Объединённые огнями

Ближе к вечеру пришли родители, и это была очень непростая встреча, к которой я морально старался подготовиться с самого утра, и всё равно не был готов.

Мать я услышал ещё из коридора, узнал по стуку каблуков, по встревоженным разговорам с медсестрой, которая, видимо, безрезультатно пыталась убедить её, что помирать я не собирался. Она влетела в палату, за три-четыре шага преодолела расстояние между нами и заключила меня в объятия.

– Живой… живой! Лёша, как же ты нас напугал! Врачи сказали, ещё чуть-чуть, если бы ещё чуть-чуть… – она не договорила, её голос срывался на хрип, руки дрожали.

Впервые я почувствовал её слабость и уязвимость, то, что всегда скрывалось за непринуждённой улыбкой и строгим взглядом. Она никогда не была такой, даже когда Саша сбежала из дома.

Да, плакала и много, закрывалась по ночам в спальне, но утром всегда вставала, красилась, улыбалась, продолжая готовить завтрак, говорить об обыденных вещах, воспитывать меня. Никогда в жизни мать не показывала свою боль: ни отцу, ни мне, ни друзьям. Могла махнуть рукой, сказать: «здесь не о чем говорить» или «зачем ворошить прошлое?», но не признавалась в своих чувствах, даже если о них и так знали все.

Но теперь всё было иначе: волосы были растрёпаны, под глазами круги от недосыпов, слишком много морщинок, которые прежде я не замечал, заплаканные глаза и ни грамма косметики.

Отец зашёл следом: слишком тихо, без привычных приветствий и шуток. Он не стал отдёргивать мать, которая в этот момент продолжала прижиматься ко мне так, словно я мог исчезнуть, если отпустит. Вместо этого папа просто сел на пустую соседнюю кровать, продолжая рассматривать меня. Он был очень уставшим, вымотанным, но я заметил облегчение, когда ему удалось понять, что я в полном порядке.

О боли я знал много, наверное, даже больше, чем большинство взрослых людей. Я умирал, получал письма от девушки, которая похоронила меня, был в междумирье, но видеть родителей такими оказалось хуже всего, что я уже пережил. Впервые в своей жизни не смог найти нужных слов. Не имел понятия, что сказать: «Я в порядке?», «Всё хорошо?», «Это ерунда?». Нет, это не было ерундой.

«А что тогда с моими настоящими родителями? Сколько им пришлось пережить из-за меня?»

– Лёш, что с тобой случилось? Я же помню, как ты ушёл спать. Как ты оказался на улице? – спросил отец.

Голос его только казался спокойным, но на деле мне хотелось зарыться куда-нибудь, лишь бы ничего не слышать и не видеть.

– Не знаю, – это же я говорил врачам.

Лучшее враньё – недосказанная правда.

– Лёш, ты же не хотел… не хотел ничего сделать?

Руки у матери всё ещё дрожали, вопрос понял сразу, хоть сформулировать его до конца у неё так и не вышло.

– Нет, конечно! Нет! Я бы никогда так не поступил с вами, с собой! – я был искренним в своих словах, хотя сомнения меня не отпускали.

Предыдущий опыт путешествия между альтернативными реальностями подсказал мне, что другой Лёша мог сильно отличаться от меня. И причины для волнения у меня были – «другой я» сам пошёл ночью к иве, никого об этом не предупредив. Понятия не имею, зачем он это сделал.

Нет, не думал, что «другой я» решил что-то сделать с собой. Возможно, ему просто было больно, и он хотел увидеться с Авророй без свидетелей, без тех, кто полез бы с лишними расспросами и неуместными «сочувствую». Я не любил, когда ко мне липли с утешениями, так с чего бы другому мне это могло нравиться? А моё, мягко говоря, плохое состояние, скорее всего, результат ранения в междумирье.

Но худшие варианты всё равно следует держать в голове. Ведь я, например, раньше и подумать не мог, что способен навредить Авроре, а ведь навредил в другой реальности, когда облил её зелёнкой.

Увидел, как мама облегчённо вздохнула. Она наконец-то отпустила меня. Прежняя стойкость вернулась к ней, пусть и не полностью. Тыльной стороной ладони быстро вытерла уголки глаз, чтобы я не заметил слёз.

– Как ты себя чувствуешь? – голос всё ещё дрожал.

– Замечательно! Врач обещал завтра меня выписать, если психиатр позволит, – с натянутой улыбкой проговорил я.

– Так быстро? – удивился отец. – Ещё вчера врачи не знали, выживешь ли, а уже завтра выписывают?

– Поверьте, здесь все в шоке от моего состояния. Я у них тут достопримечательность номер один.

– Мне нужно поговорить с врачом. Оставлю вас? – сказал не мне, матери, которая лишь одобрительно кивнула, подтверждая, что не планирует впадать в новую истерику.

Какое-то время мы сидели молча, разглядывая друг друга. Тишина была противной, липкой.

Никогда не выносил молчания, даже когда был рядом с Авророй. Это она любила ходить и слушать птичек, уставившись в землю. Мне всегда казалось, что за этим что-то скрывалось. Иди и думай, расплачется, бросит или улыбнётся через пять минут. Рядом с затихшей матерью я чувствовал себя точно так же, но, к сожалению, навыком телепатии так и не обзавёлся.

Поэтому, когда мамин взгляд показался мне слишком тяжёлым, начал рассказывать всё, что со мной приключилось за сутки (за исключением бабочек, конечно). Не сказать, что она была безумно рада моим попыткам довести медперсонал до нервного срыва, но маме стало спокойнее. Понял это по глазам, по попытке не улыбаться, по слишком настойчивым рекомендациям не приставать к медсёстрам.

Отец вернулся через десять минут, весьма удивлённый. Он вклинился в наш разговор, и мы ненадолго стали нормальной семьёй, какой были ещё до гибели Авроры, до моей смерти, а возможно, и до того, как Саша сбежала. Напряжение ушло, заставив ненадолго забыть, что я всё ещё в больнице, в чужом мире в обществе двойников моих родителей.

Перед уходом мать оставила пакет с книгой и домашней едой: только то, что было разрешено передавать: булочки, яблоки, какие-то печенья и воду. Они уходили с улыбками, даже не подозревая, что я был для них чужим. А я уже перестал себя обманывать.

Оставшись один, так и не смог заставить себя перестать вспоминать их лица, их боль. В другой реальности семья, в которую я попал, была мной разочарована, но относительно счастлива, поэтому я не мог до конца понять, что происходило дома.

А теперь… теперь я очень хотел оказаться в своей реальности, чтобы снова заставить мать улыбнуться, а отца посмотреть на меня с облегчением. Я хотел забрать их боль, утрату, страхи. Подарить им ту жизнь, которую мы все потеряли в ночь на Новый год.

Перед глазами возникли образы: Аврора, снег, кровь и моя колыбельная. На секунду разучился дышать. Наваждение было настолько сильным, что я поверил в её смерть, забыл, кем являюсь, но только на несколько секунд. И эта короткая вспышка напомнила мне о моей девушке, которую я так и не научил любить себя, не убедил, что и без меня на фотографии она выглядит безупречно. Я понял, что Аври не справится, не сможет пережить мою смерть взаправду.

Под потолком заискрились бабочки. Они летали, мерцали, спускаясь и поднимаясь в своём собственном безумном танце, но я не замечал их. Я думал только о той самой идее, что заставила меня добровольно прыгнуть во тьму, в междумирье, игнорируя опасность этого места. Я не имел права на страх, на слабость и на ошибки.

В голове выстраивался план моих дальнейших действий: выписаться, первым делом найти шарф, написать Аври, что я жив и готов попробовать снова, попытаться выяснить, почему Саша не обратилась, найти Кирилла, поговорить с ним, если получится, а если нет, то вернуться в школу и продолжить подготовку к экзаменам. Не возвращаться же неучем? А ещё надо было разобраться, откуда взялись бабочки и почему ожог, что я получил только утром, уже полностью прошёл, оставив после себя едва заметный красный след.

– Я вернусь, обещаю! – полушёпотом проговорил, всё ещё рассматривая танец бабочек.

Одна из них, самая крупная, услышав мои слова, спикировала вниз, села на тумбочку напротив меня и замахала крыльями то ли в знак поддержки, то ли выражая своё несогласие, но мне было абсолютно всё равно.