Солнышко. Три новеллы о женских сердцах

1

– Давай, давай, Яна, – восторженно хлопала в ладоши девочка.

Несколько человек, прогуливавшихся по парку, остановились и засмотрелись на женщину, которая прыгала со скакалкой перед сидящими на скамейке смеющейся девочкой и смущенным мужчиной и тоже поддерживали Шемеш:

– Молодец! Здорово!

Вошедшая в роль Яна, задыхаясь, в такт прыжкам, выдыхала:

– Ой-я-боль-ше-не-мо-гу-я-сей-час-у-па-ду! – а девочка смеялась ещё звонче и подбадривала:

– Можешь, можешь! Молодец!

Мужчина, слишком серьёзный для такого зрелища, смущённо пробормотал:

– Да ладно, хватит уже.

Когда женщина, наконец, остановилась в изнеможении, среди людей, наблюдавших за этой сценой, раздались аплодисменты. Шемеш в восхищении обняла Яну, и кто-то из зрителей сказал:

– Какая весёлая у тебя мама!

Но Яна не была мамой Шемеш, она была подругой её папы. Впрочем, не удивительно, что их приняли за маму и дочь. При беглом взгляде они были похожи: обе маленького росточка, обе пухленькие, жизнерадостные, только у девочки были медно-рыжие волнистые и тяжелые волосы до плеч и зелёные глаза, а у женщины курчавые иссиня-чёрные волосы были коротко подстрижены и глаза были синие.

Когда Яна присела на скамейку, а Шемеш, воодушевленная её примером, отошла прыгать со скакалкой чуть подальше, Дима вполголоса сказал:

– Несерьёзно как-то. Взрослая женщина всё-таки. Люди смеялись. Стыдно.

– Стыдно? – опешила Яна от неожиданной реакции, – но, во-первых, твой ребенок смеялся и это должно волновать тебя больше, чем мнение окружающих, а во-вторых, окружающие не смеялись, а восхищались.

– Это было неуместно, – настаивал Дима, – ты уже вышла из этого возраста.

– Спасибо, что напомнил, а то благодаря твоей дочке я скинула лет двадцать, – ответила Яна, уже начиная понимать, что этому сухарю ничего не докажешь.

– Я же не сказал, что ты старуха. Я имел в виду, что…

– Хватит, Дима, не усугубляй. Я помню, сколько мне лет и знаю, как должна вести себя приличная в твоем понимании женщина, но если мне ещё представится случай почувствовать себя так, как я чувствовала себя 10 минут назад, я это повторю. Особенно, если это рассмешит Шемеш.

– Яна, Яна, смотги, у меня получается!

Женщина с удовольствием и облегчением встала со скамейки и подошла к разгоряченной девочке.

– Здо́рово, Рыжик! Сколько раз ты прыгнула?

– Двадцать!

– Ух ты! Умничка! Теперь надо медленно походить, резко останавливаться нельзя, и водички попить.

– А почему нельзя гезко останавливаться? Я бы сейчас на тгавке полежала.

– Ты видела, что происходит с людьми в автобусе, когда он резко останавливается?

– Они падают.

– Правильно. Когда-нибудь будешь учить по физике про силу инерции, тогда поймешь лучше. Разве на танцах вас не учили, что после тренировки надо медленно походить?

– Да, но я не знала, почему. Давай пгойдем кгуг по пагку.

– А папа не обидится? – спросила Яна и оглянулась на скамейку, где они оставили отца.

Она напрасно волновалась. Дима курил, задумчиво глядя совершенно в другую сторону. Уже не в первый раз обида кольнула Яну в сердце, как будто она действительно мама этой славной девчурки. Наряду с обидой, каждый раз, наталкиваясь на его отстраненность и ненужную, занудную строгость, она испытывала и недоумение. Ведь Шемеш была поздним и долгожданным ребенком, ей было всего 8 лет. Он говорил о ней часами. Первое время почти всё их общение состояло из рассказов Димы о дочке. Надо отдать должное, что хоть он и заливался, как соловей, но никогда не забывал спросить у Яны, была ли у неё подобная ситуация с её дочерью и как Яна себя в ней вела. Дима беспрерывно сравнивал с Яной свою бывшую жену не в пользу того, как она воспитывала Шемеш. Яна при этом испытывала смешанные чувства. С одной стороны, похвала всегда льстит, но то, что он обсуждает с ней мать своей дочери, было неприятно и вызывало внутренний протест.

Детство своей Даны она вспоминала с удовольствием и светлой грустью. Она могла гордиться собой: до приезда в Израиль Яна отдавала девочке всё свободное время. В годик Дана серьёзно заболела и когда пришло время записывать её в ясли, участковый педиатр сказала:

– Выбирайте: либо работа, либо ребёнок. Её иммунитет яслей не выдержит.

Выбирать не приходилось. Напуганные горьким опытом, потеряв первого ребенка, они с мужем решили, что Яна возьмет отпуск на год за свой счет. Жили они тогда в двухкомнатной квартире вместе с родителями Яны. Безусловно, бабушка с дедушкой обожали Дану, но согласованности в их действиях не было как во время детства дочери, так и в пору детства внучки. И даже не то страшно, что каждый вёл себя по-своему, потому что действия каждого были полезны малышке. Беда была в том, что каждый считал действия другого совершенно неправильным и по этому поводу они беспрерывно ссорились друг с другом, причём часто при девочке. Дедушка любил рассказывать сказки и истории, но делал это лишь тогда, когда хотел сам, порой вторгаясь в игру или разговор мамы с дочкой, но подходило время новостной передачи, и дедушка тут же прекращал рассказ, отсылая плачущую Дану к маме.

Бабушка не умела ни рассказать, ни научить чему-то, но обожала вкусно накормить и побаловать внучку, чем стремительно превращала её в маленького деспота по отношению к себе же самой. Бывало, посадит дедушка внучку к себе на колени и начнет самозабвенно что-нибудь эдакое не по возрасту умное рассказывать (казалось, что он своим рассказом восторгается больше, чем ребенок), а тут бабушка заходит из кухни:

– На черта ты ребёнку голову ерундой забиваешь? Ей кушать пора! – и тут же елейным голосочком: «Пошли, манюнечка, бабушка тебе свежий супчик сварила».

Яна нуждалась в помощи родителей, поэтому некоторое время вынуждена была относиться к этому терпеливо. От мужа помощи ждать не приходилось. Из-за того, что Яна взяла отпуск за свой счет, он должен был работать больше и очень уставал. Со временем, когда малышка стала меньше болеть, появилась возможность организовать свой день так, чтобы справляться самой и с хозяйством, и с ребёнком и Яна изолировала девочку от разрывающей любви бабушки и дедушки. Они много гуляли в парке, наблюдали за птицами, деревьями или, в теплую погоду ложась на траву, рассматривали копошащихся в ней букашек. Яна не относилась к дочке, как к живой кукле, не наряжала её на прогулку в рюши и бантики, запрещая ко всему прикасаться, чтобы не испачкаться. Дане на детской площадке разрешалось всё: кататься на скрипучих качелях, съезжать с поржавевшей в некоторых местах горки, залезать на лесенки. Ей можно было пачкаться в песочнице, рвать колготки, ползая на четвереньках и висеть на перекладине вниз головой, но мама не сводила с неё глаз ни на минуту. Потом они возвращались домой, Яна купала малышку, кормила и укладывала спать. Если же погода не позволяла выходить на улицу, они творили и вытворяли. У Даны рано обнаружился талант художника, и Яна всеми способами старалась его развивать: объясняла азы композиции самых простых рисунков, варианты смешивания и сочетания цветов, способы рисования карандашами и красками. Хорошим примером было множество книг с иллюстрациями известных художников, которые Яна покупала, когда её кроха была ещё в колыбельке. Они лепили зверушек из пластилина, вырезали аппликации и очень много разговаривали. Детство дочери было, пожалуй, самым счастливым периодом в жизни Яны. Потом переезд в Израиль совпал с возрастом, который на иврите называется (противный возраст) или (что-то типа «дурнадцать») и счастье закончилось. Знакомство с Шемеш чудесным образом продолжило это счастье, ведь сейчас девочка была в том возрасте, в котором Дана была ещё близка с матерью.

Вскоре после того, как Яна начала встречаться с Димой, она довольно быстро поняла, что в его желании познакомить свою новую подругу с дочерью было и отцовское тщеславие, и самый банальный расчет. Он не просчитался: не полюбить Шемеш было невозможно. Хотя внешне она была совсем не похожа на Дану, но характером очень напоминала её: такая же хохотушка, ласковая, задающая массу вопросов и умеющая выслушивать ответ, смешно путающая слова (у Даны это было возрастное, а у Шемеш связано с тем, что она больше говорила на иврите).

Прошлый раз, когда они взяли Шемеш гулять в парке, они подошли к лотку и папа сказал дочке, чтобы она выбрала себе мороженое. Обычно девочка выбирала какой-нибудь «артик» за 3 шекеля, но в этот раз ей на глаза попалось мороженое в шоколадной глазури.

– Сколько? – спросил Дима продавщицу.

– 12 шекелей.

Диму перекосило. Выражение любящего папы тут же сошло с его лица, глаза стали злыми, губы сжались, заходили желваки. Он вынул из кармана жменю мелочи и начал выбирать монетки с ладони. К этому моменту Шемеш уже разорвала обертку и вынула какой-то сюрприз в виде картонной собачки, завернутый в прозрачный маленький пакетик.

– Папа, смотги, тут ещё и подагочек! – радостно обратилась она к отцу.

– Ещё бы, – раздраженно буркнул Дима, – за 12 шекелей можно было и больше положить. Что-то ты сегодня дорогое мороженое выбрала, доча.

У бедной девочки быстро заморгали глазки. Яна поспешно взяла её за руку и задорно воскликнула:

– Зато мороженое вкусное! Правда, Рыжик? И вообще, у нас выходной – гулять, так гулять!

– Эк! – передернул плечами Дима.

Этот странный звук, который Яна про себя называла кряканьем, он издавал обычно, когда ему нечего было сказать. У Яны всё внутри клокотало от злости, но она должна была владеть собой, чтобы поддержать девочку. Немного прогулявшись по тропинкам парка, они сели на скамейку. Шемеш села посредине, Яна продолжала держать её за руку, сев с одной стороны, а надутый Дима сел с другой, чуть поодаль от дочки. Девочка, видимо, чувствовала себя виноватой и искала, как втянуть расстроенного отца в беседу.

– Папа, а знаешь, что мне сегодня спа́лось?

– Не спа́лось, а снилось. Книг не читаешь, поэтому неправильно говоришь.

Яна снова ощутила ярость, которую Дима заметил во взгляде её темно-синих глаз.

– Ну что? Что? – раздраженно спросил он.

– Позже объясню, – сквозь зубы ответила Яна и с улыбкой обратилась к Шемеш:

– Так что тебе снилось, Рыжуля?

– Я видела войну, и я была там חיילת и вокруг стгеляли. Мне было стгашно и жалко тех, кого убили.

Яна приобняла девочку, поцеловала в душистую макушку и сказала:

– Это просто сон, моя хорошая. Наверно, мама вечером слушала новости про войну, поэтому тебе и приснилось. Не бойся.

Ближе к обеду Шемеш надо было отводить домой. Яна подождала Диму на скамейке, пока он зашел с девочкой в квартиру. Некоторое время мужчина и женщина шли молча. Это молчание было для Яны, как зажженный бикфордов шнур, но она не могла взорваться на пустом месте. Повод тут же подал Дима, начав было жаловаться на то, что приготовила бывшая жена для девочки.

– Скажи, сколько в этом обеде твоих денег?

– Причём тут это?

– Притом, что ты палец о палец не ударил для того, чтобы у них был лучший обед!

– У меня нет денег, я потерял работу. Я Рае сказал, что буду давать деньги, когда смогу.

– Вот как! А ей надо содержать и себя, и девочку на одну зарплату, не надеясь на твои жалкие подачки! Ах, как же мы любим свою доченьку! Как нам позарез надо с ней общаться! А 12 шекелей на мороженое поперек горла встали! На сигареты не хватит?

– Я ищу работу, – огрызнулся Дима.

– Три месяца уже ищешь! Три прекрасных возможности упустил.

– Там ко мне неуважительно отнеслись, я же тебе рассказывал.

– Фу ты, ну ты! А за что тебя уважать? За то, что ты с первого дня куришь больше, чем работаешь? Копейками в карманах звенишь, а туда же: уважение! Заплати уважением за танцы своей дочери, купи ей хорошие продукты. Книг она, видишь ли, не читает! Сам-то за 15 лет сколько слов на иврите выучил?

– Почему я должен учить иврит? – возмутился Дима.

– Да ты никому ничего не должен. Не удивляйся, если через год-два совсем потеряешь связь с дочерью.

– Ошибаешься, бабушка и дедушка с ней тоже по-русски разговаривают.

– Они не вечны. Девочка родилась здесь, в садике говорила на иврите, в школе говорит на иврите, на танцах говорит на иврите, а ты если не говорить, то хоть бы понимать язык научился! Одни только претензии ко всем, большой бугор на маленькой полянке!

– Чего ты вдруг разбушевалась?

– Да не вдруг, – уже намного спокойнее ответила Яна, выплеснув накопившийся гнев, – знаешь, ты пожалуй, не провожай меня, возвращайся домой. Я вчера не всё успела по хозяйству сделать.

– Я тебе помогу, потом вместе поужинаем.

«О, да! – подумала Яна, – на счет помощи очень сомневаюсь, а вот на счет поужинать вместе – это у тебя всегда пожалуйста», а вслух ответила:

– Спасибо, я сама приготовлю, а поужинаю с Да-ной, она вчера звонила, сказала, что, возможно, заскочит вечерком.

– Эк! – недовольно ответил Дима. – Только сейчас ты мне об этом сообщаешь.

– Ты прав, когда я встречаюсь с Шемеш, я забываю обо всем.

Ответ Яны был и абсолютно искренен, и частично лицемерен. Отчитав Диму, она не хотела с ним ссориться, поэтому надо было закончить разговор мягко. С момента знакомства с девочкой Яна вынуждена была балансировать между любовью к ней и раздражением по отношению к её отцу, которое с каждым днем всё нарастало.

2

Впервые они столкнулись с Димой на пляже. Яна обычно брала с собой книгу, тетрадь и ручку. Море действовало на неё по-разному: порой оно помогало ей расслабиться настолько, что она могла часами не думать совершенно ни о чем, а порой оно помогало ей сосредоточиться на чём-то конкретном. И вот в одно такое майское утро Яна всласть наплавалась и отдохнула, лёжа на спине на почти неощутимых волнах, вышла на берег, удобно уселась лицом к восходящему солнцу и взялась за любимое занятие. Вначале недели она получила письмо от сестры, но ответить не было времени и она отложила это на выходной. Пока Яна плавала, выше от её подстилки расположилась пожилая пара, а с другой стороны – седой мужчина. Она бы не заметила их, если бы лежала в полосе платных шезлонгов, но она не любила большого скопления народа и облюбовала себе небольшую горку рядом с кафе, которое никогда не соревновалось с другими подобными заведениями в громкой музыке типа «умца-умца». Обычно на этой горке никто кроме неё не лежал. И вот, только лишь мысль начала ровно ложиться на бумагу, как ручка перестала писать. Яна раскрутила её, увидела, что стержень пуст и зло швырнула в урну, стоявшую в трех шагах от неё. Затем тщетно проверила все кармашки своего рюкзака, как сбоку услышала:

– Вот, возьмите, – протягивал ей ручку седой мужчина, расположившийся неподалеку.

– Ой, спасибо большое, а то я запасную не взяла. Теперь я быстро допишу.

– Да не спешите. Я только что пришел. Пойду, поплаваю.

К тому времени, как мужчина вернулся (море сегодня было прекрасное, выходить не хотелось), Яна уже перечитывала законченное письмо.

– Дописали?

– Да. Большое вам спасибо! – протянула она ручку, – дорога ложка к обеду.

– Оставьте ложку себе, вдруг снова кушать захочется. Я рад, что смог вам помочь. А что вы писали, если не секрет?

«Та-ак, начинается», – подумала Яна и торопливо ответила:

– Письмо. Пойду теперь и я поплаваю, – и быстро пошла к морю.

Людей к этому времени прибавилось, и подавляющее большинство подолгу стояло на одном месте, собравшись по несколько человек. Яна про себя называла их «поплавками» и удивлялась их неподвижности. Из-за них плаванье превращалось в слалом, она то и дело натыкалась на кого-нибудь, удовольствие было испорчено. Кроме всего, раздражение нарастало ещё и оттого, что она была уверена, что седой мужчина не намерен долго оставаться незнакомцем, а к пляжным знакомствам она относилась с большим предубеждением. Выйдя на берег, Яна ополоснулась под душем и, подойдя к своей подстилке, укуталась в полотенце.

– Вы так стремительно ушли? Вас обидел мой вопрос?

– Ничего обидного вы мне не сказали, но должна вас сразу предупредить: я прихожу на море одна и ухожу одна. Это мой принцип и мое удовольствие.

– То есть у меня никаких шансов?

– Никаких.

– Даже узнать имя?

– Это совершенно незачем, – холодно отрезала Яна.

Во время этого короткого разговора она начала собирать вещи в рюкзак и сказала напоследок:

– А за ручку ещё раз спасибо! Приятного отдыха! – и быстро пошла в сторону раздевалки, довольная собой. Но что это за мужчина, если он так легко откажется от понравившейся ему женщины, тем более что у этого мужчины были не только романтические намерения. Пока Яна смывала под краном песок с ног, наш охотник быстро запихнул полотенце и подстилку в сумку и поднялся на набережную по лестнице, которая находилась слева от центральной. Наверху он торопливо оделся, нахлобучил поглубже бейсболку и надел темные очки, не спуская глаз с Яны. Он видел, как женщина зашла в раздевалку (эх, жаль, она была под навесом!), затем вышла уже в бриджах и короткой футболке, присела на скамейку, сложила мокрый купальник и полотенце в полиэтиленовый пакет, застегнула на затылке солнцезащитный козырек, надела темные очки и стала подниматься по центральной лестнице. Она вышла на набережную, мужчина перешел на противоположную сторону улицы и пошёл за ней следом. Возможность, что она сядет в автобус, исключалась – была суббота. Разве что, она могла свернуть на одну из боковых улочек и тогда слежка бы осложнилась, но пока что женщина неспешно шла вперед. Она шла и чувствовала очень неприятную энергию со спины. Мужчина видел, как она присела на автобусной остановке, попила воду из бутылки, оглянулась по сторонам и продолжила путь. Вполне возможно, что её взгляд и скользнул по нашему шпиону, но, во-первых, мимо него в разных направлениях проходили люди и проезжали машины, а во-вторых, очень трудно узнать в полностью одетом мужчине того, кого ты видела мельком на пляже в купальных плавках. Следить за Яной было нетрудно: футболка, рюкзак и шлепанцы были видны издалека из-за их ярко-жёлтого цвета. Шла она всё время вперёд по широкой извивающейся улице. Ощущение сверлящего взгляда не проходило и она объяснила его своей раздражительностью и опасением, что мужчина проявит навязчивость.

Яна вошла в дом и через несколько минут в окне 4-го этажа раздвинулись жалюзи, и женщина в жёлтой футболке стала поливать розовую герань. Когда она закрыла жалюзи, наш Шерлок Холмс подошёл к дому и поднялся на первый этаж. Осмотрев расположение квартир, он определил, в которой из них живет незнакомка. На этом слежка закончилась. Теперь надо было действовать. Назавтра он купил в супермаркете букет мелких разноцветных роз и расположился на скамейке рядом с соседним домом. Ждал он ровно час, курил, нервничал и оглядывался по сторонам, потому что не знал, откуда она может появиться. Но в этот день она не пришла. Так продолжилось и на следующий день. На третий вечер его сердце ёкнуло: он, наконец, увидел Яну, но она шла и разговаривала с девушкой. Дима чертыхнулся, бросил и затоптал окурок, зло швырнул уже несвежий букет в урну, и ушел домой, решив оставить эту затею. У него были дела поважнее.

В суматохе будничных дней Яна забыла о мужчине, пытавшемся с ней познакомиться, но подошли выходные и она растерялась: «Что же это, я теперь на своем месте отдыхать не смогу? А вдруг он снова туда придет?» Ей было стыдно перед самой собой за эту трусость, которая напоминала женскую боязнь тараканов: понимаешь, что он тебе ничего не сделает, но от одного вида охватывает ужас. Яна шла, спорила сама с собой и никак не могла решить, расположиться ей на своем любимом месте или подобрать другое, чтобы снова не столкнуться с тем мужчиной. Лишь на подходе к набережной она решила, что не будет изменять своим привычкам, потому что от неё самой зависит исход ситуации. Она внутренне собралась и стала спускаться по лестнице на пляж и тут с облегчением вздохнула: её горка была занята группой пенсионеров. Женщина прекрасно понимала, что это самообман, но была рада, как бывает рад человек, боящийся стоматологов, который наконец решился пойти к врачу, но у того был выходной. Яна разулась и пошла по кромке прибоя, присматривая на берегу подходящее место. В итоге она нашла его довольно далеко от своего привычного, и море тут было очень мелкое, но она предпочла ходить чуть дальше, туда, где можно поплавать, чем лежать среди семей с резвящимися детьми или брюзжащими об израильской жизни пенсионерами. Яна расстелила покрывало, положила по углам сумку, полотенце и шлепанцы, чтобы его не сносило ветром, закрыла уши силиконовыми берушами и пошла в море. Сегодня погода была ветреная, волны набегали неритмично. Яна несколько раз захлебнулась во время плаванья, поэтому решила просто понырять под набегающие волны, которые становились всё выше. С берега беспрерывно слышались предупреждения спасателей. Вынырнув из очередной волны, Яна сделала выдох и приготовилась встать на ноги, но тут же была сбита и оттянута назад следующей, более мощной. В таких ситуациях её спасала собранность, которая подавляла панику. Лишь на несколько секунд ей удалось поднять голову над водой, она глубоко вдохнула и медленно поплыла вдоль берега в сторону спасателей. Когда, выйдя на берег, она подошла к подстилке, то увидела, что спиной к ней на полотенце сидит одетый мужчина (видимо, только что пришёл) и разговаривает по телефону. Несколько первых фраз были настолько тихими, что Яна их не расслышала, но каждая последующая звучала всё громче и громче и становилось ясно, о чём идет разговор.

– …но мы же договаривались…ты мне обещала…я соскучился…я уже неделю её не видел…я просто хочу с ней пообщаться…

Мужчина резко встал и пошел к морю, продолжая разговаривать и жестикулировать свободной рукой.

– Так не честно, Рая!

Яна легла ничком и замерла: это был он, тот мужчина. Чертыхнувшись про себя, она всё же решила не уходить. Ведь она и так уже была на новом месте, чего уж бегать от него? Судя по голосу, мужчина снова приближался, и Яна опять расслышала обрывки фраз:

– …это манипуляция…она тоже скучает по мне… при чём здесь работа?…я ищу…эк! – мужчина прервал разговор и сделал рукой такое движение, будто хотел шмякнуть смартфон об землю.

Продолжая лежать на животе, Яна повернула прикрытую платком голову лицом к соседу. Мужчина снял брюки и футболку и аккуратно, что было удивительно для такого настроения, сложил их на небольшом полотенце. Закурил, по-видимому, какую-то дешёвую дрянь, дым которой заставил её снова отвернуться. Ещё несколько раз до неё доносилось это странное «эк», потом мужчина пошёл в море. Яна задремала. Когда она проснулась от брызг пробегающего мимо мальчика, её сосед сидел к ней спиной и снова курил. На этот раз пошла освежиться Яна. Пока что получалось так, что они разминались, но она понимала, что для того, чтобы избежать знакомства, кто-то из них должен уйти. Внутренний спор в её мозгу не утихал. Она сама не понимала, почему она не уходит. С одной стороны, принципиальность (почему я должна убегать?), а с другой – интрига. У неё появился какой-то интерес к нему из-за телефонного разговора. Когда Яна вернулась, мужчина встал и направился к морю. Они мельком посмотрели друг на друга. Яна посмотрела на него отсутствующим взглядом, а мужчина, вскользь взглянув на неё, прищурился, вспоминая её лицо. На прошлой неделе она подстриглась покороче и покрасила волосы в иссиня-чёрный цвет, а впервые он её увидел шатенкой, к тому же прошлый раз она была в другом купальнике. Яна легла на спину, прикрыв глаза косынкой и раскинув руки в стороны. Через некоторое время послышались приближающиеся шаги. Она ощутила на себе его долгий взгляд и вспомнила, что такое же навязчивое чувство преследовало её, когда она прошлый раз оставила его на берегу. Мужчина несколько минут смотрел на неё, но побоялся обознаться и решил подождать, пока женщина откроет лицо. Ощущение и понимание того, что за ней наблюдают, было Яне неприятно. На самом же деле её сосед просто присел на полотенце боком к ней и снова закурил. Ветер нёс вонючий дым в её сторону, и она хотела закрыть косынкой всё лицо. Она подняла руку, но более сильный порыв ветра унёс лёгкую косынку и Яне пришлось быстро встать, чтобы поймать её.

– Доброе утро! – тут же обратился к ней сосед.