Кто убил Эркюля Пуаро?

Глава 1

– Нет, ну вот ты скажи мне, раз такой умный: кто убил Эркюля Пуаро? Давай хотя бы с имени начнем!

– Друг мой, друг мой, ты очень и очень болен…

– Это не ответ, ты сам прекрасно знаешь!

– Эдик, уймись! Перед тобой старший следователь по особо важным делам, полковник юстиции…

– … Который, между прочим, хвастается, что все детективы прочитал и на зубок знает!

– Это я в юности читал, развлекался, как умел, и скажу тебе откровенно: все это чушь собачья! Гроша ломанного не стоят твои истории. Все эти Пуаро и Шерлоки, господи прости, Холмсы ничего не смыслили в реальном сыске. Их грандиозные успехи основаны на везении и чистом фанфаронстве автора: нашел герой алмазы среди камешков – эврика, убийца найден! Целуйте ручки, но не трогайте усы! Брехня и устарело. Тем временем в реальном мире: сто бумаг заполни, экспертизу закажи, свидетелей найди, ах нет же, не этих, других надо, как нет?! Мы такое дело развалим, ищите! Хоть первому прохожему глаза к спине приделайте, а найдите! И еще записи с камер не забудьте, включая те, которых в помине нету. Ну и, конечно, дел у нас не одно на месяц, а столько, что от заявителей скоро бегать начнем, как самые настоящие преступники. И вот в такой ситуации ты пристаешь ко мне со своими книжками!

– Миша, ты не видишь перспективу и проигрываешь спор. Все в тебе хорошо, кроме этой твердолобости. Скажи прямо: не помню я, кто убил этого злосчастного Пуаро, и не вижу я связи с насущным делом. Поверь, я не оставлю тебя в неведении и приду на помощь!

– Эдик, учи матчасть! Он сам себя убил, потому что осознал, что все детективы про него – это хобби для домохозяек, наряду с вязанием и макраме, но не более того. А еще раньше это осознала Агата Кристи, но денег людям очень хочется, поэтому предприимчивая дама писала о своем усатом господине даже больше, чем позволяла совесть, а последний роман о нем вышел аккурат после ее смерти. И читатель успокоился, и издатели довольны. А что касается нашего дела, ей богу, не вижу связи! Если я болван, не отрицаю, и пусть меня разжалуют в участковые!

– Ты все шутишь, а задумайся вот о чем: Пуаро якобы сам совершил убийство на склоне лет и понял, что непременно свалится с высоты созданного им же пьедестала, если дело раскроется. Представь заголовки: всемирно известный сыщик попрал высокие идеалы правосудия и ступил на темную сторону! Не проходите мимо, свежая голова на пике! И он решил изящно выйти из положения: убить себя, а после нас – хоть потоп. Он стар, одинок, усы уже выпали, терять нечего. А плохого парня он покарал и плевать, каким способом. В конце концов, шляпа полная все это правосудие – кому, как ни ему, знать? И вроде все окей в этой истории, гордыня привела зазнайку туда, где рак на горе насвистывает «Реквием», но что не так по сути?

– То, что это всего лишь книжка?

– Опять мимо, теряешь форму! По сути не так, что верующий человек, который годами радел за справедливость, не мог так поступить. Мало того, что он убил преступника (с чего бы это?), он еще и на себя руки наложил. Тяжкий грех, нет прощения, публика в слезах. Психологический потрет Пуаро контрастирует с таким финалом. Оно и понятно, ведь писательница убила своего героя аж в 1940 году, но рукопись 30 лет лежала в сейфе, потому что жадные издатели буквально запрещали ей свести с ним счеты. Самой Агате этот комичный и предвзятый Пуаро осточертел донельзя, но публика его любила и деньги шли рекой. В конце жизни она уже настолько хотела его убить, что забила и на психологический портрет, который создавался после этой смерти, и на внятные причинно-следственные связи. Пусть уж сдохнет, прости господи, как собака, любой ценой, потому что на неверного мужа похож и все такое прочее. Самой Агате уже нечего терять и не перед кем делать книксен. Вот почему последний роман о великом Пуаро никто не любит: его реже других переиздают, его жестче и злее критикуют. Не верится в такой конец – и тут не надо быть Станиславским! Все еще не видишь?

– Блесни уж красноречием напоследок! Еще одна рецензия на книгу и я тебя уволю!

– Не посмеешь, работать некому. Так вот, вернемся к нашему делу. Тебе не кажется, что наш убийца и похититель притянут, как говорится, за уши? Я поднял его первое дело, по которому он сел, так там, мой милый, чистая литература. Так складно все свидетели запели после убийства, такие дифирамбы парню пели, что я б не удивился, если бы Господь его самолично в райские кущи отселил и устроил прилюдное вознесение. Однако я поднял кое-какую информацию и выяснил, что парень привлекался и не раз. Такое, знаешь, ощущение, возникло, как при прочтении последнего романа Пуаро: прилизанное жизнеописание как будто написали после смерти мальчика, чтоб отчима наверняка упечь. И другие нестыковки…

Да знал он про «другие несостыковки» получше Эдика. Дело дрянное, липкое, того гляди увязнешь по самые уши, красные от стыда. Все началось с того, что в их районе пропали два подростка. Мальчики, 14 и 15 лет, между собой не пересекались, совпадений ноль. Потом сюда же приплели третьего – из другого участка, но обстоятельства плюс минус те же. Родители, само собой, в панике, каждый день то припадки, то упреки, то наставления, как, мол, работать надо, он-то, тридцать лет стажа, не знает ничегошеньки! А держат его при должности за красивые жировые складки… Это ладно, можно матерям простить, но тут на все его наработки и кое-какие версии свалился самый настоящий труп. Угадайте, кто? Пятнадцатилетний мальчик, пропавший уже с неделю, но бабка, полубольная и полупомешанная, «не стала идтить в полицию, потому что гуляет энтот непутевый Ромка и сам вернется, не первый раз». И ладно бы это обычный труп, с кем, как говорится, не бывает, и с вами будет, но какой? Изуродованный, с многочисленными следами пыток и истязаний, а главное – кто-то полностью стер лицо. Видно, лезвием работали. Аккуратно так, без спешки, будто руки привычные и «не первый раз». «Будь она неладна, старая дура, мы же даже не знали, кого искать! Он был обречен, потому что мы даже о нем не знали!» – думал он, глотая разросшийся снежный ком сожалений, бессонных ночей и вины, бесконечной своей вины перед мальчиком, которого так и не удалось спасти. Сколько лет работает, а так и не излечился от…

«Хватит уже! Соберись и давай о деле!» – напомнил он себе и резко встал, заставляя виски стучать и пульсировать с болью, но отревзляющей, проясняющей все вокруг. С этих пор ситуация кардинально изменилась: исчезновение подростков получило вдруг приоритетное значение в отделе. Родители откуда-то узнали об убийстве и озверели, едва ли не берут кабинеты штурмом. И понятно, почему: наконец-то появился подозреваемый, причем такой, которому хоть цветы вручай и хлопай – настолько обвинению потрафил. Нашли его на месте преступления, весь в крови жертвы, что-то там делал с телом, будто пытался от него избавиться «либо, не знаю уж, разделать и сожрать напоследок – ты его рожу видел?!». У мужичка уже не первая ходка, причем сидел за то же самое: убил и изуродовал подростка, сына своей сожительницы. Потом, ясное дело, на войну отпросился, послужил, вернулся и обнулил срок. Молодец, нечего сказать, отличился! Не прошло и полугода, он опять за старое и с таким скандалом! Не у себя в деревне, конечно, а здесь, в столице, чтобы вся либеральная пресса посмотрела: «Вот он, герой, которого мы заслужили, полюбуйтесь! Они их выпускают на погибель нашим детям!». Садом и Гоморра рядом не стояли с тем, что тут закрутилось. Сверху настойчиво и громко попросили, чтобы вопрос решился быстро и без шума. «Ветеран» вляпался, тут уж ничего не поделаешь, так что тихо надо закрывать и чтоб с концами! Поедет в глухомань под Омском (Орском? Томском? Да без разницы!), чтоб ни один корреспондентик, тем паче блогер, боже упаси, не смог доехать и в говне увяз, дабы неповадно было. Сказано – сделано. На «героя-освободителя» тут же возложили всю ответственность за эпизоды, несмотря на то, что других ребят так и не нашли. Под всеми мыслимыми… «способами добиться откровенности» этот горе-партизан ничего не выдал. Твердит одно, морда каторжная, дескать, он никого не похищал, знать не знает, что ему «мусора подшили», и «уже не в первый раз», кстати, так что его ни одна «ментовская басня» не удивляет. Всю душу искалечили, всю жизнь поломали, ему в обморок падать поздно и «не впадлу» взвалить на себя «ту дичь», что ему вменяют, лишь бы эти сволочи от него отстали и вернули в камеру. Мог бы дать координаты других детей – дал бы, без проблем, «но видите ли, в чем дело, господа хорошие, не того вы повязали, но вам, то, пидорасам на погонах, срать, кого под белы рученьки вести, на людей срать!». И в отказ. Как теперь понять, что за этим кроется: ненависть к «мусорам», желание порисоваться и набить делу цену, цинизм до степени, которую не посчитать без калькулятора и математика в экспертах. А может, он и вправду не знает? Дела не связаны? Похитил один, а убил другой? Но вот незадача: в телефоне у убитого нашлись звонки. Да, он звонил другим жертвам похищения. Не писал, как свойственно подросткам, а звонил. Хотя чаты в соцсетях подтерты, на запросы и восстановление уйдет не один месяц, если вообще можно будет чего-нибудь добиться. Переписки-то в «запрещенных» мессенджерах, без представительства в РФ. Ищи теперь ветра в поле… Тем не менее, хотя бы попытки связи позволяют сделать вывод: все похищения связаны, но каким боком?

Михаил Борисович был не из тех, кто послушно закрывал дела, получив суровую отповедь от начальства или прогибаясь под прессингом сми. Он вовсе не был удовлетворен ходом этого расследования. Старший следователь по особо важным делам хотел выяснить правду, найти ребят, вернуть их по домам и самолично удостовериться, что преступник пойман, наказан, сидит в тюрьме. Это его работа, черт побери! Но с момента обнаружения трупа на него насели со всех мыслимых углов, сторон и биссектрис в придачу. Судите сами: родители требуют линчевания и чуть ли не средневековых пыток, винят его в желании «отмазать ветерана»; сми всех возможных ориентаций щеголяют друг перед другом нелепыми инвективами и не могут определиться: то ли полиция виновата, то ли родители, то ли вовсе компьютерные игры с квадратиками вместо человеков; надсмотрщики-замполиты хотят уже скорее посадить стрелочника и прекратить шумиху; начальство выражает рьяное желание и рыбку съесть, и мальчиков найти, да так, чтоб из АП им больше не звонили; все родные и знакомые уже ополчились на «маньяка» и напрямую спрашивают, когда уже его посадят: «Ведь очевидно же, что он виновен, а тянут, потому что политический контекст, мы что, тупые, что ли, не понимаем коленкор?». И весь отдел туда же: «Чего мы ждем? Дана команда сверху, приказы не обсуждаются! Нажать надо на него, нажать, у педофилов никто побои не считает и сами добавят, ежели мало ему, скоту!». Да, педофилов, потому что пришла экспертиза, где ясно сказано: подросток пережил «насильственные действия сексуального характера» перед смертью. Господи, да его ж толпа до состояния фарша доведет, если увидит выходящим из СИЗО. Мужик попал настолько капитально, что трудно даже вообразить, какими доводами будет отрабатывать рубли защита… И все же Михаил Борисович сомневался и медлил, отчаянно отбиваясь от тычков, пинков и понуканий. Пока другие мальчики не найдены, о завершении дела рано даже думать. Не говоря уже о личности убийцы, который не отрицает и не признается, а тупо запирается в себе и огрызается в ответ на все попытки до него добраться. Чего они только не пробовали, а результата нет. Чем дальше продолжалась эта патовая стойка, когда ходить некуда и физически давят пустые клетки, тем громче говорили в его голове сомнения, отмеряя время взрывами в висках. «Если он, почему молчит? Если не он, почему ничего не скажет в свою защиту? Живы ли еще эти мальчики? Что их связывает, кроме этих странных звонков?» – вопросы оседали темной сажей на стекле пепельницы. И в такой непролазной мути ни зги не видно.

И все-таки, чем черт не шутит? Все равно тупик. Несмотря на витиеватость и несерьёзность литературных изысканий Эдика, друга и коллеги Михаила Борисовича, он в чем-то прав: дело будто нарочно прикидывается решенным, как роман о смерти Пуаро претворяется последним. И там, и тут финал выглядит искусственным, наскоро пришитым и взятым явно не из этого набора. Истории были похожи на поделку из лего, где все детали перепутаны и вытянуты из разных коробочек. Взять хотя бы то, что психологические мотивы преступника никак не объясняют его поведение. Его тип личности никак не вязался с педофильскими наклонностями, равно как и Пуаро не был замечен в склонности к криминалу. «Герой надоел, надо убрать его любой ценой». Где-то был опущен переход, вместо него скачком зияла грубая монтажная склейка. По всей видимости, нужно изучить его первое и «роковое» дело, чтобы…

– …Зайти с того, что его на самом деле мучает. Ты посмотри на запись допроса: он же весь трясется, когда ты про пасынка начинаешь. Вот его-то он точно грохнул, сомнений нет, но почему? Мне кажется, мы его не поняли. Если он и тот, кого мы ищем, то разгадка его мотивов все равно лежит в темном прошлом. Раскопаем то давнишнее дело – подберем отмычку к личности преступника. Какие еще «ключи»?! Ты глянь хорошенько, он их давно уже выбросил!

Глава 2

Дмитрий Родионович Торинов (боевая кличка: Тор) родился в деревне Зориново (Тверская область). Образование среднее, специальность: плотник. Работать ездил в близлежащие поселки, все неофициально: там печи собирал, тут сарай строил, а вон там, за оврагом, гараж с курятником. В сезон выходило прилично, зато зимой, как правило, проедал летние заработки и перебивался мелочами вроде заготовки дров и срочного ремонта крыши, «чтобы до лета как-то достояло, а там уж переберем по-людски, с бригадой». Как бы там ни было, по деревенским меркам муж был хоть куда: пил умеренно, без фанатизма, руки золотые, по хозяйству умеет все, деньги водятся, не лентяй и не лежебока. А еще свой дом – тоже немаловажно. Соседи говорили о нем: «добрый», «порядочный», «всегда поможет», «вот уж не думала, что он…». Не будучи красавцем и душой компании, он все равно получал от женщин знаки внимания и был по-своему востребован на поприще любовных похождений. Поэтому выбор «подруги» показался односельчанам странным. Ну правда: немолодая, внешне не первый сорт, еще и с прицепом. Два сына, один из которых уже подросток, та еще морока! Всем табором приехали к нему, а раньше вовсе в комнатке ютились. Как же это ей удалось окрутить мужика? Соседи диву давались, но вслух высказываться не смели: мало ли какая помощь пригодится?

Несмотря на внешнюю «второсортность», Екатерина Ивановна обладала высоким представлением о собственном достоинстве и сильным характером. Даже живя на грани нищеты в убогой комнатенке с посеревшими обоями, она старалась сохранить иллюзию благополучной жизни. Каким-то чудом дети были ухожены и хорошо одеты, вовремя посещали школу и детский сад, успехами не отличались, но и проблем особых не создавали. Стоило учителю лишь намекнуть на жалобу, мать тут же появлялась на пороге и отстаивала позиции своих детей, не переходя, впрочем, грань дозволенного. Всегда выходило как-то так, что из упрека получалось «недоразумение», из двойки – тройка, а из проступка – «детская шалость». Вроде все понимали, что семья не полная, стеснена в средствах, отца и след простыл, алиментов нет, а дети нуждаются, им негде даже делать уроки, но никому бы и в голову не пришло обращаться в опеку или предложить Екатерине Ивановне «посильную помощь». В ее серых глазах застыло отражение болезненной гордости и решимости «нести свой крест» достойно, «не протягивая рук на паперти». Ее сыновей никто не мог бы назвать «невоспитанными» или «отстающими», иначе пришлось бы иметь дело с женщиной, которая умела пристыдить обидчика одним лишь выражением лица – изможденного и сурового, плотно сжатого, как кулак. Да, ее дети не самые успешные, не самые модно одетые и ладноречивые, но какими бы иные были на их месте, не будь у них… (далее следовал длинный список того, чего лишены ее сыновья, но он никогда и никому не озвучивался).

Такая дама не приглянется на деревенской пьянке, но «такая» туда и не пойдет. Она блюдет себя в строгости и терпеливо ждет того мужчину, который «примет ее детей, как своих». Она живет особняком и умело ведет хозяйство, не полагаясь на заезжих гастролеров, которым только и надо, что… Этой основательностью и независимостью Екатерина Ивановна привлекла Дмитрия Родионовича, человека уже зрелого и опытного. Ему за тридцать, а нет ни жены, ни деток, ни своего очага. Вдоволь погулял, но ни одна из многочисленных «подружек» так и не сумела забеременеть, чтобы разом прекратить холостяцкие поиски любовника. В его представлении, донельзя упрощенном размеренной деревенской жизнью, для семьи нужны были трое – это как минимум. Если же детей нет и не предвидится, зачем топтать красивую плитку в ЗАГСе? Баба, ежели не мать, дурью мается, гулять будет, а зачем ему такая обуза на шею? Уверившись, что своих детей у него «не выйдет», он решил взять женщину «с приданым» (так он заменил обидное выражение, которое никак не шло Екатерине Ивановне). У этой женщины, в отличие от деревенских ш… шалуний, уже были представления о семье, совместном быте, разумной экономии. Она готовила, убирала, стирала без этих современных словопрений о разделении бытовых обязанностей и, прости господи, зарплате жены. И детьми сама занималась, и постоять на грядках успевала. Но он не собирался, конечно, все на нее повесить и на лаврах почивать. Двое сыновей родного отца не знали, но в воспитании мужском нуждались, и тут уж он поможет, пособит, покажет пример. Повезло, что мальчики. С девочками он чувствовал бы себя неловко, все-таки чужой дядька, а пацаны – другое дело. С ними и на рыбалку, и по грибы, и в поход можно. Никаких тебе церемоний и страхов, мужики – они попроще, даже если маленькие еще.

Сошлись без ЗАГСа, она сама не торопилась, все на детей оглядывалась: как они, де, примут? Он тоже не спешил, хотел понять, осилит ли роль отца? По плечу ли ему семейная ноша? Все-таки жил бобылем, был себе хозяином, а тут… жизнь к тебе задом, а к детям – передом.

– А какие сложились отношения у Дмитрия с пасынками?

И тут словоохотливые соседи поджимали языки. Оп! Вот она, еле заметная склейка! Мялись, думали, подбирали упавшие вдруг слова. И ответы получались нескладными, не согласными меж собой. Одни говорили, что старший отчима невзлюбил, от него бегал и вообще говорил, что уйдет из дома. Другие вспоминали, что они, напротив, проводили много времени вместе и тесно общались, да так, что даже мать заревновала и перестала понимать, что к чему. Третьи шепотом добавляли, что паренек был мутный, влипал и не единожды в грязные истории. Однако мать так тряслась над репутацией семейства, что покрывала сына даже там, где любая другая уже полицию вызывала бы. Но тут же находились люди, которые с пеной у рта доказывали обратное: мол, мальчик был просто золото, весельчак и всеобщий любимец, очень открытый и приветливый, однако Дмитрия не любил за горячий нрав и не раз сносил от него побои, да терпел вот ради матери, дурачок. Наконец, появились и недвусмысленные намеки на нездоровое влечение отчима к красивому и атлетически сложенному подростку. Ведь и тогда экспертиза показала, что над мальчиком сначала надругались, а потом… Теперь уже было сложно отличить реальные воспоминания очевидцев от выводов, домыслов, подозрений, подсказанных трагическими событиями той весны. Деревенских потрясло шокирующее преступление. Понятно, что многие вдруг «вспомнили» то, чего раньше не видели и не слышали. Они даже не врали, нет, искренне хотели помочь и покарать виновного. Но напрягая память, они лишь подстегивали воображение. За годы работы Михаил Борисович такого наслушался, что сам мог бы писать романы не хуже Агаты Кристи. Правда, это были бы разношерстные сборники невероятных историй, которые полностью меняли содержание свое, в зависимости от того, кто рассказчик.

– Никита был ершистый мальчик, как все подростки, но мать беззаветно любил и худого не делал. Да, может, водил компанию с разными, но кто ее не водит? Сам он хороший был, всегда здоровался и улыбался.

– Так, а что за «разные» были у него в компании?

– Да вы что, сами молодым не были? Ну покурят в кустах, девочек это самое, выпьют немного со взрослыми пацанами. Все мы немножечко это делали и ничего, живы-здоровы.

– То есть никакого криминала?

– Да какой у нас в деревне криминал? Цветмет скомуниздить, что ли? Так этим полпоселка…

– Ладно, ясно, а почему были конфликты с отчимом, как вы говорите?

– Так Дмитрий, это, порядка захотел, власти в доме. Ну и мальчик, подросток, отца-то не было, а тут мужик новый, да еще и с норовом ого-го-го, не бей лежачего…

– Погодите, вы же сами говорили, что Дмитрий Родионович был «спокойным, уравновешенным, врагов не нажил». Как же это понимать?

– Оченна просто! С другими он общался без проблем, это правда, ведь с людьми ж работал, это хлеб его. А вот дома – другое дело. Он привык жить так, как ему удобно, понимаете? А тут дети, женщина, все со своими тараканами и хотелками. Была притирка, как без этого? Ну и ругался он за бардак, за плохие отметки. Как все мужики ругаются, но Никита к таким фокусам не привыкший, от чужого-то человека никто терпеть не будет.

– И как далеко заходили эти «конфликты»?

– Ну что тут скажешь? Мой вот парень общался с ним, с Никитой то есть, и рассказывал, что ремня тому прилетало. Я лично слышал, как они ругались, но не разобрал толком. То ли парень мать позорит, то ли отчим – мать, не понял ничего.

– Вы видели побои? Или саму драку?

– Не довелось, я и не смотрел, знаете.

– А что вы можете сказать об… ориентации Дмитрия Родионовича? Были какие-то… странности в общении с… подростками мужского пола? Может, слухи какие-то или еще что?

– Так-то я не припомню, знаете, кто об этом будет говорить? Подсудное дело и срам какой! Скрывал, значит, до поры, а что? Ведь эта Катерина – ни кожи, ни рожи, понятно, был интерес… другой. Просто мы не разглядели, не поняли, а оно вот как вышло. Теперь уже ясно, почему с детьми взял. А мы все думали, гадали, зачем она ему? Мышь же серая…

– Вот вы говорите, ваш сын общался с Никитой. Чем мальчик вообще интересовался?

– Девочками, конечно, сугубо девочками!

– Нет, я про хобби…

– А… ну телефоны у них, компьютеры. Игры там, наверно, как у всех, стрелялки. Он вообще-то часто в телефоне был, но не в «Змейку» резался, просто общительный был парень. Мой-то говорил, что он чатится с девчонками городскими, рожа-то смазливая, конечно, почему бы нет?

Или вот еще, из той же серии:

– Ну он это… нормальный был. По бабам, в смысле. Хотя в последнее время…

– Что «в последнее время»?

– Как бы сказать… это… разговоры были… специфичные.

– О чем говорили?

– Про педофилов начал говорить, про это всякое. Мы обычно такое не обсуждаем, нормальные мужики, у всех семьи, дети. В деревне таких не водится, говорю, чо про них сказать можно? А свое гнул, мол, есть такие пидоры или педики, как их там, которые с мальчиками того… Он, мол, в интернете читал, что полно таких. В девяностые годы они сюда из Америки приезжали, наших мальчиков за бургеры, представляете? В это я поверил! Они там все такие, заднеприводные!

– Ближе к делу. Что он еще говорил об этом?

– Чо та он загнался про этих пидоров, много стал читать, передачи видел. Вот у него кукуха и поехала. Я так считаю. Незачем всю эту пакость ворошить, без нас разберутся. Но я ему тогда сказал: увижу, мол, такого иностранца – вырву с корнем, не постесняюсь. И он, это, поддержал, горячо так, будто это его самого касается. Маскировался, что ли? Испугался? Бог весть! Только теперь ясно, что надо было это… в своих рядах искать. Зерна от плевел, так сказать. То-то я смотрю, он темненький, не прям русский…

– Вернемся к теме. Вы видели, чтобы он прикасался к пасынку или еще что-то в этом духе? Или к другим детям?

– Нет, боже упаси! Если бы я видел, он бы тут не сидел у вас, не нежился. Они же прячутся, скоты, их голыми руками не возьмешь! Как по мне, таких бы на кол, ну в самом деле, чо тянуть. Позор деревни, позор страны.

Мнения учителей, конечно, тоже изменились, когда стало известно о случившемся.

– Никита красавец был, балагур, все девчонки по нему с ума сходили. Как жалко мальчика!

– Нина Львовна, я тут почитал записи, поговорил с коллегами вашими и вот что обнаружил: у вас неоднократно были жалобы на этого ученика. Вы же поднимали тревогу и не раз. Что вас беспокоило в его поведении?

– А кто из нас не беспокоится на рабочем месте? Мальчик был видный, озорной, но теперь уж что говорить? Эти шалости – детский лепет по сравнению с тем, что произошло…