Тэнгу

Глава 3. Позор Белого Дракона

Манехиро было не привыкать к тяжести церемониального доспеха, но водрузив на голову шлем, он постоял, привыкая к весу одеяния. В последнее время даже кимоно казалось ему тяжелым. Да и нагим Манехиро чувствовал себя так, словно само небо вдавливает его в землю.

Мир сузился: с обеих сторон взор ограничили пластины шлема, сверху – его козырек, а маска скрыла лицо до самых глаз. Кабаньи клыки, торчавшие изо рта маски, отрезали от мира еще два куска. Но у этих шор был смысл: Манехиро, как все Вепри, должен смотреть только вперед, расчищая дорогу господину и ни на что не отвлекаясь.

Предки глядели на последнего в роду со свитков, развешанных в токономе. Каждый Вепрь выводил своей рукой послание потомкам, и через эти послания взирали на Манехиро все те, кто дал ему жизнь, привел под небо Гаркана… заключил в тюрьму. Самые старые письмена потускнели от времени. Их наречия были Манехиро неизвестны. Лишь со слов отца он знал, что писали те, кто и помыслить не мог, как будет рушиться и дробиться Земля Гаркана. Затем возникнут Гирада и Укири; Гирада будет побеждать, Укири подчинится, но перед перемирием две сестры будут жечь друг друга, резать и топить в крови.

«Что сказал бы ты, предок, если бы увидел, куда я сейчас иду и для чего?»

Манехиро уставился на самый свежий свиток, спрятавшийся за икебаной. Послание на нем было выведено неровно, словно свиным копытом. Слова, которые складывались из черт, – глупость отрока:

«Не всегда слава древа – в его семени.

Бывает, что в корнях.

Наше умерло».

Это все, что он сумел сочинить накануне. Манехиро казалось, будто он похоронил себя: изречение живого среди изречений мертвых уже не имело жизни.

«Это не мой дух».

– Тихо, – пробормотал Манехиро.

Осталось последнее: перед Манехиро стояли, прислоненные к токономе, два лука. Один – простой, потертый, но выдержавший последнюю, самую кровавую битву. Второй – богато украшенный, со свежей тетивой и плечами в виде драконьих рогов. Лук, подаренный Кадзуро, куда лучше подошел бы его церемониальному доспеху и празднику. Но для того, что задумал Манехиро, он не годился. Кадзуро мертв, но Манехиро не имеет права позорить его память. С другой стороны, Кадзуро мертв, а этот лук – единственное, что от него осталось…

Если полагается носить две катаны, то почему бы ему, великому лучнику, не иметь и пару луков? Да и разве решится кто-то, кроме сёгуна, возразить Вепрю Иношиши?

Площадь у Синего Замка города Одэ – столицы Гирады – утопала в цветах. От пестрых нарядов и отблесков на доспехах рябило в глазах. Семья сёгуна, все даймё Гирады, высокопоставленные чиновники и их слуги расположились на помосте, пока выстроенные рядами самураи ждали приказов. Горожане толпились на улицах, прилегавших к площади, а стражи гоняли нищих и калек, чьи глаза не заслужили подобное зрелище.

Это была вторая годовщина перемирия Гирады с Укири. Сёгун, не жалея средств, убеждал народ в том, что Гирада обошлась малой кровью. И все же первое празднование победы даже неискушенным людям показалось скромным. Израненные самураи состязались, стараясь не опозорить господ. Год выдался неурожайным, ни о каких пирах не было и речи. Глашатаи надрывали глотки: не можешь усладить глаза и утробы – сокруши слух.

В этом году сёгун приказал устроить самое пышное празднество, на какое хватало казны. Вечером обещали фейерверк; несколько огромных бумажных драконов ждали своего часа за помостами; в столицу съехались славные самураи, защитившие в войне единство Острова. Неважно, что многим из них недостает рук и ног, а маски скрывают обезображенные лица, главное – дух, главное – чтобы биение сердец заглушило даже грохот тайко. И чтобы даймё Укири, которые тоже были здесь, но сидели чуть в стороне от сёгуна и даймё Гирады, усвоили раз и навсегда: Гирада непобедима. Две сестры слились неразрывно. Белый Дракон – единственный и истинный сёгун. И только под его мудрой рукой Богоспасаемый Остров восстанет, как во времена Ста Тысяч Великих Рассветов, когда сами боги прислуживали людям…

На площади перед сёгуном и его приближенными стояли лучшие из самураев. Загремели барабаны тайко. Манехиро стоял в первом ряду, прямо напротив сёгуна. Тот был облачен в белый с золотым доспех, его кабуто напоминал драконью голову. Взгляд сёгуна коснулся Манехиро, словно острие катаны. Настоящие катаны в следующий миг выскользнули из ножен и заблестели на солнце. Самураи исторгли из глоток громовое приветствие и взмахнули мечами, словно не сотни, а один искусный мечник, воплощенный сразу во многих телах. Белые лепестки сыпались с неба, как последние снежные хлопья. Толпа простолюдинов разразилась воплями восторга, перекрывшими даже гром барабанов. Стража не торопилась усмирять зрителей. Веера в руках жен сёгуна и даймё подрагивали, временами открывая улыбки и черненые зубы.

Никогда еще Манехиро не доводилось видеть такого торжества. И ни одно из виденных им торжеств не было так сильно пропитано горечью. Больше всего на свете хотелось зажмуриться, закрыть уши и сбежать с сияющей площади в грязную толпу самых презренных… Но Вепрь Иношиши, самый верный слуга Белого Дракона – не заслуживавший чести находиться перед ним, – должен смотреть только вперед.

– Представление! – возвестил глашатай. Тайко затихли. Сёгун поднялся, самураи склонились в поклоне. Доспех снова давил Манехиро к земле: на миг он засомневался, что сможет разогнуться.

«Скоро!» – раздалось в его голове, и это единственное слово вернуло телу силу. Да, скоро. Самураи явят воинские навыки и в очередной раз покажут укирийцам, что их поражение было неизбежным.

На площади остались только прославленные лучники, и Манехиро был в их числе. Как Вепрь, он должен был в совершенстве владеть всеми видами оружия, но в стрельбе ему не было равных с детства. «Оружие труса», – некстати раздался в голове голос Кадзуро.

– Становитесь напротив своих противников!

Соревновались по двое, гирадиец против укирийца, и проявлять умения полагалось бескровно. Бойня осталась позади. Гирада и Укири теперь были одним целым. Достойный враг – не меньшее благо, чем достойный друг. А если этот враг становится братом – и вовсе высший дар богов.

Глядя на соперника, Манехиро не был уверен в этой мудрости.

Он выступал первым: кому, как не Вепрю, защищать честь Белого Дракона? Сам он думал о себе скромнее: с ним вместе воевали многие, кого он назвал бы достойнее себя. А уж если бы Кадзуро не нашел свою нелепую смерть…

– К черте!

Кадзуро, а не Манехиро, должен был стоять на песке рядом с героем Укири – лучником Кимо. Кадзуро, а не Манехиро, должен был праздновать победу в знаменитом алом доспехе. А затем и занять свое истинное место – место сёгуна вслед за Белым Драконом.

– Снимите доспех!

Слуга развязал тесемки, снял с Манехиро шлем, кабанью маску, доспех и накинул на плечи церемониальное хоро – полагалось иметь только лук, колчан и танто за поясом. Манехиро подставил вспотевшее лицо весенней свежести. Он обещал себе напитываться простыми радостями перед этим днем: лепестками, сыплющимися с сакур, дуновением ветра, всем, что мог почувствовать, – но обещания не сдержал. Тяжесть в груди и ком в горле – ощущения упрямого тела – оказывались сильнее желания насладиться красотой.

– У вас два лука, Манехиро-сама? – растерянно спросил слуга.

– Забери этот. – Манехиро отдал ему лук Кадзуро, нежно проведя кончиками пальцев по резному рогу.

– Приготовиться!

Прежде чем отвернуться, Манехиро посмотрел на помост и против воли поймал взгляд шурина сёгуна. Даймё Цуда Нагара, человек загадочный и переменчивый, смотрел в его сторону со змеиной насмешкой. Не сразу Манехиро понял, что насмешка обращена не ему, а укирийскому лучнику рядом. Белый Дракон, которому шурин что-то прошептал на ухо, не сдержал ухмылки. Все, что видел сегодня Манехиро, заставляло его желать развязки еще сильнее, хотя он думал, что сильнее желать нельзя.

Кимо, укирийский лучник, не смотрел на зрителей. В войну его стрелы сразили не одну сотню гирадийцев. За ним охотились по всему Острову, и ни одна охота не увенчалась успехом. Кимо сам попал в ловушку, приехав на пепелище родной деревни. Сейчас он стоял прямо, несмотря на то что на ступнях у него не было пальцев, как во рту не было ни единого зуба: гирадийцы не сразу простили злодеяния его лука.

«Скоро».

Впереди ждало три испытания. Первое было самым простым – выбить мишень в виде подвешенного к перекладине чучела. «Неужели сейчас?» – малодушно спросил себя Манехиро. Хоть чучело висело далеко и раскачивалось на ветру, задача для таких лучников, как он и Кимо, казалась слишком простой.

– Гирада! Гирада! – раздавалось в толпе, нарастая, а затем к нему добавилось: – Слава сёгуну! Смерть предателям!

Когда прозвучал удар гонга, Кимо выстрелил первым: Манехиро отвлекли назойливые мысли. Его стрела запоздала, но прошла сквозь голову чучела, разорвав ее на кусочки, а стрела Кимо даже не коснулась цели.

Толпа снова взорвалась криками, но Манехиро мысленно проклинал себя. Он против воли выстрелил безупречно. Умели ли его руки промахиваться вообще? А вот Кимо, который невозмутимо стоял под градом насмешек, промахнулся намеренно. Манехиро был в этом уверен: подбить надо было не просто чучело, а соломенного тигра – покровителя Укири.

Началось второе состязание. Слуга долго бегал у помоста сёгуна и вдоль рядов самураев, показывая новые мишени – две монеты с отверстиями.

«Сейчас».

– Манехиро!

Он обернулся: Белый Дракон поднялся с места и послал ему гордый взгляд, а самураи Гирады принялись выкрикивать имя Иношиши. Кимо по-прежнему стойко терпел унижение. «Что, – подумал вдруг Манехиро, – если он замышляет то же, что и я?..»

Монеты взлетели в воздух, тетивы спустили стрелы со слаженным щелчком. Стрелы воткнулись в дощатую преграду, поставленную, чтобы стрелы не ранили зрителей, и на обеих было нанизано по две монеты. Нет, у Кимо не было никакого замысла – он просто промахнулся в первый раз…

– Манехиро! Манехиро!

– Вепрь Иношиши!

– Герой Гирады!

От собственного имени звенело в ушах. Но ликование толпы лишь росло. Вепрь, самурай, каких давно не видывала Гирада, славный духом и телом… Казалось, Манехиро Иношиши затмил всех собравшихся, даже сёгуна. Конечно, так чествовать будут всех самураев-гирадийцев, а те до самой ночи будут унижать укирийцев. Как, должно быть, укирийцев сжигают сейчас гнев и стыд, с каким упреком взирают на них духи предков… Но их даймё малодушно присягнули сёгуну, поэтому унижение теперь будет следовать за проигравшими по пятам, как боль преследует Манехиро. Во снах. В болезни. С женщинами. Вина, давящая сильнее любого доспеха…

Вопли затихли, когда на площадь вышел слуга с коробочкой в руках и начал последнее испытание. Коробочка открылась, и тысячи глаз наблюдали, как оттуда выпорхнула бабочка пенной зари. Хрупкая, но стремительная, бабочка металась из стороны в сторону, словно стесняясь толпы, и даже глаза Манехиро едва поспевали за ней. Окрас у бабочки был особенный: золотой с фиолетовым.

Совсем как знамя Укири с золотым тигром на фиолетовом поле.

«Неужели за все, что сделали для тебя Драконы, ты отплатишь так?» – кольнуло малодушие. «Неужели мало того унижения, которым уже заплатила Укири?» – ответила горечь.

Кимо тоже медлил, но рот его кривился в немом проклятии. Манехиро вскинул лук. Бабочка порхала уже под кроной раскидистой сакуры, скоро она потеряется в снегопаде лепестков. Щелкнула тетива – Кимо выстрелил. Бабочка метнулась, но стрела лишь разрезала воздух у ее крыла. Подбитая и оглушенная, бабочка стала не быстрее лепестка, падающего на землю в безветрие.

«Сейчас».

Все свое существо Манехиро превратил в выстрел. Насладился резью в пальцах, касанием оперения о щеку и щелчком тетивы – в последний раз… Стрела пролетела так далеко от бабочки, что даже не потревожила ее, и воткнулась в ствол сакуры. Бабочка растворилась в кроне.

Это видели все, и по площади разлилась оглушающая тишина.

Манехиро, сжираемый тысячами взглядов, отбросил лук и зашагал в сторону сёгуна и даймё. Мгновение назад он ощущал каждую жилу; теперь тело онемело. К помосту принесли чужие ноги. Чужие колени опустились на песок, чужая голова свесилась на чужую грудь, и голос, не похожий на его собственный, произнес то, что так давно рвалось наружу:

– Я подвел тебя, мой господин!

Зашуршали шепотки, послышался шорох богатых одеяний. Манехиро вытащил из-за пояса ножны с танто и положил перед собой, затем стянул с себя хоро и остался в одном кимоно. В животе жалобно заурчало, словно тело пыталось сопротивляться уму, но Манехиро обнажил клинок, поднял голову и посмотрел прямо на Белого Дракона:

– Я опозорил тебя при всех твоих вассалах! Выбери того, кто поможет мне искупить этот позор кровью… – Дыхание перехватило: Манехиро вдруг увидел свитки своих предков в токономе. Нет, даже если его дом со всеми свитками будет сожжен, даже если исчезнет любая память о Вепрях, – он должен это сказать: – А если решишь, что я не заслуживаю этой чести, так тому и быть.

Страшные слова принесли вдруг спокойствие. Он справился, и остался последний, самый простой и долгожданный шаг. Ни шепотки, ни восковое лицо сёгуна, ни красота неба Манехиро больше не волновали. Скоро и этого тела с его памятью не будет. Ничего не будет. Благо – в пустоте, как учил Гаркан.

– Встань, Манехиро!

Он медлил, не понимая, слышится ли этот голос ему в посмертии или наяву. Но танто был все еще зажат в руке, не резал внутренности – голос подчинил себе все, даже волю Манехиро. Двое самураев рывком подняли его на ноги. Сёгун улыбался. Он что-то приказал, но Манехиро не разобрал слов: так сильно билась в висках кровь.

Манехиро оттащили с площади, затем долго куда-то волокли, а он лишь смотрел на свои спотыкающиеся ноги, оглушенный, как бабочка стрелой укирийца. Площадь с ее уродливым торжеством осталась далеко позади. Там же остались и лук, и танто, которому не дали напиться крови, и долгожданный миг.

Манехиро связали, бросили в каком-то доме и оставили в одиночестве. Темнота помогла успокоиться и вспомнить: то, что он совершил на площади, стало единственным правильным поступком за всю его жизнь. И последствия будут именно такими, как он задумывал: позор, смерть и вечное забвение.

Связанный Манехиро стоял на коленях и ждал. Давно отгремели взрывы фейерверков и праздничный шум – спустилась ночь. Теперь он мог предаться горю или счастливым воспоминаниям, но из чувств осталась лишь боль в связанных конечностях, а из воспоминаний – только сегодняшний позор. Целый год Манехиро мечтал об этом дне, но в его голове все заканчивалось болью и пустотой, а никак не пленом в чужом доме.

«Ничто никогда не шло, как ты хотел. Пора привыкнуть, хотя теперь уже неважно. Ничто не важно. Позор и смерть. Позор и смерть. Позор и смерть».

Тьма расступилась: кто-то отодвинул сёдзи, впустив свет фонарей с улицы, и зажег несколько свечей. Вошел человек. Разрезал путы. Прежде чем взглянуть на пришедшего, Манехиро распрямил спину. Он хотел встретить Белого Дракона достойно и не умножать унижение, которое причинил уже сполна.

Все та же улыбка, еще более мягкая в тусклых отблесках свечей.

– Манехиро, – пробормотал сёгун без угрозы, – зачем?..

– Я промахнулся, мой господин. Мои руки дрогнули. Я подвел тебя…

– Э-хе-хе, – прокряхтел сёгун совсем простодушно, словно обыкновенный человек. – Я знаю тебя еще с тех пор, как ты носил детское имя и ни на шаг не отходил от моего сына. Я сам учил тебя стрелять из лука, разве ты забыл, Манемару? И я научил тебя безупречно. Ты никогда не промахивался.

– Прости, мой господин, но ты был со мной не всегда. Я промахивался не раз, промахнулся и теперь, и горе мне – этому суждено было случиться перед тобой и твоими союзниками. Прошу, дай мне умереть. Я не заслуживаю ни одного твоего слова…

Белый Дракон вынул из-за пояса танто и обнажил клинок, но передавать его Вепрю не спешил. «Нет, он не даст мне легкой смерти». Словно услышав, сёгун положил клинок обратно в ножны.

– Я знаю, почему ты это сделал, – промолвил он. – Твоя жизнь принадлежит мне, поэтому ты не мог забрать ее сам. И ты сделал так, чтобы ее забрал я.

Сердца людей сёгун читал, как свитки.

– Манехиро. – Дракон положил руки на плечи Вепрю, презрев все правила и приличия. – Я не заберу твою жизнь. И я не разрешаю тебе самому забрать ее.

– Что?..

– Я потерял слишком многих за эти годы. Я обменял их жизни на единую Гираду, даже жизнь моего сына. Я больше не могу терять верных людей. А тем более – тебя.

Руки сёгуна соскользнули с плеч Вепря, и тот едва не завалился вперед. Дракон никогда не тратил лишних слов, да и все уже было сказано. «Неужели, Манехиро, ты правда думал, что сможешь обхитришь сёгуна Гирады и Укири, Белого Дракона, великого Райко? Неужели ты настолько туп и самодоволен?» От осознания хотелось выхватить танто из рук сёгуна и завершить начатое… но сёгун прав: это ему принадлежит жизнь Манехиро.

Он должен был спорить или благодарить, но сумел лишь произнести:

– Что со мной будет?

– Я знаю, что твоя душа давно больна. Я исцелю ее. Ты снова станешь моим верным Вепрем и будешь служить Гираде еще многие годы.

– Но я опозорил тебя. Я больше не могу служить тебе. Я обязан понести наказание…

– Твой недуг – уже наказание.

– Твои люди должны это увидеть, иначе они решат, что ты слаб, мой господин. Я ослабил тебя, я должен заплатить…

– Что ты любишь больше всего на свете?

То, что любил Манехиро, развеяли пеплом над Синим Замком. Все остальное казалось теперь ничтожным. Были еще два имени, но произнести их – значит опозорить сёгуна вновь… Манехиро тер руки, пальцы, покрытые мозолями от тетивы и рукояти меча, и вдруг его осенило:

– Я люблю стрелять из лука.

Белый Дракон кивнул, и снова заблестел его обнаженный клинок. Манехиро склонил голову, сжал правую руку в кулак и, оттопырив средний палец, протянул вперед, к сёгуну.

Танто рассек воздух.

На лицо Манехиро брызнула кровь, но он не опустил руки и не издал ни звука. Отрубленный палец отскочил от пола и покатился к ногам сёгуна.

Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:

«Райко Кэнтаро, последний сёгун Земли Гаркана, был легендарным правителем.

Им гордились и подданные, и враги – в этом проклятом краю считается, что, посылая достойного врага, боги признают могущество человека. Райко водил дружбу с ёкаями и до Бойни Сестер приложил немало усилий, чтобы внести в сосуществование людей и тварей Изнанки порядок и закон. Он был первым из всех даймё, кто принял нас, бракадийцев. Он верил, что сможет объединить Земли Гаркана, и ради мечты не останавливался ни перед чем – но удача предала его.

Когда началась Вторая Бойня Сестер, Райко был сломлен. Его единственный сын, Кадзуро, пал еще в Первой Бойне. А перед Второй при загадочных обстоятельствах погибла и жена Кадзуро. Осады Синего Замка сёгун не пережил: он и его супруга лишили себя жизни, поняв, что наступление укирийцев не отбить. Укирийцы казнили всех наложниц и детей Кадзуро прямо в Замке, не пощадив даже младенцев. Так прославленный род Белого Дракона исчез навсегда, оставив лишь великую несбывшуюся мечту…»

Глава 4. Танцы лжецов

Аяшике разбудила боль. Болели запястья и лодыжки, болел бок, на котором он лежал, болел висок. Но хуже всего болел обрубок среднего пальца. Уродливый пенек тревожил редко, но из всех недугов, не считая Демона, этот Аяшике ненавидел больше всего. Он нащупал обрубок левой рукой, благо запястья были связаны друг с другом, и сжал, надеясь, что это заставит боль уйти…