Тэнгу

© Вой М., текст, ил., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Пролог

Он бежал через лес, обивая ступни о камни. Он даже не знал, куда и зачем бежит: с каждым шагом и вздохом от его разума словно отрезали кусок, а память превращалась в ворох разрозненных образов. Неясная боль и ужас не позволяли остановиться и попытаться поймать ускользающие обрывки. Бежать прочь, как можно скорее, пока не забрезжит луч новой жизни, пока не отрезали последнее – имя…

Выбившись из сил, он привалился к стволу мертвой сосны и осознал, что имя его покинуло. Не осталось ничего, кроме тела, страха и смятения.

– Мое имя, – произнес он громко, чтобы услышать свой голос. Тот прозвучал знакомо, но не принес воспоминаний.

Он осмотрел себя. Кимоно изорвано и в крови, тело покрывают ссадины и синяки, на правой руке не хватает среднего пальца, но рана еще не затянулась – должно быть, он потерял палец пару недель назад. На поясе он обнаружил ножны, а в них – катану, но никаких воспоминаний она не принесла. Он ощупал лицо, покрытое многодневной щетиной, и длинные растрепанные волосы. Без толку. Он пуст. Он дерево, разбитое молнией, вырванное из земли с корнями.

– Никто.

Такое имя он выбрал, чтобы хоть как-то себя называть.

Никто бежал, пока сознание не покинуло его.

Проснувшись, Никто обнаружил, что лежит у костра. Одежду с него сняли, раны перевязали чистыми тряпицами. Кто-то уложил его на циновку и укутал в одеяло. Рядом потрескивал костер. «Это я сделал?» – спросил себя Никто, но память не отозвалась. Приподнявшись на локтях, Никто увидел человека, сидевшего у костра напротив него. Тот дремал, оперев голову на кулаки, словно его сморило ожидание. Узнать его не удалось; впрочем, Никто и самого себя узнать бы не смог, что уж говорить о других?

Поодаль лежал походный короб, котелок, свернутая одежда; незнакомец явно путешествовал один. И это он, скорее всего, позаботился о Никто: промыл и перевязал раны, согрел и, кажется, накормил – желудок больше не сводило от голода.

– Эй, – тихо позвал Никто.

Веки незнакомца дрогнули, и он поднял голову. Никто всмотрелся в его черты: самое обыкновенное лицо, не молодое и не старое, не выражающее ни угрозы, ни страха. Должно быть, горожанин. Человек протер глаза, сгоняя дремоту, улыбнулся и сложил руки в приветствии:

– Вы проснулись! – обрадовался он. – Простите, я позволил себе снять вашу одежду и прикоснуться к вам, но я лишь хотел прочистить ваши раны. Не сочтите за грубость, и это, конечно, не мое дело, но… мне показалось, что вы в беде и вам нужна помощь, господин.

Никто поприветствовал спасителя в ответ. Тот заулыбался, словно ему оказали великую честь. «Может, он думает, что я – какой-то знатный человек? Потому помог и ждет благодарности?»

– Простите, если мое любопытство слишком назойливо, – продолжил незнакомец, – но осмелюсь спросить: вы потерялись? На вас кто-то напал?

Никто решил, что врать ему не о чем: чтобы врать, нужно хоть что-то понимать.

– Я не знаю, что со мной произошло. Я даже не помню, кто я такой.

К его удивлению, человек снова принялся кланяться.

– Да, господин, вы говорили то же самое, когда вышли к моему костру. О, бойня еще не закончилась, хоть утверждают, что Гирада и Укири заключили вечное перемирие. Чушь! Наш Остров стал еще опаснее! Вы похожи на самурая, мой господин. – Он заметно осмелел и указал пальцем на голову Никто: – Только самураи носят волосы такими длинными. А ваши руки – руки настоящего воина! И ваш меч… Шесть лет назад бандиты уничтожили мой дом и все, что мне было дорого… а затем пришли благородные самураи, услышали мою историю и отомстили. Я поклялся, что буду помогать любому самураю, которого встречу на пути. И вот: Гаркан и все боги послали мне вас.

А ведь правда: Никто мог быть самураем. Он был крепче, выше и крупнее своего нового знакомого, пальцы Никто покрывали мозоли, а рукоять катаны ложилась в руку так, будто была ее продолжением.

«Я – самурай, и потому он спас меня», – проговорил про себя Никто, и слова не вызвали в нем сомнения. Благодаря этому человеку вернулась хотя бы крупица памяти, а может, вернется что-то еще. По крайней мере, с ним Никто не умрет от голода.

Никто сел на колени и поклонился незнакомцу так же глубоко.

– Вы спасли мне жизнь. Как ваше имя?

– Люди зовут меня Аяшике, господин, – расплылся тот в улыбке.

Аяшике предложил самураю вместе отправиться в Оцу, а там свести с управителем города. Дзито Тайро, конечно, не откажет в помощи воину, что совсем недавно кровью и потом защищал Укири. Впрочем, Никто не был похож ни на укирийца, ни на гирадийца. Аяшике предположил, извиняясь, что Никто больше всего напоминает айнэ: эти люди жили на небольших островах к северу от Богоспасаемого Острова – самого крупного в здешних морях, на котором и располагались Гирада и Укири. Айнэ считались диковатым племенем, но на воинскую службу их принимали охотно: они были высоки, крепки и сильны. В конце концов, Никто согласился пойти в Оцу вместе с Аяшике. А что еще ему оставалось?

Аяшике путешествовал один и за долгую дорогу устал от молчания. Поэтому теперь, с позволения Никто, которому все равно было нечего рассказать, болтал без остановки: меняя повязки на ране, готовя еду, на ходу. Так Никто узнал, что Аяшике был чиновником четвертого ранга в городишке Сутэ и направлялся с бумагами в портовый город Оцу. Война забрала его семью и всех друзей. Гираду Аяшике ненавидел. Он собирался, если позволят, остаться навсегда в укирийском Оцу, подальше от границы с Гирадой. Спустя пять дней пути пустая голова Никто наполнилась историями из жизни Аяшике. Запоминать было легко: прошлое не спешило возвращаться.

Но вскоре Никто обнаружил, что перестал ждать его возвращения. Когда Аяшике умолкал и Никто пытался достучаться до памяти, его сжирала тревога. Может, то, что он забыл самого себя, – благо, а не проклятие? Впрочем, даже если так, что делать дальше? В Оцу наверняка будут расспрашивать его, чужака, у которого нет ни пропускных грамот, ни даже имени. Город становился все ближе. А Никто понимал, что о Гираде знает куда больше, чем об Укири, о воинской службе – больше, чем о государственной, об оружии – больше, чем о сочинении стихов. Значит, он действительно самурай, да еще и гирадийский… И пусть Укири теперь принадлежит Гираде, война, как справедливо заметил Аяшике, не закончилась в сердцах людей. Вряд ли укирийцы примут беспамятного гирадийского самурая с распростертыми объятиями; скорее убьют и скормят тело свиньям, чтобы утолить жажду мести.

А еще Никто с удивлением обнаружил, что, пусть он самурай и у него нет ничего и никого, мысль о смерти приводит его в ужас. Он не хотел расставаться с жизнью, какой бы ничтожной она сейчас ни была. Боги помогли ему перенести нечто настолько ужасное, что даже память его покинула. Наверняка его наставят на новый путь. Разумно ли отказываться от дара, не разгадав умысла дарителя?.. Позорные мысли, недостойные самурая! Но с каждым днем рис, который варил Аяшике, становился все вкуснее, сон – слаще, весеннее солнце ласкало кожу, и все вокруг умоляло: не спеши умирать, борись за себя, борись за наслаждение, что тебе ниспослано!

– Уже послезавтра мы будем в Оцу! – весело сказал Аяшике, укладываясь на циновку у костра. – Новая жизнь, новый мир! О, как же я жду!

– Угу, – уныло пробормотал Никто.

Аяшике, подбадривая, мягко потрепал его по плечу – Никто, не желая обидеть, уже давно позволил ему такие приятельские проявления чувств.

– Не тревожься, друг мой. Я попрошу, чтобы тебе помогли. Тайро-сан – благородный господин, великий дзито, он не откажет защитнику Укири!

– Ты уже достаточно для меня сделал, Аяшике. Может, мне не стоит идти в Оцу…

– Верь мне, Никто! Я сделаю все, чтобы ты обрел там новую жизнь!

Никто поднялся, буркнув, что ему нужно в кусты. Счастливое лицо Аяшике еще долго мерещилось ему, пока он отходил все глубже в лес. Привалившись к сосне лбом, он задышал глубоко и медленно, пытаясь привести в порядок мысли, как вдруг…

– Мнешься, как баба. Позорище.

Странный голос, похожий на сдавленное карканье, в котором Никто едва разобрал родной язык, доносился из чащи. Привыкнув к темноте, Никто разглядел огромное двуногое существо, куда выше его самого, одетое, должно быть, в диковинный доспех то ли с плащом, то ли мешками, а то и крыльями за спиной.

– Кто ты? – прошептал Никто.

– Нет, кто ты? – нахально ответило существо и сделало шаг навстречу. На лице его оказалась маска в виде вороньего клюва – что это еще за птичий самурай? – Нет, я скажу: ты тупица. Я дал тебе то, о чем ты так умолял. Но предупреждал, что закончить начатое должен ты сам. И че? Мнешься! Хотя все, что нужно, – это протянуть лапу и взять свою сраную «новую жизнь»!

– Это ты сделал со мной?

– Гаркан и все боги, какой же ты тупой! Ха-ха-ха! – Существо рассмеялось, и «клюв» оказался действительно клювом, а не маской – он раскрылся, выпуская противный каркающий хохот. – У нас была сделка, и я свою часть выполнил. А сейчас таскаюсь за тобой, как мамка, слежу, чтобы ты, дурак, не сгинул!

– Объясни, что за сделка?

– Если я скажу, все пойдет тануки под хвост. Тэнгу не раскрывают свои договоры посторонним – а ты теперь новый человек.

– Скажи мне!

– Они убьют тебя в Укири! Да и в Гираде тоже! Че, опять сдохнуть хочется? Я, конечно, не дам тебе умереть, потому что ты мне теперь должен, а с покойника уже ничего не спросишь. Так что вали и делай!

И существо, издав на прощанье гортанный смешок, растворилось во тьме. Но кое-что оно после себя оставило. Теперь Никто был уверен: он не просто так потерял память. Существо – тэнгу? – забрало ее, потому что Никто попросил сам. Со свитка его жизни стерли все слова, теперь он – чистый лист, ожидающий, когда новая кисть напишет новые истории. Главное – удержать этот лист. И есть только один способ…

Обратно к костру он тащился вечность. Не тело сопротивлялось, а ум: тело, напротив, налилось силой и слушалось Никто безупречно, словно тэнгу поделился с ним могуществом. Тело хотело выжить. Но ум раз за разом повторял голосом доброго Аяшике: «Друг… Я сделаю все…»

А затем и ум оцепенел и умолк. Никто будто наблюдал со стороны, как снимает с походного мешка веревку, как протягивает ее под шеей спящего Аяшике, как Аяшике улыбается, видя приятный сон о прогулке с новым другом по улочкам Оцу.

«Друг» рывком затянул веревку на тонкой шее. Хрустнули кости. Глаза Аяшике раскрылись и уставились на убийцу; улыбка не успела сойти с губ, он умер, так и не вкусив долгожданной новой жизни.

Если бы Гаркан и все боги не хотели этой смерти, они не послали бы этого человека. Аяшике жаждал отдать долг самураям – получается, Никто исполнил его желание. Разве не так?

– Аяшике. – Никто поднес к лицу руки, рассматривая, как впервые, мозолистые девять пальцев, и снова произнес, знакомя тело с новым именем: – Аяшике.

«Это мое тело. Это мое имя. Это моя жизнь».

Похоронив старого Аяшике, новый отправился в путь и уже следующей ночью прибыл в Оцу.

Глава 1. Охотник становится добычей

«Это не мое…»

– Да заткнись ты. – Аяшике шлепнул себя по щеке, и ненавистный голосок умолк. Но следом за ним всегда появлялось беспокойство. На улицах Оцу сгущались тени, ночь была опасным временем. Если не занять себя выпивкой, разговорами, купанием или делом, то быть беде: голосок окрепнет, под кожей зашевелятся муравьи тревоги и накроет бессоница – так весь следующий день пойдет тануки под хвост.

Почему не подают знак? Сколько ему еще стоять в кустах, как какому-то вору?

Уже подкатывала злость, Аяшике топтался, разгоняя кровь, и вдруг в окошке чайного домика удовольствий зажегся огонек.

Он торопливо сбежал по пологому холму, перелез через низенькую ограду и убедился, что глухая и грязная улица пуста, как и было обещано.

Аяшике успокоил дыхание, снял соломенную шляпу, расправил складки на кимоно и вошел в дом медленной и тяжелой поступью, достойной знатного господина.

Скрюченная то ли от возраста, то ли от подобострастия мама-сан поспешила к нему, как собачонка к хозяину. Четыре дзёро выстроились вдоль стены, расписанной журавлями в брачной пляске. «Аж в третий ранг пробралась», – отметил Аяшике, оценивая опрятные наряды девушек, хмыкая и хмурясь. Выбор был сделан еще до того, как он перешагнул порог, но Аяшике нравилась благоговейная тишина, которую принесло его присутствие. Приятно, когда тебя уважают, даже если это всего лишь девки-дзёро третьего с натяжкой ранга.

Наконец он кивнул на девушку с пухлыми, как у младенца, щеками. Ее взгляд метнулся из-под длинных ресниц – быстро, как бросок змеи, – но не ускользнул от Аяшике. Мама-сан раскудахталась, заверяя его в искусности юной Уи. Он учтиво кивал. Остальные дзёро поклонились и исчезли, словно их здесь никогда и не было.

Уя взяла Аяшике под руку – мягкая ладошка рядом с его волосатой лапищей казалась совсем крошечной – и повела в чайный домик. Девочки-помощницы лет десяти – будущие дзёро – уже подготовили саке, откинули москитную сетку, чтобы ничего не отвлекало господина, и зажгли свечи. Убранство было скромным, но до третьего ранга, пожалуй, дотягивало – видно, усердия маленькой Уе не занимать! Аяшике, хрустя коленями и кряхтя, сел на циновку, принял из рук Уи саке и влил в саднящую глотку, затем попросил еще и еще.

– Что еще скрасит ночи старика, полные боли, ломоты костей и огорчений о прошлом? – Аяшике приподнял очередную чашечку с саке. Он не лукавил: каждый глоток притуплял беспокойство и приносил задор. Уя осторожно, чтобы не обезобразить лица, рассмеялась.

– О каком старике говорит господин? – Она огляделась в очаровательном притворстве. – Я вижу только достойного мужчину в расцвете сил, знающего, как доставить себе удовольствие. А я, если позволите, подскажу, что еще может скрасить вашу ночь. Как господин хочет, чтобы я к нему обращалась? По имени или, может быть, по чину? Или вас потешит какое-нибудь прозвище?

Глаза Уи, превращенные улыбкой в томные щелки, оказались перед глазами Аяшике. Она начала свою игру, и кто угодно на его месте уже купился бы на призывное мурчание, мягкие щечки и внутреннее кимоно, показавшееся под внешним… Однако Аяшике не торопился: позволил телу немного обмякнуть, чтобы Уя забрала у него чашечку, поставила на поднос к чайнику и подвинулась ближе.

– Мне не нравятся мои имена. Пусть для тебя я буду Никем, странником без прошлого, спустившимся с горы Дракона Шаэ Рю, чтобы спасти тебя, – мурлыкал Аяшике. И снова от него не ускользнуло, как недовольно дрогнула под белилами бровь – о, она рассчитывала на имя. – Скажи лучше, как зовут тебя?

– Уя, – отозвалась девушка. Он ощутил, как на колено легла ее рука – дзёро вопрос не понравился, и она пыталась заново завладеть игрой.

– Нет-нет. Это имя тебе дали здесь. Как тебя звали раньше? Твое детское имя?

Рука на колене принялась разглаживать складки кимоно. На миг Аяшике блаженно прикрыл глаза, притворяясь, что подчинился нежным пальцам. Но стоило девушке расслабиться, как он посмотрел на нее прямо и требовательно. Мало кто мог выдержать этот его взгляд, и вскоре пухлые губы послушно вытолкнули:

– Мои родители звали меня Юки, господин.

При звуке этого имени – далеко не самого редкого, сколько в мире Юки! – демон беспокойства пробился сквозь блажь саке. Довольно: Аяшике схватил девушку за локоть, притянул к себе и прошептал:

– Тихо! Не дергайся, Юки-тян. Я не причиню тебе вреда. И руку убери, я пришел не за этим. – Колено дернулось, стряхивая ручку Уи-Юки. Казалось, еще немного, и дзёро завопит, но все же ума ей хватило. Успокоившись, Уя прошептала, торгуясь сама с собой:

– Простите меня за неучтивость, но, должно быть, вы с кем-то меня путаете…

– Не бойся. Послушай. Они сказали мне, как тебя зовут, и я нашел тебя. Я пришел, чтобы забрать тебя отсюда.

– Простите, мой господин, но…

– Юки!

Слово подействовало: улыбка дзёро угасла, а взгляд стал чужим – серьезным и суровым, каких не видел этот чайный домик раньше. Аяшике заговорщицки понизил голос:

– Мы немного подождем, чтобы никто ничего не заподозрил, и убежим. Я все подготовил, у меня две лошади, они ждут у главных ворот с моим слугой. Делай, что говорю, и я верну тебе твою жизнь.

– Благость господина не знает границ, но господин не должен переживать о Юки. Мой дом – здесь. Мама-сан оказала мне великую честь, приютив под своим крылом…

– Они послали меня, чтобы сообщить: твоя тайная работа здесь окончена. Я знал лишь твое имя, но наблюдал за дзёро и понял, что Юки – это ты. Ты хорошо потрудилась и будешь вознаграждена! Я – часть твоей награды: тот, кто заберет тебя домой!

Страх и торг: Юки продолжала таращиться на него, но Аяшике было не остановить:

– Ты думаешь, я хочу тебя похитить? Понимаю твои опасения. Пусть моими свидетелями будут Гаркан и все боги, я лишь делаю что велено, как это делала ты!

– Вы с кем-то путаете меня, господин! – не выдержала Юки. Жутко представить, какая борьба шла внутри этого маленького тельца. Она ведь наверняка хотела довериться, но долг заставлял играть паршивую роль: – Я не знаю, о чем вы говорите. Я всего лишь Ю… Уя, дзёро мамы-сан…

– Я заберу тебя в Гираду.

«Гирада» – слово, которое открывало все врата. «Гирада» – и Уи больше нет, осталась только Юки. А значит, чутье, как всегда, не подвело его. Она распрямилась, потрясенная, и уставилась на него. Губы Аяшике кривились, стараясь не выдать торжества от победы, которая так легко ткнулась в его ладонь.

– Но ведь я еще ничего не сделала, – сказала наконец она. Настала очередь Аяшике молчать – и Юки, не выдержав тишины, забормотала: – Я знаю, я виновата, но я не успела… Тот портовый счетовод, он только начал говорить…

– Он нам уже неинтересен, милая, – мягко ответил Аяшике, а про себя отметил: «Портовый счетовод, опросить».

– А после я должна была дождаться возвращения Тайро-сан и его свиты. Мама-сан говорила, что его самураи придут к нам. Я ведь могла разузнать у них что-то. Я, конечно, всего лишь дзёро третьего ранга, но мне многое сулили… Я могла столько сделать во благо Гирады!

– Ты сделала все, что должна была.

Колени Аяшике снова хрустнули, когда он поднялся и протянул руку. Юки дрожала, в глазах не осталось ни единой мысли. Кому только пришло в голову ее сюда пристроить? Сколько ей лет, пятнадцать, меньше? Гирадийские ублюдки: делают лазутчиков из детей, не думая, что с ними будет, когда их раскроют, – а их раскроют, для Аяшике это проще, чем справить нужду!

– Не думай о Тайро и его псах, об этом позаботятся другие. Гирада. Думай только о ней.

Крепко схватив руку Юки, он повел ее за собой через пустынный сад к изгороди. Юки озиралась, Аяшике же и так знал: никто за ними не наблюдает, и даже стражей на этой улице сегодня не будет. Только дернувшиеся в переулке тени привлекли его внимание, но он догадывался, что они уже там, все до единой.

– Вот так. Видишь, какая ты умница, – ворковал он, помогая перелезть через изгородь.

– Так просто… все эти годы это было так просто! – не сдержала она изумления.

– О да, я все устроил, – хрюкнул Аяшике, уже почти не играя. – Но так или иначе, для тебя все кончено. Потерпи еще немного…

– Добрый господин! – Губы тронула некрасивая искренняя улыбка, глаза Юки слезились и ярко блестели в свете луны. – Спасибо вам! О, если бы я могла вас как-то отблагодарить!..

– Не нужно никакой благодарности! Ты заслужила это! – Аяшике взял ее лицо в свои ладони и заставил посмотреть на себя. Обычно его морда вызывала у юных девушек только отвращение, но нет: во взгляде Юки и впрямь застыла надежда. – Никаких больше мамы-сан, дзёро, ублюдков с их вонючими стручками… и никакого больше служения Гираде.

Не сразу до нее дошел смысл его слов, а когда дошел, ладони Аяшике уже сжались на пухлых щеках. Скуля, пленница пыталась пнуть его по голеням, но тени уже выползли из своих темных углов, превратившись в Сладкого И, Оми, Игураси и саму маму-сан. Безумно водя глазами, Юки заметила их и забилась в руках Аяшике так сильно, словно пыталась переломить себе шею.

– Чего встали! – рявкнул Аяшике. – Держите ее, олухи, пока она не убила себя!

Сладкий И и Оми поймали руки девушки и завели за спину. Аяшике отступил, сбил с ладоней белила о кимоно и обратился к маме-сан:

– Все, как я и думал. Сучка выпытывала тайны у ваших гостей все это время. И не потехи ради…

– Гирада? – спросила та строго, уже не тем голоском, что рассыпался в сладчайших любезностях.

– Да. Увы, но наказать ее вы не сможете: она переходит под крыло моего ведомства. Может, потом отправлю ее вам, если будет что отправлять… – Аяшике поморщился: Юки успела издать пронзительный вопль перед тем, как Оми и Сладкий И заткнули ее кляпом. – Она ждала Тайро и его самураев. И только ёкаи знают, что уже успела узнать от остальных гостей.

– Теперь это будут знать не только ёкаи. – С мстительным удовольствием мама-сан наблюдала, как слуги уводят Юки прочь. Аяшике не оборачивался: он не увидел бы ничего нового. Все та же ненависть, мольба, ужас – глаза пойманных им крыс были всегда одинаковы. Старуха отвела взгляд от бывшей подопечной и глубоко поклонилась: – Аяшике-сан, ваша искусность несравненна, и я благодарна вам, что вы избавили мое заведение от крысы. А с тем уберегли и весь Оцу, и всю благословенную Укири от злобных помыслов наших врагов!

– Лишь исполняю свой долг перед Гарканом, богами и солнцем, любезная, – отозвался Аяшике и широко зевнул. – Я могу рассчитывать на тепло ваших купален?

– Уже готовы и ждут вас.

– Слова не выразят моей безмерной благодарности.

Он пошел прочь, поманив за собой Игураси. Если дать ей волю, она начнет сетовать на невзгоды и будет делать это не меньше часа: проклинать Гираду с ее лазутчиками, оправдываться, что с самого начала подозревала Юки, и заверять всеми клятвами, что больше такое не повторится.

– Жаль, что она так быстро раскололась, – пожаловался он Игураси. – Легкая победа – позор для мастера. Кажется, дела у Гирады совсем плохи, раз они посылают перепуганных девчонок, которые только и мечтают вернуться домой и готовы клюнуть на любой бред!

Омывшись, Аяшике спустился в подготовленную воду. Мама-сан не подвела: нагрели почти до кипятка. Баню застилал плотный пар. Кожа Аяшике мгновенно приобрела оттенок спелой умэ. Он оставил над поверхностью воды только голову, чувствуя, как жар растапливает неспокойную мерзость под кожей. Быстрый, деятельный, цепкий ум признавал только двух укротителей – саке и сэнто. С их помощью Аяшике усмирял мысли не хуже монаха. Тело, уже немолодое и – он сам признавал – обрюзгшее, все же отвлекало от тягот работы. Зачем жар ума, если есть этот, настоящий и живой? Ум должен идти туда, куда велено, быть послушной скотиной, а не собакой, ловящей собственный хвост, – так наставлял Гаркан. Богобоязненным Аяшике не был, но некоторые сутры, подходящие его образу жизни, запомнил хорошо.

Так Аяшике млел и перечислял сам себе свои добродетели. Левой рукой он разминал колени, а правой скреб волосатую грудь. На этой правой руке не хватало пальца, причем потеря была необычной: дыра зияла на месте среднего.

«Благословенное тело, пусть некрасивое, пусть без одного пальца! Единственное, что принадлежит мне одному…»

Приглушенные голоса вырвали из дремы. Аяшике цыкнул. Всех гостей этой купальни он давно изучил вдоль и поперек, – впрочем, никогда не знаешь, что полезного могут они ляпнуть в мгновения неги. Но этот вечер он хотел провести наедине с любимым человеком – собой.

Зашлепали босые ступни. За клубами пара гостя пока не было видно, но казалось, что макушка незнакомца упирается в потолок – так он высок. Аяшике не помнил, чтобы в Оцу был кто-то выше него самого. Тревога и раздражение нарастали, пока он наблюдал, как незнакомец неумело входит в воду, шипя; как длинные ноги из молочно-белых становятся розовыми; как в паху среди рыжеватых завитков болтается неприлично большой орган.

Пар расступился. На лице незнакомца застыло плохо сдерживаемое страдание. Аяшике напротив него кипел уже от ярости и не мог поверить своим глазам.

– Эй, Сансукэ! – Аяшике позвал банщика и прошипел в подставленное ухо: – Какого ёкая здесь делает буракади?

– Простите меня, Аяшике-сан, – зашептал тот, тревожно косясь на бледного незнакомца, – он гость купален. Его господин приказал пустить его…

– Буракади? Здесь? Какой господин?!

– Простите, Аяшике-сан, я не могу этого разглашать. – Банщик едва не плакал: знал, что утаивание чего-либо от таких, как Аяшике, – прямая дорога к большим неприятностям. – Могу лишь заверить, что это высокое лицо… Разве почтенные мати-бугё не знают обо всех гостях города?