уже имелся! Мы учились в начале нашего двадцатого века – «цивилизованного», каким его все называли. Читали в умных книгах разные научно-технические прогнозы, вроде путешествий на другие планеты и избавления от всех известных болезней…

Но вот… Вот эта самая ледяная вода для умывания. Вот те самые свечи для повторения уроков по вечерам… Ведь оказывалось, что не только бастовали фабрики и заводы – не работали и городские службы.

Теперь я уже никак не могла думать, что мне не должно быть никакого дела до заводских забастовок. Осталось ли еще что-то на свете, до чего не должно быть дела нам?

…Мы замечали перемены в нашем быте – и все же стыдились жаловаться на трудности. Еще бы! Нелепо сожалеть о холодной воде, когда, оказывается, прямо под нашими окнами могут убить человека… Да когда еще «Лермонтов» открылся на таком ужасном предсказании! Все были уверены, что в нем говорится о нас…

* * *

Все так же, по обрывкам чужих разговоров мне вновь, как и на каникулах, открылся целый новый мир, который я прежде не замечала… Целый город, существовавший на том же месте, что и наш благородно-сказочный Петербург… Город тех, кто «отходил» на зимние заработки и из «нашей» деревни. Кто знает, не пострадал ли в воскресенье кто-нибудь из наших земляков?

Наша первая ученица, конечно, лучше всех знала этот мир, завладевавший теперь мыслями многих. И волновалась не только из-за Карцевых…

- Вашим-то людям, конечно, протестовать не с чего! – говорили ей, - Твоего отца уж точно не в чем упрекать!

- Упрекать-то не в чем… И мы ведь убеждали всех, кого только знаем, оставаться дома в воскресенье! Но ведь у каждого мог найтись кто-то близкий, кого мы не знаем! И если вот этот кто-то решил во что бы то ни стало пойти на демонстрацию… И его пришлось бы выручать, рискуя собой! Нет! Ведь прекрасно понимаю, что мое… наше дело и теперь – учиться! Но всегда находилось, чем утешиться, если что-то пропускаю за пределами института! А теперь как будто и дома надо быть, и на фабриках, и в Аркадьино! А приемные дни наверняка отменят! А такиеписьма… наверняка не пропустят!

«Да даже если бы наши письма родным не проверяли! – подумала я, - Стоит ли писать родителям о том, что происходит в Петербурге? Нет, наверняка, они уже знают – как знали о забастовках… И наверное, хорошо, что решились повезти нас… Повремени мы день-другой – и не добраться бы до института! Но… наверняка надо подтвердить, что сами мы в безопасности!»

На самом деле, я уже не могла быть уверена ни в чем… Но, в отличие от Лизы, опасалась, чтобы Аделаида Николаевна не запаниковала и не решила срочно забрать нас домой, не дожидаясь выпуска.

* * *

…И все же у большей части наших институток не было ни родных среди промышленников, ни знакомых среди рабочих – а были офицеры и юнкера. И никакие столичные новости не могли заставить нас забыть о продолжающейся войне с Японией.

По-прежнему мы всей душой желали победы своим отцам, братьям и любимым – и в то же время знали, что ни в чем не упрекнем их, случись им вернуться побежденными. Но этого поражения из нас никто не желал… А скольким петербурженкам довелось на каникулах слышать возмутительные для нас речи о «пользе» поражения России для внутренней политики! Как будто поражению дипломатическому не предшествуют проигранные сражения с сотнями новых жертв!

Для меня даже слова нашего циничного соседа Пахомова казались теперь достойнее… И разве они не были хотя бы отчасти справедливы? Любой из нас доводилось встречать пустых людей, вовсе не заслуживавших никаких дворянских привилегий…

* * *

…Да, внешнюю политику нельзя было все же не объединять с внутренней, а Нева и далекая Ляохэ словно впадали для нас друг в друга.

Из-за той же «закрытости» института мы, конечно, отличались от гимназисток. Очень мало понимали тогда, что в действительности происходило в нашей стране и не могли иметь «взрослых» убеждений по поводу того, как все «должно быть». Вряд ли большинство из нас могло отнести себя к какому-то определенному политическому «лагерю» - да и не знали мы толком, какие лагеря вообще существуют в наше время. Но уже на каникулах слишком многие поняли, что даже в одной семье может не быть согласия – как у тех же Ланевских…

Все чувствовали, что назревают какие-то грандиозные перемены – и они уже отражаются на нашей жизни.

…Еще недавно всем показалось бы, что политика – это слово откуда-то из учебника истории, то, что делали и делают монархи и их приближенные... Или то, о чем пишут на самых скучных страницах взрослых газет! Оказалось, что мало с кем говорили об этих серьезных вещах дома… Но нет, все же наша аполитичность оказалась далека и до идейного монархизма! Возможно, устои нашего государства из «православия – самодержавия – народности» казались начальству слишком непоколебимыми, чтобы твердить нам о них все усерднее? Или мы считались преданными престолу просто потому, что были «благородными девицами» от рождения? Да только никто не усомнится, например, в происхождении того же «старшего» князя Юрия Николаевича! А он бывал на банкетах, где, оказывается, не столько ели, сколько говорили речи о необходимости ограничить самодержавие… Вот почему эти приглашения так не нравились его домашним! Но если можно было устраивать такие банкеты – значит, у него много единомышленников среди знати! И происхождение ничего не гарантирует… или в самом деле не обязывает ни к чему?

…Теперь мне кажется, что любые рассуждения о «престоле» или «династии» - и даже сама императорская семья – были прежде для многих из нас частью не политической, а придворной жизни, какого-то церемониала… Мечта? Игра? Или лишь «осколок» прошлого, к которому принадлежали наши «кисейные барышни» и которому нет места в мире «современных» и «прогрессивных» людей?

Еще недавно эти «миры» и мне казались несовместимыми. Я не задумывалась о своем дворянстве как о какой-то политической привилегии – но представляла себя в будущем за любимыми занятиями, а не пустыми «светскими» беседами. Но как же изменила меня поездка в Аркадьино! Я увидела в домашнем усадебном хозяйстве не ограничение, а применение своих знаний. Поняла его по-отцовски как «очаг культуры»…

Да! Все же и моя реальная девичья, и желанная будущая жизнь протекала в дворянской среде, где как-то находилось место и старому, и новому… И можно ли было теперь надеяться, что такие на первый взгляд далекие «политические события» не разрушат эту среду? Разве могли бы мы существовать вне ее? Разве удалось бы не отказываться от своих планов? Но… Имеем ли мы право беспокоиться о нашем «личном» будущем? Не эгоистично ли это?