Страсть за решёткой. Только для взрослых 18+
- -
- 100%
- +
Но его мать была другой. Не такой сломленной, не такой жестокой… как он. Она всегда стремилась к добру, к свету. В её голосе звучала надежда, даже когда мир вокруг рушился. А он… Даже до её убийства он чувствовал в себе силу, тёмную, неумолимую. Желание доминировать, подчинять, контролировать - оно жило в нём всегда... наследие отца.
И сейчас… Это стало просто одержимостью. После её смерти. После всего, что отец сделал с ним, чтобы сломать его, вывернуть наизнанку… Он чувствовал, как эта тьма пропитала каждую клеточку его тела, как яд, отравляющий душу. Он стал худшей версией себя.
В его голове эхом раздался её тихий голос, зовущий его по имени. Он ощутил фантомное прикосновение её ладони к щеке, нежное и любящее. Но этот образ тут же рассыпался в прах, сменяясь картиной её лица застывшего навеки - полным ужаса и боли. Вина сдавила горло, не давая дышать. Он чувствовал себя грязным, оскверненным, недостойным её любви.
И он понимал, что сломать себя заново он не сможет. Слишком много боли, слишком много тьмы. Он словно завяз в липкой паутине ненависти и мести, и выбраться из неё уже не было сил. Каждый его поступок, каждое его решение были пропитаны этой тьмой, отравляя всё вокруг. Он был обречён на вечное одиночество, на вечное проклятие. Он чувствовал холод внутри себя, леденящий до костей. Этот холод был сильнее виски, сильнее никотина, сильнее всего на свете. Он был его сущностью, его проклятием, его вечным спутником. И теперь, когда в жизни появилась надежда, крохотная искра света в лице Дианы и будущего ребёнка, он боялся, что этот холод поглотит и их.
Он стремительно подошёл к барной стойке, словно его преследовал невидимый демон. Руки дрожали крупной, нервной дрожью, пальцы не слушались, когда он пытался достать сигарету из пачки. Ему снова необходимо было затянуться, до одури, до забытья, будто это могло бы хоть на миг спасти от этого едкого, разъедающего чувства внутри. Он судорожно чиркнул зажигалкой, и пламя опалило кончики пальцев, но он не почувствовал боли.
Он не мог забыть окаменевшее лицо матери. Её глаза, широко распахнутые в беззвучном крике, навсегда отпечатались в его памяти. Он видел их даже сейчас, в полумраке кабинета, преследующие его, укоряющие. Он помнил вкус её крови на своих руках, липкий, солёный, отвратительный. Он пытался отмыть её, но этот запах преследовал его повсюду, проникал в одежду, в волосы, в кожу. Ему казалось, что он пропитан ею насквозь.
В голове, как заезженная пластинка, снова и снова прокручивалась картина того дня. Он видел, как его ротвейлер, Рэкс, их верный защитник, лежал в луже собственной крови, хрипя и дёргаясь в предсмертных конвульсиях. Из пасти текла кровь, обильная, густая, перемешанная со слюной. Шерсть, обычно блестящая и ухоженная, слиплась в грязные, кровавые комья. Везде, повсюду эта гребанная кровь… Она была на стенах, на полу, на его одежде, в его волосах. Она была повсюду, как символ его сломанной жизни, его утраченной семьи, его вечного проклятия.
Сердце колотилось в груди готовое вырваться наружу. Он ощущал острую, колющую боль в висках, словно кто-то вбивал гвозди в его череп. Дыхание стало прерывистым, поверхностным, словно он задыхался. Он чувствовал, как пот проступает на лбу, стекая по вискам, смешиваясь с солёными дорожками слёз, которые он отчаянно пытался сдержать. Руки покрылись испариной и он с силой сжал кулаки, до побеления костяшек, пытаясь удержать себя от крика, от истерики, от безумия, которое подступало к горлу, готовое вырваться наружу. Он чувствовал, как внутри него разгорается огонь, обжигающий, испепеляющий, пожирающий его изнутри. Это была боль, вина, ненависть, страх - коктейль разрушительных эмоций, который грозил уничтожить его окончательно.
Максим стоял, тяжело дыша. Во рту пересохло, язык стал шершавым, словно наждачная бумага. Он ощущал покалывание в кончиках пальцев, а в коленях появилась слабость. Желудок скрутило в тугой узел, подташнивало. Он судорожно хватал ртом воздух, будто ему не хватало кислорода. В глазах потемнело, и перед собой он видел лишь расплывчатые силуэты.
Ему казалось, что он сейчас потеряет сознание. Нужно было срочно взять себя в руки. Он вцепился руками в край барной стойки, чувствуя, как холодный металл обжигает его кожу. Нужно успокоиться. Ради Дианы. Ради ребёнка. Он не должен позволить прошлому уничтожить их. Он сделал глубокий вдох, затем медленный выдох. Ещё один. И ещё. Постепенно дыхание стало ровнее, сердцебиение немного замедлилось.
Он резко запрокинул голову и издал громкий, хриплый смех. Горло саднило, в глазах защипало от слёз. Смех звучал неестественно, как будто его вырывали изнутри. Он смеялся над собой, над своей жизнью, над тем, как он запутался в собственных интригах. Он ведь хотел сломить Диану, отомстить за смерть брата. Хотел причинить боль её отцу. А что получилось? Теперь он сам не хотел её ломать. Он хотел её защитить. Как же это всё было абсурдно.
Лёгкие Максима горели огнём, словно он вновь выкурил пачку сигарет залпом. Он тяжело дышал, продолжая хвататься за край барной стойки, чтобы удержаться на ногах. Этот приступ слабости, этот наплыв воспоминаний чуть не сломали его.
Дверь в кабинет распахнулась, как от пинка, и в проёме возник Виктор. Лицо его, как всегда, было непроницаемым, будто высеченным из гранита. Серые глаза, острые, как лезвия, скользнули по беспорядку: окурок в пепельнице, мутное дно стакана виски.
— А чего это ты тут смеёшься, Макс? — прозвучал голос Виктора, в котором угадывалась насмешливая заинтересованность. — Куришь? Решил предаться вредным привычкам? Не знал, что ты у нас такой сентиментальный… Или это новая стратегия «выкурить» свои проблемы?
Максим, пойманный с поличным, попытался скрыть бурю эмоций, бушевавшую внутри. Свет от лампы безжалостно высветил его лицо: бледное, осунувшееся, с тенями глубоко посаженных глаз. Он попробовал выдавить из себя что-то похожее на улыбку, но вышло лишь кривое подобие гримасы.
— Просто… захотелось, — прохрипел он, словно слова обжигали горло. — Вспомнил, как раньше… отвлекался.
Виктор хмыкнул, скрестив руки на груди. В его взгляде мелькнула тень иронии, смешанной с беспокойством.
— Что, месть дала сбой? Не смог заставить её плясать под свою дудку? Или, может, "расплата" оказалась не такой уж и сладкой, как ты предполагал? Уж не влюбился ли наш хладнокровный мститель?
Максим резко выпрямился, вцепившись руками в край барной стойки. В глазах его мелькнула вспышка гнева, но он тут же подавил её, пытаясь сохранить остатки самообладания. Он не хотел открывать душу этому цинику, особенно сейчас. Но слова вырвались помимо воли, словно откровение:
— Диана… беременна…
В его голосе сквозила не только болезненная любовь, но и какая-то одержимость, граничащая с безумием. Он произнёс эти слова, словно молился.
Лицо Виктора дрогнуло, как от неожиданного удара. На мгновение в его глазах промелькнуло лёгкое замешательство, но он быстро взял себя в руки, вернув привычную маску непроницаемости. Подойдя к Максиму, он грубо хлопнул его по плечу, как бы возвращая к реальности.
— Ну что ж, поздравляю, будущий папаша. Месть свершилась? — в голосе Виктора сквозило торжество, но в то же время угадывалась тревога. — Идеальный план? Или ты всё же позволил себе заиграться? Только помни, Макс, чем больше ты к ней привязываешься, тем больнее будет падать. И поверь, падать придётся.
Максим опустил взгляд, словно признавая своё поражение.
— Я уже упал, Виктор. Давно упал. И Диана… она стала моей одержимостью.
В глазах Виктора вспыхнул холодный огонь понимания. Он медленно покачал головой, и на его лице снова появилась фирменная циничная усмешка.
— А я знал, что ты в неё влюбился. С самого начала знал. Твой гениальный план мести… превратился в какой-то больной фарс. А как же Корнеев? Ты обещал растоптать его гордость, унизить до конца. Неужели ты отказываешься от этого? Неужели ты не отправишь ему доказательство того, что в чреве Дианы растёт твой ребёнок, его внук?
Максим поднял голову, устремив на Виктора пристальный, тяжёлый взгляд. В его глазах плескалась буря - смесь вины, страсти и решимости.
— Я свяжусь с ним. И я предоставлю ему доказательство. Но только для того, чтобы заявить свои права на Диану. Безоговорочные права. Чтобы он знал, что она теперь моя. Он её никогда не увидит, Виктор. Никогда. Она и ребёнок - только мои. И если Корнеев попытается что-нибудь сделать, я уничтожу его. И на этот раз, я не буду церемониться. Я буду действовать по-настоящему.
Глава 5
В полумраке кабинета, будто высеченного из самой тьмы, возвышался Волков Сергей Александрович, человек, чьё имя всегда шептали с опаской - Шрам. Время оставило на нём свои отметины, превратив некогда моложавого мужчину в сурового волка-одиночку, но не смогло сломить его дух. Около шестидесяти лет - возраст, когда многие ищут покоя, для него стал лишь новой отправной точкой в долгой и кровавой войне.
Острые, хищные черты лица, будто выточенные из гранита, выражали невозмутимость и безжалостность. Глубоко посаженные карие глаза, как два тлеющих уголька, хранили в себе бездну боли и неутолимую жажду возмездия. Чёрные, гладкие волосы, тронутые благородной сединой, обрамляли его лицо, подобно нимбу тёмного ангела. Каждая морщина, каждая складка на его лице рассказывала свою историю - историю потерь, предательства и неукротимой воли к выживанию.
Шрам сидел за массивным столом из красного дерева, цвета застывшей крови, отполированного до блеска. В его сильных, жилистых пальцах дымилась дорогая сигара, терпкий аромат которой смешивался с запахом старой кожи и дорогих духов. Он постукивал пальцами по столешнице, отсчитывая секунды, приближающие его к цели. Ритм был ровным, спокойным, но за ним скрывалась буря, готовая вырваться наружу.
Его тело, несмотря на возраст, оставалось подтянутым и сильным. Широкие плечи, крепкие руки, узкие бёдра - в нём чувствовалась порода воина, человека, привыкшего к физическим нагрузкам и опасностям. Под дорогим костюмом чувствовались стальные мышцы, закалённые годами тренировок и беспощадной борьбы за выживание.
Мысли Шрама были сосредоточены на одном - мести. Она стала его навязчивой идеей, смыслом существования, религией, которой он поклонялся с фанатизмом. После смерти жены, после того рокового дня, когда какой-то ублюдок ворвался в его дом и отнял самое дорогое, что у него было, он переродился. Из Сергея Александровича Волкова он превратился в Шрама - воплощение мести, безжалостного палача, вершащего свой суд.
Он стал тем, кто вершит судьбы, кто решает, кому жить, а кому умереть. Его влияние простиралось далеко за пределы его кабинета, проникая в самые тёмные уголки города, в мир криминала и коррупции. Он дёргал за ниточки, манипулировал людьми, устраивал ловушки, и его враги один за другим падали в эту бездну, исчезая навсегда.
И он не отступит. Не только потому, что месть - его религия. Ему это нравилось. Ему нравилось чувствовать власть над жизнью и смертью, нравилось видеть страх в глазах своих врагов, нравилось ощущать, как их жизни угасают в его руках. Это было отвратительно, бесчеловечно, но он не мог остановиться. Месть стала его наркотиком, его проклятием и его спасением.
Шрам выпустил клуб дыма, который медленно растворился в полумраке кабинета. Он поднялся из-за стола, и его силуэт, освещённый лишь слабым светом настольной лампы, казался ещё более зловещим. Он подошёл к окну и устремил свой взгляд на ночной город, раскинувшийся у его ног. В его глазах горел огонь - огонь мести, который никогда не погаснет. Война продолжается.
Полумрак кабинета, казалось, сгустился вокруг Шрама, когда в дверь постучали.
— Войдите, — прозвучал его низкий, хриплый голос, и в комнату, словно тень, проскользнул Давид.
Давид был человеком контрастов. Его лицо, обычно бледное и осунувшееся, сейчас горело каким-то фанатичным огнём. Редкая бородка, тщательно подстриженная, делала его похожим на средневекового аскета, а глубоко посаженные глаза, блестевшие лихорадочным блеском, выдавали неуравновешенность. На его лице, испещрённом мелкими морщинками, читалась преданность, граничащая с одержимостью. Он двигался легко и бесшумно. Его тонкие, нервные пальцы постоянно теребили чётки, висевшие на поясе, словно ища утешения в молитве. В его облике чувствовалась какая-то внутренняя борьба, вечное противостояние между набожностью и жестокостью.
— Сергей Александрович, — произнёс Давид тихим, почти благоговейным голосом, его взгляд был прикован к Шраму, словно тот был иконой. — Вы звали.
Шрам, не поворачиваясь, продолжал смотреть в окно на раскинувшийся под ним ночной город.
— Ну как там мой сын? Ты узнал, как он отреагировал на моё… приветствие? — спросил он, его голос был ровным и бесстрастным.
Давид подошёл ближе, его лицо озарилось какой-то странной, почти болезненной радостью.
— Да, Сергей Александрович. Я передал ваше сообщение через его помощника - Виктора. Он понял ваш замысел, вашу боль, вашу праведную ярость. И сын ваш ответил… он ответил, что месть свершается… ну, вы уже знаете, как она свершается…
Шрам медленно повернулся, и его лицо исказилось в подобии улыбки - скорее оскала, чем проявления радости.
— Месть свершается? Он должен был убить девчонку, а он что… он спит с ней… Он спит с ней, Давид! Усердно, чёрт побери! — в голосе Шрама прозвучало презрение. — Мои люди докладывают, неделями её не выпускает из комнаты. Трахает её, как помешанный. Боюсь, с такими успехами он намерен стать папочкой! Так я учил его уничтожать врагов? Приносить им удовольствие?
На миг в голове Шрама вспыхнул образ сына, в качестве отца. Возник ребёнок, ребёнок от дочери Корнеева. Неужели он недостаточно вбивал в голову сыновьям, что никакие привязанности не приводят ни к чему хорошему? Тем более, привязанности к дочерям врагов! С этим нужно заканчивать немедленно…
— Может, это стоны боли, Сергей Александрович? — с фанатичным блеском в глазах спросил Давид, отрывая Шрама от этих отвратительных образов. — Хотя, признаться, маловероятно.
Шрам немного подумал.
— Достаточная ли это месть, как считаешь, Давид?
Давид замялся, его лицо помрачнело.
— Месть - это сложная материя, Сергей Александрович, — произнёс он, словно цитируя священный текст. — Иногда недостаточно просто лишить жизни. Иногда нужно сломать человека изнутри, лишить его надежды, заставить его страдать… как страдал ваш младший сын, когда его убили. Но в Книге Судей сказано: "Око за око, зуб за зуб". Если он не оправдает ваших ожиданий, то это будет равносильно предательству, а за предательство положена кара. Он должен заплатить за смерть брата собственной кровью.
Шрам внимательно смотрел на Давида, его глаза, как два уголька, прожигали собеседника. Он знал, что Давид говорит искренне, что тот действительно верит в божественное право на месть, в необходимость жестокости и насилия. Но Шраму было плевать на веру Давида. Он использовал его преданность, его фанатизм, как инструмент, как оружие.
— Предательство, — повторил Шрам, смакуя каждое слово. — Да. Предательство не прощается. Но… есть разные способы предательства. Может быть, его жизнь с дочерью Корнеева и есть его наказание. Он каждый день смотрит в глаза дочери человека, который убил его брата. Это может быть адом, хуже смерти… хотя… вряд ли. Судя по докладам, смотрит он совсем не в глаза, а куда пониже, да с таким усердием, что о мести забывает. — Шрам замолчал, задумчиво глядя в пространство. — Но ты прав, Давид. Доверие нужно заслужить, а предательство должно быть наказано. Проследи за ним.
Давид приблизился ещё на шаг, и в его глазах вспыхнул какой-то маниакальный огонь.
— Прикажете убить его, Сергей Александрович? Прямо вместе с девчонкой? Очистим землю от скверны, как сказано в Писании! — Его голос дрожал от возбуждения.
Шрам хмыкнул, отвернувшись к окну. Он задумался. Убить ли сына? Нет… нет, сын не умрёт... так просто не умрёт.
— Нет, Давид, — ответил он после долгой паузы. — Пока пусть живёт… Но эта девка… В общем, мы пока проследим за ним. Что он будет делать… чем он займётся… Скажи, Давид, а ты когда-нибудь замечал, чтобы мой сын кем-то сильно увлекался?
Давид на мгновение задумался, теребя свои чётки.
— Похоть - грех великий, Сергей Александрович. Но даже в падении можно найти искупление. Видеть в дочери врага лишь объект плотских желаний - это проявление слабости. Если он ослеплён ею, то она - орудие дьявола.
Шрам скривил губы в едва заметной усмешке.
— Это очень странно… мой сын, каким бы не был похожим на свою мать, никогда никем не увлекался… так, а тут вдруг эта девка вскружила ему голову, сука…
В голосе Шрама не было гнева, лишь холодный расчёт и лёгкое недоумение.
— Он что-то ещё передавал через Виктора?
Давид посмотрел на него и коротко кивнул.
Шрам поднял бровь, чувствуя, как в нём разгорается нечто, похожее на любопытство.
— И что же?
Давид с каким-то фанатичным блеском в глазах произнёс:
— Он больше никогда не хочет вас видеть… Ваш сын сказал, что вы мертвы для него, представляете? Он не хочет видеть собственного отца, того, кто дал ему жизнь! — Он замолчал, переводя дыхание, а затем, словно поражённый откровением, процитировал: — «Горе тому, кто злословит отца своего и не почитает мать свою! Да будет проклят он во веки веков, ибо отверг он корни свои, и да засохнет древо его жизни!»
Шрам снова улыбнулся, но на этот раз в ней промелькнула тень боли.
— Вот как? Интересно… Мёртв для него, значит… Что ж, может быть, это и к лучшему. Мёртвым не нужно платить по счетам. Мёртвым не задают вопросов. Мёртвые не предают… Или всё-таки предают? — Он повернулся к Давиду, и его глаза снова стали холодными и расчётливыми. — Давид, ты знаешь, что делать. Узнай всё. Каждый его шаг, каждое его слово, каждую его мысль. Я хочу знать, дышит ли он вообще без моего ведома. И, Давид… напомни Виктору, что молчание - золото, особенно когда дело касается таких деликатных вопросов. Пусть помнит, кому он служил.
Давид склонил голову в знак согласия.
— Будет исполнено, Сергей Александрович. Как всегда. — С этими словами он сделал шаг назад, готовый покинуть комнату, но вдруг встал, как вкопанный, будто что-то вспомнил.
Шрам снова приподнял бровь.
— Что-то ещё?
Давид облизнул пересохшие губы, и прошептал:
— Я знаю ещё кое-что… очень увлекательное, я думаю вам понравиться то, что я скажу…
Шрам обошёл стол и уселся в него, проводя рукой по красному дереву. На миг, ему показалось, что это дерево пропитано кровью дочери Корнеева. Его пальцы нежно скользили по отполированной поверхности, словно лаская её, а в глазах появилось мечтательное выражение. Он улыбнулся, прекрасная мысль.
— Так что же ещё, я слушаю?
Давид подошёл к нему ещё ближе.
— Корнеев думает, что вы в Латинской Америке, и он направил ищеек, чтобы отследить вас. Он думает убрать вас, не хочет, чтобы вы добрались до сына раньше него, он намерен освободить свою дочь и отомстить за это.
Шрам снова провёл ладонью по красному дереву, представляя, что это действительно её кровь, липкая, вязкая, пахнущая отмщением. Его пальцы слегка сжались, словно он уже чувствовал её жизнь, ускользающую сквозь них. Просто прекрасно, просто прекрасно.
— Он болван, — наконец произнёс Шрам, откидываясь на спинку кресла из такой же красной кожи. — Он думает что я в Америке? Что он может до меня добраться? Если я захочу приехать к сыну, то никакой Корнеев меня не остановит… но вот самого Корнеева, я хотел оставить на сладкое…
Он снова улыбнулся, будто предвкушая пир из трупов и боли. Его глаза горели каким-то нездоровым восторгом, а на щеках выступил лёгкий румянец. Его помощник снова загорелся.
— Убьём и дочь и отца, и её сестру-близнеца? "Ибо гнев Господень истребит всё племя их", — процитировал Давид, его голос звучал как проповедь.
Шрам закинул голову и тихо рассмеялся. Смех вырвался из его гортани - тихий, но оттого ещё более зловещий. Он эхом отдавался в кабинете, заставляя Давида невольно поёжиться, хотя он и был предан Шраму до мозга костей. Смех не отражался в его глазах, оставаясь холодным и отстраненным.
Внезапно, будто по щелчку выключателя, смех оборвался. Лицо Шрама стало непроницаемым. Мимика застыла - ни тени эмоции, лишь холодная, безжалостная маска. Рот сжался в тонкую линию, а брови слегка сошлись к переносице, создавая едва заметную складку между ними. Любой, кто увидел бы это преображение, невольно бы отшатнулся. Но Давид лишь заворожённо наблюдал, расширив глаза и приоткрыв рот. Он невольно облизал пересохшие губы, словно предвкушая откровение, жадно ловя каждое слово, как пёс, ожидающий команды.
Наконец, Шрам произнёс, и в его голосе не было ни капли эмоций, лишь ледяная расчётливость:
— Мы оставим их в живых… они познают такую агонию, прежде чем… — он сделал драматичную паузу, словно давая словам возможность в полной мере проникнуть в сознание Давида, — …прежде чем моя жажда мести удовлетворится.
Глаза Давида заблестели маниакальным огнём. Он почувствовал, как по венам разливается адреналин, подстёгивая его фанатизм.
— "Ибо Господь воздаст каждому по делам его, и гнев Его постигнет нечестивых!" — процитировал он, вкладывая в каждое слово нескрываемую радость. Голос его звучал как проповедь, произносимая с алтаря, наполненная фанатичной убеждённостью.
Шрам медленно кивнул, словно одобряя его рвение.
— Ступай, Давид. И пусть гнев мой освещает твой путь.
Давид склонился в глубоком поклоне, почти касаясь лбом пола.
— Как скажете, Сергей Александрович. Да будет воля ваша превыше всего.
С этими словами он выпрямился и, не поворачиваясь спиной, медленно, почти крадучись, вышел из кабинета. За дверью его шаги стихли, растворившись в тишине коридора. В кабинете вновь воцарился полумрак, нарушаемый лишь тлеющей сигарой и неугасающим огнём мести в глазах Шрама.
Глава 6
Диана проснулась от внезапной, оглушительной тишины. Едва разомкнув веки, она ощутила, как в животе зарождается холодный, липкий страх. Сон словно выдернули из-под неё, оставив в звенящей пустоте. Тошнота подступила в одно мгновение, ядовитой волной окатывая изнутри. Живот скрутило так, будто кто-то с силой завязал его в тугой, неразвязываемый узел.
Тело, не слушаясь, обмякло, и она рухнула с кровати, как подкошенная. Холодный кафель обжёг кожу. Шатаясь, словно пьяная, она побежала в ванную, спотыкаясь о собственные ноги. В голове пульсировала боль, а в горле стоял ком горечи.
Обхватив унитаз похолодевшими руками, она содрогнулась от нового спазма. Из горла вырвался болезненный стон, и её вырвало прямо в воронку. Жгучая кислота обожгла горло, оставив после себя мерзкий привкус.
Слёзы, горячие и обильные, хлынули из глаз, застилая всё вокруг мутной пеленой. Боль пронзала каждую клетку тела, а бессилие сдавливало горло. Она ненавидела его. Ненавидела за этот плен, за эту клетку в которую он её заточил. Ненавидела за эту жизнь, растущую внутри неё, за этот чуждый плод, который пожирал её изнутри.
Обернувшись, она увидела их - ротвейлеров, его верных, молчаливых псов. Их пристальные, немигающие взгляды буравили её насквозь. Уже почти месяц эти тени ходили за ней по пятам, не давая ни на секунду забыть о её заточении.
И всё же, несмотря на ненависть, несмотря на то, что он с ней сделал, в этот момент она отчаянно захотела, чтобы он был рядом. Пусть увидит её состояние, пусть почувствует часть её боли. Именно Ротвейлер зародил в ней эту новую жизнь, так пусть же разделит с ней страдания.
На дрожащих, ватных ногах она поднялась с холодного пола и, пошатываясь, вернулась в комнату. Она была нагой, и кожа всё ещё помнила прикосновения Ротвейлера. На теле ещё пульсировали отголоски его поцелуев, соски горели от недавней ласки, а между ног застыла его сперма, напоминая о близости, которая привела её к этому.
Но сейчас это не имело значения. Она должна найти его, должна заставить увидеть. Пусть увидит, как его ребёнок выворачивает её внутренности наизнанку. Может быть, тогда в его одержимой и безумной душе забрезжит хоть малейший проблеск стыда.