Обитель лжи и секретов

Иллюстрация на обложке сentaurеa

© Щедрина М., 2025

© Оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2026

Пролог

Тьма окутывала маленький город тяжелым всепоглощающим одеялом. Зимняя ночь накрыла невысокие многоэтажные дома, пробежалась по неподвижным машинам костлявыми пальцами холода. Почти пустые улицы освещали лишь мягкий недавно выпавший снег и тусклое сияние лампочек в окнах квартир и витринах магазинов. Десятое февраля, два часа ночи – в такое время жители городка предпочитают не появляться на улицах, которые и в дневное время никто не смог бы назвать спокойными и безопасными.

В половине третьего ночи в тени одного из серых пятиэтажных домов остановилось, тихо зашуршав шинами, небольшое черное такси. Водитель хотел подъехать к фонарю, единственному в районе освещавшему теплыми желтыми лучами небольшой двор, однако пассажир резким напряженным голосом сообщил, что хотел бы покинуть автомобиль в тени. Таксисту оставалось лишь пожать плечами и исполнить волю клиента. Он устал, хотел спать, и ему было абсолютно безразлично, где высадить нервного паренька лет двадцати. Лишь бы мальчишка заплатил и дал возможность отправиться домой.

Не успела машина остановиться, а парень уже бросил в сторону таксиста смятые купюры – явно в несколько раз больше, чем стоил проезд, – и быстрее тени выскочил за дверь.

Он стоял в темноте до тех пор, пока такси не уехало, и пытался хоть как-то замедлить биение своего сердца, пустившегося в мрачный танец от страха. Пальцы парня дрожали, когда он натягивал на голову капюшон куртки, изо всех сил пытаясь скрыть под ним свое лицо. Спустя несколько минут борьбы неуклюжих пальцев с тканью он понял, что этого недостаточно, и поднял темный шарф как можно выше, пряча рот и нос.

«Он меня не узнает, – мысленно успокаивал себя парень. – Прошло семь чертовых лет. Он не должен узнать».

Ему не удалось обмануть самого себя глупыми надеждами, но хотя бы появились силы сдвинуться с места. Сначала мелкими медленными шажками, а затем почти бегом парень кинулся к одному из подъездов дома.

Асфальт покрывал тонкий слой льда, и в темноте бегущий прохожий рисковал что-нибудь себе сломать, но парню повезло, он успешно достиг железной двери, покрытой толстым слоем краски. Остановка, отдышка. Его не узнают. Он почти добрался. Глубокий вдох.

Парень вытащил из кармана ключи и приложил один из них, магнитный, к домофону. Открыл дверь, вбежал в темный подъезд, резко пахнущий моющими средствами. Снова остановка. Он почти в квартире. Все будет нормально. Он взбежал по лестнице на один этаж и собрался идти дальше. Быстрые шаги отзывались в пустом подъезде слишком громким стуком, похожим на выстрелы. Дыхание вырывалось из легких резкими хрипами.

Он успел пройти половину лестницы, ведущей на следующий этаж, когда почувствовал, что на его плечо опустилась чья-то рука. Парень вздрогнул и дернулся, пытаясь вырваться. Ладонь сжала его плечо так крепко, что наверняка оставила синяк даже через толстый слой ткани куртки и толстовки под ней.

Парень замер. Так его мог схватить только один человек…

I. Незнакомец

Его зовут Денис Кирсанов. Больше ничего о поступившем к нам парне сказать было нельзя. Даже вопрос, который всегда интересует наших медсестер – симпатичный новенький пациент или нет, – оставался без ответа: черты лица парня с трудом угадывались под безобразными ранами. Бледный как смерть, с налипшими на высокий лоб прядями каштановых волос, весь перепачканный собственной кровью, он выглядел жалко.

Впрочем, это не мешало мне разглядывать незнакомца с сомнением и почти с любопытством.

– Его что, по ошибке в мясорубку бросили? – поинтересовалась я, повернувшись к Тимофею.

Этот парень был вполне себе цел и невредим, хотя бледный, даже желтоватый оттенок кожи мало отличал его от лежащего передо мной раненого. Мой лучший друг, гордо именующий себя врачом, не выносит вида крови. И сейчас вид у Тимофея был такой, словно его должно вот-вот стошнить.

– Если бы его бросили куда-то по ошибке, то успели бы вытащить, а не стали бы доводить до такого состояния, – сдавленно, но все же поддерживая мою иронию, ответил парень.

В руках у него была карта вызова, где, собственно, и значилось, что нашего нового пациента зовут Денис. Его имя и местоположение сообщили анонимно по телефону, даже документов при раненом не было.

– Василиса, ты стоять будешь, пока твой пациент тут все окончательно кровью не перепачкает? – прогремел у меня над головой недовольный голос. – У нас тут больница, а не проходной двор, здесь в том числе и дети есть!

Я не стала напоминать высказавшей все это Екатерине Алексеевне, заведующей отделением «Скорой помощи» в нашей больнице, что это место – как раз самый что ни на есть настоящий проходной двор. Вместо этого я просто обернулась к рассерженной женщине и спокойно ответила:

– И куда мне его везти? Мы даже не знаем, кто он. А следовательно, не знаем, и как его лечить. Может, он вообще простой смертный, и позвонили нам по ошибке.

Екатерина вздохнула. Приемная нашей славной БСМП № 2, как всегда, была переполнена, люди негодовали или пытались выяснить, что с их родственниками. А тут еще я со своими вопросами, иронией и непонятными парнями с ножевыми ранениями. Что ж, ее можно понять, поэтому на ее недовольные реплики я обычно не обижаюсь.

– Куда-нибудь, – спустя несколько секунд с еще заметно сквозящим раздражением в голосе выдала исчерпывающий ответ Екатерина. – В любую палату или смотровую, потом разберемся. Зашей глубокие порезы, приведи его в чувство и приходи за следующими. Сейчас некогда возиться с безымянными бомжами.

Я перевела взгляд на парня. Да, нельзя было сказать, симпатичный он или нет, даже определить его возраст, хотя он наверняка примерно мой ровесник. Но на бомжа он точно не походил. Может, я не дочь миллионера и не стилист, но по одежде и ботинкам можно было запросто понять, что их хозяин не беден. У этого Дениса, кем бы он ни был, явно хватало денег на дорогие тряпки. Жаль только, от ножей неизвестных в темном подъезде деньги его не уберегли.

Кто же он все-таки такой и кто напал на него?

– Да что с тобой сегодня, Серова?!

Еще один раздраженный оклик Екатерины резко выдернул меня из омута собственных вопросов. Не говоря женщине ни слова, я повернулась к Тимофею.

– Поехали в любую свободную палату. Нужно заняться его ранами, пока он до смерти не истек кровью.

Часовая стрелка больших круглых часов едва успела дотянуться до черной шестерки. Начиналось утро десятого февраля. В столь ранний час любая больница наверняка пустует, но, если ты работаешь в единственном в своем роде медицинском учреждении, следует ожидать, что оно будет переполнено в любое время. Мы с Тимофеем к этому готовы не были, все палаты, в том числе операционные и перевязочные, оказались забиты. Все, кроме одной, но этому мы отнюдь не радовались.

Палата № 4 встретила меня и моего друга почти родными стенами, выкрашенными светлой бежевой краской, белым кафелем на полу и огромным окном, скрытым за жалюзи мягкого персикового оттенка. Как и во всей больнице, нос здесь приятно щекотали запах хлорки и аромат кофе. Было бы довольно уютно, если бы не одно но.

Сейчас это самое «но», представляющее собой шестидесятилетнего мрачного мужчину с длинными черными волосами и фамилией Змеев, безмятежно посапывало во сне. На белой постели даже в полумраке ясно выделялись его смуглые руки, голова… и длинный темный чешуйчатый хвост, кольцами змеящийся из-под одеяла до самого пола.

Мне всегда было интересно, что сказали бы обычные врачи-люди, посмотрев на некоторых наших пациентов. И сказали бы они хоть что-нибудь или сразу получили бы инфаркт?

– Он спит, – прошептала я, опасливо поглядывая в сторону храпящего Змеева. – Если повезет, мы сделаем все до того, как он проснется.

Тимофей молча кивнул и, стараясь везти кровать с раненым как можно тише, подкатил ее на свободное место.

Змеев – тот, кого простые смертные назвали бы именем знаменитого героя русских народных сказок Змеем Горынычем. На самом деле от этого персонажа у мужчины лишь фамилия. По своему виду Змеев – аспид, человек-ящер, который отличается обилием чешуи на теле, способностью дышать огнем и просто невыносимо вздорным характером. Из-за последнего все мы порядком настрадались.

Я устроилась на должность врача совсем недавно, какие-то несколько недель назад, и Змеев стал моим первым пациентом – съел или выпил в новогодние праздники что-то не то и получил тяжелую аллергию. По этой причине аспид начал задыхаться, а его смертоносные когти – отслаиваться. Мало того что после праздников ухаживать за существом, больше похожим на гремучую смесь человека и крокодила, – малоприятное занятие, так еще Змеева не устраивало буквально все. Слишком молодой лечащий врач («Так еще и девушка!»), слишком маленькая палата, слишком вонючее лекарство, слишком плохое обслуживание. Он придирался буквально ко всему, вынося мозг мне, Екатерине и нашему главврачу Герману. На исходе третьего дня пребывания Змеева в больнице Тимофей предложил задушить его во сне. Мне пришлось приложить всю силу воли, чтобы отказаться от этой идеи.

Вполне логично, что, увидев, как прямо в его палате мы зашиваем ножевые раны какому-то мальчишке, Змеев придет в ярость и закатит очередной скандал. Поэтому мы с Тимофеем больше всего хотели побыстрее закончить с этим Денисом и покинуть палату № 4, пока аспид не проснется и не поймет, что к нему подселили нового соседа.

Я подняла на нос медицинскую маску, до этого болтавшуюся у подбородка, осторожно проверила, не выбились ли пряди черных волос из тугого пучка, и натянула на ладони перчатки. Тимофей тем временем, сжав в пальцах одной руки воротник своего халата, провел другой над толстовкой раненого. Мой друг, как и я, колдун, пусть и не такой же сильный. Энергии, взятой им из нитей собственной одежды, хватило, чтобы заставить плотную ткань быстро и бесшумно разойтись в разные стороны, несмотря на засохшую кровь. В который раз я убедилась, что магия куда эффективнее человеческих орудий труда, тех же ножниц например.

Под толстовкой обнаружились несколько огромных страшных ран. Судя по тому, что Денис еще был жив, он очень везучий человек, кем бы он ни был. Нож чудом не задел сердце и легкие. Не желая терять время даром, я потянулась за инструментами, которые принесла с собой в огромной аптечке.

– Знаешь, Екатерина бывает резкой, особенно когда в приемной завал, – неожиданно подал голос Тимофей, и я на миг замерла в удивлении с медицинскими иголками в одной руке и антисептиком в другой.

К счастью, парню хватило ума говорить шепотом.

– Тебя же не задело, когда она сказала о… безымянных бомжах?

Я приподняла брови, всеми силами стараясь показать, что меня и впрямь ничуть не взволновало то выражение, наверняка брошенное совершенно случайно и необдуманно. И все же холодного тона в голосе я сдержать не смогла.

– Почему меня должно было это задеть?

Тимофей, отойдя от кровати на несколько шагов, старательно смотрел на планшет с прикрепленной к нему картой. Может, все еще боялся, что от вида ран его стошнит, а может, смутился из-за моего резкого вопроса. Через пару секунд он молча пожал плечами.

Между нами повисла напряженная тишина. Сначала мне она даже нравилась (я предпочитаю работать молча), но, что бы там я ни говорила другу, в голову все равно лезли непрошенные мысли и воспоминания, в которых мне совсем не хотелось разбираться.

Я улыбнулась, пусть Тимофей при всем желании не смог бы разглядеть это под маской, а затем резко перевела разговор на другую тему:

– Ты, конечно, можешь не смотреть, а то потом и тебя откачивать придется, но этот паренек очень даже ничего. Наверное, спортом занимается, судя по фигуре, да еще и богатый. Гляди, как бы не отбил у тебя Олесю, когда придет в себя.

Тимофей с радостью поддержал переход разговора в шутливо-романтическое русло:

– Зачем ему Олеся, когда есть умная, красивая, свободная ведьма, которая, между прочим, сейчас спасает ему жизнь?

– Полегче, Тимофей, – хмыкнула я. – Олесе ты столько комплиментов в одном предложении не делаешь. Что, если она услышит и сдохнет от ревности?

– В таком случае Екатерина и Герман наорут на меня и пригласят некромантов, чтобы воскресить ее, не переживай.

Понятно, что Тимофей пошутил, но переживать мне в любом случае было не о чем – вряд ли Олеся действительно стала бы ревновать. Нас с Тимофеем ничего не связывает, кроме крепкой дружбы. Мы многое пережили, не раз спасали друг друга, но на любовные отношения нас никогда не тянуло. Кроме того, Олеся – самая настоящая красавица. Эта невысокая девушка восемнадцати лет с точеной фигурой и волнистыми волосами, выкрашенными в фиолетовый цвет, может привлечь к себе внимание даже в уродливом белом медицинском халате и простеньком огромном свитере. А я…

Нет, я, пусть мне всего девятнадцать, уже давно вышла из того возраста, когда девчонки ненавидят себя за каждый лишний прыщ или килограмм, считая красоту главным показателем успеха. Я прекрасно знаю свои достоинства, знаю, что довольно талантлива для ведьмы и умна для человека, а потому очень спокойно отношусь к собственному отражению в зеркале, в котором вижу тощую бледную девчонку с ничем не примечательным лицом.

– Почти закончила, – наконец прошептала я.

За разговором, иногда прерываемым длинными паузами, я и не заметила, как почти механическими движениями промыла, обработала и осторожно зашила каждую рану. Всего я насчитала четыре глубоких пореза на теле и два на лице. Голову парня также покрывало множество мелких царапин. Теперь уже вполне отчетливо виднелось красивое лицо. Наверняка на нем навсегда останутся уродливые шрамы, но вряд ли Дениса это сильно испортит.

«Кто же тебя так?» – в который раз мысленно спросила я. Не знаю, почему меня так волновал этот вопрос. Обычно мне глубоко плевать на прошлое пациентов. Может быть, это связано с тем, что всю информацию, полученную об этом парне, мы узнали из максимально странного анонимного звонка?

– Что это вы там «почти закончили»? Снова пичкаете меня какой-нибудь отравой, пока я сплю? – проскрипел голос где-то позади меня.

Я замерла. По спине пробежал неприятный холодок.

Мы не успели. Совсем чуть-чуть не успели. Змеев проснулся.

– Жалоба на… – Герман пролистал стопку бумаг, – на четыре страницы! – Он казался не рассерженным, а скорее восторженным. – По-моему, это рекорд для нашей больницы.

Он повернулся и посмотрел на Екатерину. Судя по ее внешнему виду, заведующая очень хотела отвесить мужу подзатыльник за чересчур позитивное отношение к ситуации, но, поскольку он официально ее непосредственный начальник, сдерживалась.

– Рекорд был шесть страниц. Тоже, кстати, от Змеева, но четыре года назад, – чуть ли не сквозь зубы проговорила она.

– Значит, талант гаснет? – вздохнул Герман. – Жаль.

Герман Хоффман, главврач нашей больницы, разительно отличается от своей жены и нашей заведующей. Он колдун, а Екатерина – человек. Он австриец, а она – русская. Он предпочитает обычную удобную одежду, и единственный показатель его богатства – дорогие часы, а Екатерина, пусть и не пользуется косметикой и заплетает волосы в строгую русую косу, одевается всегда в недешевые костюмы. Но самое приятное различие – это то, что Екатерина относится к каждому сотруднику и пациенту максимально сурово, в то время как Герман к любым проблемам подходит со свойственным ему юмором и разруливает конфликты, умудряясь одинаково хорошо отнестись ко всем сторонам.

Не знаю, что занесло человека вроде него в наш маленький провинциальный городок и заставило открыть БСМП № 2, и меня, по правде говоря, никогда это не интересовало. Но одно я знаю точно: Герман – человек безграничной доброты и терпения, такой, какой мне вряд ли удастся когда-нибудь стать.

Мы с Тимофеем, изо всех сил стараясь сохранять серьезное выражение на лицах и выдавливая из себя виноватый вид, стояли в его кабинете. Место постоянного обитания главврача представляет собой уютную маленькую комнатку, почти полностью забитую шкафами с папками и личными делами пациентов. Единственный участок кабинета, не закрытый бесконечными стеллажами, – узкое окно, из которого открывается вид на город.

Не самое приятное место, если быть честной. Днем отсюда можно увидеть лишь серые дома, темное шоссе с грязной смесью снега и песка по обочинам и торопливые черные машины. Красивое в нашем городе только небо, и то сейчас, ранним утром: еще не начавшее светать, оно пока темно-синим бархатом накрывает город, заботливо скрывая все его уродства и подчеркивая немногие достоинства.

Сейчас Герман закрывал собой часть открывающихся за окном видов. Его офисное кресло почти вплотную было придвинуто к подоконнику, заваленный бумагами и канцелярией стол стоял рядом. Из-под стола всех присутствующих в кабинете пронизывал ненавидящим взглядом большой палевый кот, питомец Германа, который, как он утверждает, в некотором смысле один из постоянных пациентов нашей больницы.

Герман вызвал нас с Тимофеем к себе меньше чем через час после произошедшего. А произошло вот что: как мы и ожидали, Змеев, увидев, что у него появился сосед и что помощь ему оказывали в какой-то паре метров от его бесценных отслаивающихся когтей, устроил скандал. Он накричал на меня и моего друга, прокляв нас и использовав парочку нелитературных слов, а затем настрочил жалобу главврачу, на которую тот, естественно, обязан был отреагировать.

– Ладно, вернемся к основному вопросу, – проговорил Герман, переводя смеющийся взгляд на лист бумаги, исписанный корявым мелким почерком. – Господин Змеев утверждает, что вы, Василиса, и вы, Тимофей… так… сейчас найду… а, вот: «вскрывали на его глазах труп, рассказывая при этом анекдоты с нецензурной бранью». – Главврач посмотрел на нас. – И еще там что-то о том, что вы хотели отравить его, взорвать больницу, устроить конец света, ну и так, по мелочи. Что можете сказать в свое оправдание?

– Вы же понимаете, что все это неправда? – отозвалась я.

Мой голос, бодрый и эмоциональный в общении с другом, теперь звучал, как обычно в последнее время, тихо и безжизненно. Я очень надеюсь, что когда-нибудь смогу избавиться от этой своей особенности, но во время каждого разговора с любым человеком понимаю, как мала вероятность справиться с ней.

– Допустим, – ответила вместо Германа Екатерина. – Но как ты объяснишь это упрямой старой рептилии?

– Нельзя его просто выписать? – спросила я.

Постепенно во мне начинало закипать раздражение.

– Ты его лечащий врач и сама понимаешь, что у него пока не то состояние.

– И что делать?

Кот Германа, словно показывая, что лично он не знает ответа на этот вопрос, выбежал из-под стола, открыл носом дверь кабинета и вышел. Никто не обратил на это внимания – вредный пушистый звереныш в пределах больницы пользуется полной свободой.

Герман пожал плечами.

– Очевидно, извиняться.

Тут, видимо, терпение закончилось уже у Тимофея.

– Какого черта мы должны извиняться перед этим старым козлом?! – почти выкрикнул парень. – Он просто псих! Пусть будет благодарен, что его вообще лечат, еще и бесплатно!

– Сбавь обороты, Орлов, – велела ему Екатерина тоном, не терпящим возражений. – Ты, по этой же логике, должен быть благодарен, что работаешь здесь, еще и без образования, хотя ты просто посредственный колдун-изгнанник с поддельными документами.

Слова о том, что он слаб и является отбросом магического мира, всегда задевают моего друга. Он промолчал, скрыв обиду за своей постоянной веселой и наивной улыбкой, но я заметила, как сжалась в кулак его рука и покраснели уши. Екатерине определенно стоит поучиться такту.

– Сбавить обороты в этой комнате нужно всем, – твердо произнес Герман, почувствовав, что ситуация накаляется. – Катерина, дорогая, почему бы тебе не отправиться дальше оказывать людям скорую медицинскую помощь?

Главврач спрашивал, но даже с такой интонацией заведующая тут же его послушала и двинулась к выходу, пусть и окидывая все и вся строгим взглядом. Герман ко всем относится по-доброму, но любое его слово – закон.

Он перевел взгляд на нас, когда его жена наконец захлопнула за собой дверь кабинета.

– Василиса и Тимофей, я все понимаю, но давайте по-честному, как взрослые умные люди. Любое частное учреждение – это бизнес. Игорь Змеев, брат нашего уважаемого пациента, – наш крупный спонсор. Если он перестанет вкладывать деньги, БСМП, конечно, не развалится, но убытки понесет. Мы не сможем покупать оборудование, уменьшится ваша зарплата, возможно, придется закрыть общежитие, в котором вы и сами живете. Если нашу больницу можно спасти от этого кратким извинением перед старым скандалистом…

Взгляд серых глаз Германа стал почти умоляющим.

– По-моему, это не самая большая плата.

Я встречала в своей жизни самых разных лидеров, но, как по мне, именно такие, как Герман, добиваются наибольших успехов. Он не кричал, не угрожал и не приказывал. Он просил. Но просил так, что просто нельзя было отказать.

– Хорошо. Мы извинимся, – твердо ответила я, покосившись на Тимофея.

Не похоже, что парень согласился со мной, но после моего выразительного взгляда продолжать спорить, к счастью, не торопился.

– Мы можем идти?

Герман кивнул.

– Идите. Только забегите сначала к Змееву. Он там так рвет и мечет, что, боюсь, может захлебнуться собственным возмущением.

Первые дни работы в БСМП № 2 я ненавидела местные коридоры. Длинные, извилистые, словно бесконечные лабиринты, они могут заставить тебя блуждать в них часами и все равно не найти нужную дверь. А учитывая, что в нашей больнице никогда не хватает рабочих рук и большая часть врачей обитает на первом этаже возле приемного отделения, обслуживая непрекращающийся поток больных, спросить дорогу, как правило, не у кого. Позже, благодаря объяснениям Тимофея и помощи кота Германа, который частенько всюду сопровождает меня, я запомнила основные проходы и теперь перемещаюсь, почти не боясь заблудиться. Теперь коридоры мне даже нравятся. В конце концов, они очень уютные, если приглядеться.

Вот и сейчас мои глаза то и дело останавливались на маленьких кожаных скамейках, деревянных дверях и плакатах, сделанных под основной цвет больницы – бежевый. Где-то, наверное, было открыто окно, потому что по отделению блуждал легкий ветерок, приятно охлаждающий кожу после раскаленного отоплением кабинета Германа. Дуновение воздуха выбило из моего пучка несколько прядей, и теперь они щекотали мне глаза.

– Меня достал этот Змеев! – раздраженно бросил Тимофей, когда мы достаточно удалились от кабинета главврача. – Надеюсь, Герман окажется прав, – мечтательно продолжил парень. – Мы придем к нему, а он захлебнулся своей злостью и наконец-то умер!

Я усмехнулась. Вообще-то, Тимофей, несмотря на все его слова и шутки, и мухи не обидит, поэтому из его уст подобные высказывания всегда звучат особенно смешно.

– Хорошее воспитание отчетливо требует от меня сказать, что мечтать о таком нехорошо, – проговорила я, смахивая с лица мешающие волосы. – Но я с тобой согласна.

Тимофей нахмурил широкие брови, делая вид, что очень удивлен.

– Хорошее воспитание? Ты что, знаешь это выражение?

– Представь себе.

Еще несколько минут мы шли, обмениваясь колкостями. Мы прекрасно чувствовали напряжение друг друга, понимали, что оба очень недовольны. Сейчас придется унижаться, извиняясь перед неприятным человеком за то, что мы не совершали.