Преступление отца Амаро

– Хорошо, я сейчас исполню ваше приказание.

– Скажите, чтобы поторопились… Теперь уже половина шестого, и мы хотим уходить поскорее. Сегодня было столько неприятностей. Обыкновенно полицейское управление закрывается в три часа.

И, повернувшись на каблуках, его превосходительство вернулся к окну в своем кабинете, откуда он разглядывал ежедневно с одиннадцати до трех красавицу-жену портного Теллша.

Карлос уже направился к двери, как его остановил вдруг голос Домингоша.

– Голубчик Карлос, – и в смущенной улыбке писаря отразилась трогательная мольба: – уж вы извините меня, но захватите, пожалуйста, с собою коробочку спичек.

В это время в дверях показался отец Амаро, а за ним огромная фигура Сильверио.

– Мне хотелось бы поговорить с сеньором комиссаром наедине, – сказал Амаро.

Все служащие встали. Жоан Эдуардо тоже поднялся со скамьи, мертвенно-бледный. Амаро прошел через комнату мелкими, мягкими шагами, а добряк Сильверио описал из осторожности большой полукруг перед виновником преступления. Комиссар любезно поспешил принять посетителей, и дверь кабинета плотно затворилась.

– Ну, видно, снюхаются, – проворчал опытный Домингош, подмигивая сослуживцам.

Карлос присел на стул. Он был очень недоволен. Стоило являться сюда с твердым намерением просветить власти об опасности, грозившей Лерии, всей провинции и обществу, когда его оставляли сидеть здесь на одной скамейке с преступником и вовсе не интересовались его мнением! Ему даже не предложили кресла! Недаром говорили в городе про комиссара, что он идиот.

Но дверь кабинета отворилась.

– Сеньор Домингош, будьте добры притти к нам, – сказал его превосходительство.

Писарь прошел к нему, и дверь снова затворилась. Эта закрытая дверь приводила Карлоса в негодование. Он обещал жене откровенно высказать свое мнение комиссару, а вместо этого должен был сидеть здесь с низшими служащими! Но его негодование еще возросло, когда Артур Косеро фамильярно подошел к преступнику и принялся утешать его.

– Ах, Жоан, и мальчишка-же ты! Но увидишь, все обойдется.

Жоан печально пожал плечами. Он сидел неподвижно на скамейке уже целых полчаса, не поднимая глаз с пола и чувствуя такую пустоту в голове, точно из неё вынули все мозги. Опьянение, возбуждавшее в нем дикое желание отомстить священнику, исчезло почти сразу. Он чувствовал только сильную усталость во всем теле и сидел бессильно, думая о том, что ему придется попасть в тюрьму, спать на соломе и никогда больше не видеть Амелии…

Домингош вышел из кабинета его превосходительства и запер за собою дверь с торжествующим видом.

– Что я вам говорил? Снюхались, конечно. Все устроилось.

И он обратился к Жоану Эдуардо:

– Повезло-же вам! Поздравляю, поздравляю.

Карлос решил мысленно, что это невероятный скандал, и собирался уйти в негодовании, когда сеньор комиссар появился вдруг на пороге своего кабинета. Все снова поднялись.

Его превосходительство сделал два шага в комнате и произнес с весом, отчеканивая слова и устремив строгий взор на преступника.

– Отец Амаро, искренно добрый и сострадательный служитель церкви, пришел просить меня не давать хода этому делу. Он справедливо не желает, чтобы его имя трепалось по судам… Кроме того, религия требует, как он говорит… чтобы люди прощали обиды. Он признает, что ваш поступок отвратителен, но вам не удалось привести свое намерение в исполнение… При этом вы были пьяны, сеньор.

Глаза всех устремились на Жоана Эдуардо, который густо покраснел. Ему было бы, кажется, легче выслушать приговор о тюремном заключении.

– Одним словом, по соображениям высшего порядка, я беру ваше освобождение на свою ответственность. Но будьте осторожны. Мы будем следить за вами. А теперь ступайте с Богом.

Его превосходительство удалился в свой кабинет. Жоан Эдуиардо продолжал стоять, как вкопанный.

– Можно уходить? – пробормотал он.

– Хоть в Китай! Идите, куда желаете! – воскликнул Домингош, ненавидевший духовенство и довольный таким окончанием дела.

Жоан Эдуардо взглянул на служащих и на нахмурившагося Карлоса, схватил вдруг шляпу и выбежал из комнаты.

– Слава Богу, меньше работы, – сказал Домингош, потирая руки от удовольствия.

Все стали поспешно собирать бумаги и распихивать их наскоро по ящикам. Было уже очень поздно. А Карлос все еще ждал у окна, мрачно глядя на площадь.

Священники вышли, наконец, из кабинета в сопровождении комиссара, снова обратившагося, по окончании служебного долга, в светского человека. Он высказал им свое искреннее удовольствие по поводу благополучного исхода дела и любезно расшаркался перед обоими…

Возвращаясь, однако, в кабинет, он остановился у стола Домингоша и сказал, снова напустив на себя важность:

– Все обошлось благополучно. Довольно уж нападок на духовенство в газетах… Надо было потушить эту историю, иначе виновный мог сказать, что действовал из ревности, так как священник смущает покой девушки… А ведь видно, что он просто пьяница и негодный человек!

В сердце Карлоса кипели гнев и возмущение. Комиссар давал объяснения Домингошу, а он стоял у окна всеми забытый. Но нет, его превосходительство прошел в кабинет и таинственно поманил его пальцем к себе.

Наконец-то! Карлос бросился вперед, сияя от удовольствия и сразу примирившись с представителем власти.

– Я собирался зайти к вам в аптеку, – прошептал комиссар, передавая ему сложенную бумажку: – чтобы заказать это лекарство. Доктор Гувеа прописал мне его… Но раз уж вы сами явились сюда…

– Я пришел дать показания…

– Это дело кончено! – с живостью перебил аптекаря его превосходительство. – пожалуйста, не забудьте, пришлите мне лекарство на дом не позже шести. Я должен непременно принять его на ночь. До-свиданья. Так не забудьте, пожалуйста.

– Не забуду, не беспокойтесь, – сухо ответил Карлос.

Он был вне себя от бешенства, – возвращаясь в аптеку, и твердо решил послать ругательное письмо в редакцию местной газеты. Дома Ампаро накинулась на него с расспросами:

– Ну, что там было? Преступника отпустили, по-видимому? Что он сказал? Как все обошлось?

Карлос пристально поглядел, на нее, и глаза его засверкали гневом.

– Я не виноват, но материализм восторжествовал. Они поплатятся еще за это!

– А ты что сказал?

Ампаро и помощник так впились в аптекаря глазами, что Карлос решил спасти свой хозяйский авторитет и супружеское превосходство, а поэтому ответил кратко:

– Я твердо высказал свое мнение.

– А что сказал на это комиссар?

Карлос вспомнил тут о полученном от комиссара рецепте, взглянул на него, и негодование связало ему язык, – вот к какому результату привел его важный разговор с представителем власти!

– Что это такое? – спросила Ампаро с жадным любопытством.

Что такое? Карлос был так взбешен, что не пощадил доброго имени его превосходительства и выдал профессиональную тайну:

– Это лекарство для сеньора, комиссара. Возьмите рецепт, сеньор Августо.

Ампаро, имевшая некоторое понятие о фармакологии, знала о благотворном влиянии ртути в некоторых случаях, и лицо её сделалось таким-же красным, как пунцовый бант в её прическе.

В этот вечер в городе только и говорили что о «покушении на жизнь отца Амаро». Некоторые осуждали комиссара за то, что он оставил дело без последствий, и группа оппозиции говорила, что правительство ведет страну к гибели, держа у себя на службе таких бездеятельных чиновников. Что же касается отца Амаро, то его поведение выбывало всеобщий восторг. Он поступил, как святой человек. Настоятель собора призвал его вечером к себе и встретил словами: «Здравствуйте, мой пасхальный агнец!»

Когда-же Амаро явился от настоятеля к сеньоре Жоаннере, его приняли, как святого, вырвавшагося из когтей диких животных в древнем цирке. Амелия не скрывала своего волнения и крепко пожала священнику обе руки со слезами на глазах. Пострадавшего усадили в кресло каноника, как в торжественные дни. Дона Мария потребовала даже, чтобы ему подложили подушку под больное плечо. Затем его заставили рассказать всю историю подробно с того момента, как он увидал преступника на площади с палкою в руке… Ужасные подробности привели дам в негодование. Жоан Эдуардо казался им преступником хуже Пилата. Отец Амаро должен был прикончить его на месте. О, он был святой человек, раз простил такому негодяю.

– Я поступил так, как мне подсказало сердце, – сказал Амаро, скромно потупив глаза – Иисус Христос велел подставлять левую щеку, когда бьют по правой…

Каноник громко прочистил горло.

– Ну, я не такого мнения, – заметил он. – Если меня ударят по правой щеке… Конечно, раз Иисус Христос велел, то я подставлю левую щеку; это приказание свыше. Но, исполнив долг священнослужителя, я разобью морду негодяю!

– Ох, какое это чудовище! – воскликнула дона Жозефа Диас, вспомнив, что кулак Жоана Эдуардо опустился на святое плечо отца Амаро. – Я желаю от всей души, чтобы он попал на каторгу. Меня он никогда не мог провести. Я всегда находила, что у него лицо убийцы – он просто выпил лишнее сегодня, – робко произнесла сеньора Жоаннера.

Её слова вызвали взрыв негодования. Для такого негодяя не могло быть извинений. Он совершил святотатство. И негодование сменилось искренним восторгом, когда явился Артур Косеро и сообщил последнюю новость, прокричав ее еще из-за двери: нотариус Нуниш послал за Жоаном Эдуардо и сказал ему (подлинные слова): «Я не терплю у себя на службе негодяев и безбожников. Убирайтесь вон!»

Сеньора Жоаннера искренно пожалела несчастного:

– Бедный, он остался без куска хлеба…

– Пусть пьет! Он это умеет, – закричала дона Мария.

Все засмеялись. Только Амелия побледнела над шитьем при мысли, что Жоану Эдуардо придется, может быть, голодать.

– Ну, знаете, по моему, тут нет ничего смешного, – сказала сеньора Жоаннера. – Подумайте: у несчастного, может быть, не будет гроша на кусок хлеба. Это же ужасно. Уж вы извините меня, отец Амаро…

Но Амаро тоже не желал, чтобы несчастный впал в нужду. Он всегда прощал обиды, и, если бы Жоан Эдуардо явился к его двери просить милостыню, он дал бы ему две-три серебряных монеты (больше он не мог дать, потому что был небогат), но три-четыре дал бы от чистого сердца.

Святая кротость Амаро привела старых фанатичек в глубокое восхищение, и они уставились на него с глупым обожанием. Но в это время явился сияющий Натарио. Он весело поздоровался со всеми и спросил торжествующим тоном:

– Вы уже знаете? Негодяя выгнали отовсюду, как собаку. Нуниш выставил его из своей конторы, а адвокат Годиньо только что сказал мне, что не позволит ему и показать нос в губернское управление. Доканали его, наконец! Порядочные люди могут вздохнуть теперь свободно!

– И всем этим мы обязаны вам, отец Натарио, – воскликнула дона Жозефа Диас.

Все согласились с нею. Отец Натарио открыл подлость Жоана Эдуардо, благодаря своей ловкости и упорству, спасши таким образом Амелию, Лерию и общество.

– И что бы ни затеял этот подлец, он всюду встретит меня на своем пути. Пока он останется в Лерии, я не упущу его из вида, – закончил Натарио.

Его злое лицо сияло торжеством. Он удобно развалился в кресле, наслаждаясь заслуженным отдыхом после трудной победы, и обратился к Амелии:

– Теперь все кончено. Поздравляю вас с освобождением от такого негодяя.

Старухи поддержали его и стали хвалить Амелию (что они, впрочем, неоднократно делали и раньше с тех пор, как она порвала с негодяем).

– Одним словом, это святая Амелия, – сказал каноник, которому надоела болтовня старух. – Мне кажется, что мы достаточно поговорили о негодяе. Нельзя ли получить теперь чаю?

Амелия сидела молча и быстро шила, бросая изредка беспокойный взгляд на Амаро. Она думала о Жоане Эдуардо, об угрозах Натарио, и представляла себе несчастного с исхудавшим, изголодавшимся лицом, без крова и без пристанища. Когда старухи усаживались пить чай, она улучила минуту и шепнула отцу Амаро:

– Меня страшно беспокоит мысль, что бедняга будет нуждаться… Я прекрасно знаю, что он – гадкий человек, но все-таки очень жалко его.

– Милая моя, все это глупости, – сказал отец Амаро добродушно, с христианским милосердием в голосе. – Никто не умирает с голода в Португалии. Жоан Эдуардо молод, здоров, неглуп и несомненно устроится так или иначе. Не думайте об этом. Он, наверно, уедет из Лерии, и мы больше не услышим о нем. Я простил ему, и Господь Бог не оставит его.

Эти великодушные слова, сказанные тихо и ласково, успокоили Амелию вполне. После чаю она осталась сидеть рядом со священником. Ею овладело бесконечно радостное чувство; все, что беспокоило и пугало ее раньше – жених, свадьба, обязанности – исчезло, наконец, из её жизни. Жених уезжал из Лерии, а отец Амаро оставался и любил ее без памяти. Их ноги соприкасались несколько раз под столом во время игры в лото, и они просидели до поздней ночи рядом, обуреваемые оба одним и тем же страстным желанием.

Когда старухи одевались уже, чтобы уходить, из столовой послышался вдруг строгий голос Натарио:

– Кто это оставляет валяться здесь такую книгу?

Все обернулись, в изумлении глядя на большую книгу в переплете, на которую Натарио указывал зонтиком, словно на предмет отвращения.

– Это же переплетенный журнал Панорама, – сказала Амелия, удивляясь замечанию священника.

– Я и сам вижу, что это Панорама, – возразил Натарио резко. – Но я вижу еще кое-что. – Он открыл том и прочел надпись на первой странице: – Эта книга принадлежит мне, Жоану Эдуардо Барбоза. Разве вы не понимаете этого? Что же, дело очень просто! Вы же должны знать, что этот человек, раз он поднял руку на священника, тем самым обрек себя на отлучение от церкви, а вместе с тем подверглись проклятию и все принадлежащие ему вещи.

Все женщины инстинктивно попятились от стола, задрожав от ужаса при мысли о проклятии и отлучении от церкви, представлявшихся им в виде страшных катастроф, ниспосылаемых Мстительным Богом. Они остановились полукругом около Натарио, который стоял в плаще. Скрестив руки на груди, и наслаждался впечатлением, произведенным его словами.

Сеньора Жоаннера решилась заговорить первая.

– Неужели вы сказали это серьезно, отец Натарио?

Натарио возмутился.

– Как же не серьезно? Это мне нравится! Вы думаете, что я стану шутить по вопросу об отлучении от церкви, сеньора? Спросите-ка у сеньора каноника, шучу ли я!

Глаза всех устремились на каноника, пользовавшагося репутацией светоча богословской науки. Он напустил на себя вид опытного педагога и объявил авторитетным тоном, что Натарио совершенно прав. Человек, поднявший руку на священника, считается отлученным от церкви.

– Но мы не можем же терпеть здесь присутствие вещей, принадлежащих человеку, отлученному от церкви! – воскликнула дона Жозефа Диас. – Нельзя-же подвергать свою душу риску быть проклятой.

– Надо уничтожить эти вещи! – воскликнула дона Мария. – В огонь их скорее, в огонь!

Дона Жоакина Гансозо отвела Амелию к окну и спросила, нет ли у неё еще вещей, принадлежащих негодяю. Амелия призналась, что у неё есть где-то (она сама не помнила – где) носовой платок, старая перчатка и соломенный, плетеный портсигар Жоана Эдуардо.

– Надо сжечь все это скорее! – закричала взволнованным голосом дона Жоакина.

Столовая огласилась возбужденными возгласами старух, охваченных порывом фанатизма. Дона Жозефа Диас и дона Мария с инквизиторским пылом говорили об уничтожении вещей огнем, произнося это слово с особенным удовольствием. Амелия и дона Жоакина рылись в ящиках, в белье, в лентах и в перчатках, нервно отыскивая «отлученные от церкви вещи», а сеньора. Жоаннера молчала и испуганно терпела дух ауто-да-фе, ворвавшийся неожиданно в её тихую квартирку.

– Пусть знают, что неуважение к рясе не проходит даром, – прошептал Натарио на ухо отцу Амаро.

Священник молча кивнул головою в ответь, радуясь гневу старых богомолок, в котором отражалась их любовь к нему.

Но дона Жозефа Диас начала терять терпение, схватила Панораму кончиком своей шали, чтобы не прикасаться к гадкой вещи, и закричала Амелии и доне Гансозо, яростно продолжавшим розыски в спальне:

– Ну, что, нашли наконец?

– Нашли, нашли!

И дона Жоакина торжествующе принесла в столовую портсигар, рваную перчатку и батистовый платок.

Дамы помчались в кухню с дикими криками, и даже кроткая сеньора Жоаннера последовала за ними, как хорошая хозяйка, чтобы помочь раздуть огонь. Три священника остались одни, переглянулись… и расхохотались.

– В этих бабах, верно, черти сидят, – философски решил каноник.

– Нет, отец-наставник, – возразил Натарио, сразу делаясь серьезным. – Я смеюсь, потому что вся эта история действительно производит впечатление балагана. Но чувства и побуждения у них безусловно хорошие и служат доказательством искренней преданности священному сану и ужаса перед атеизмом… Чувство безусловно прекрасное!

– Да, чувство это, прекрасное, – согласился Амаро также серьезно.

Каноник встал.

– И знаете, если бы сам виновник попался им в руки, они с удовольствием сожгли бы и его. Я вовсе не шучу, у моей сестры вполне хватило бы духу на это. Она – настоящий Тарквемада в юбке…

– О, да, совершенно верно, – согласился Натарио.

– А я не откажу себе в удовольствии взглянуть на аутода-фе, – сказал каноник. – Мне хочется видеть это собственными глазами.

Три священника подошли тогда к двери кухни. Женщины стояли у плиты, освещенные ярким светом пламени; Руса опустилась на колени и раздувала огонь изо всей мочи. Переплет Панорамы был разрезан кухонным ножом, и черные, обгоревшие листы бумаги извивались на языках пламени, разбрасывая кругом искры. Только кожаная перчатка упорно не поддавалась огню. Тщетно совали ее щипцами дальше в огонь; она чернела, коробилась, но не горела, и её упорство возбуждало искренний ужас старух.

– Она, верно, с правой руки, которою он совершил преступление! – говорила в бешенстве дона Мария.

– Дуй на нее, Руса, дуй сильнее, – весело советовал каноник, стоя у двери и наслаждаясь зрелищем.

– Будьте добры не смеяться над серьезными делами, братец, – закричала дона Жозефа.

– О, сестрица, вы воображаете, кажется, что знаете лучше меня, священника, как сжечь вещи еретика? Какое самомнение! Дуй, Руса, дуй хорошенько!

Дона Жоакина Гансозо и дона Мария последовали совету каноника, встали на корточки и принялись помогать Русе. Остальные глядели с безмолвной улыбкой и блестящим, злорадным взором на угодное Господу Богу уничтожение гадких вещей. Огонь разгорался с веселым треском; и в конце концов на горячей золе не осталось ни следа от Панорамы, перчатки, платка и портсигара безбожника.

А сам безбожник Жоан Эдуардо сидел в это время в своей комнате и рыдал, думая об Амелии и о своей неопределенной будущности и спрашивая себя, за что ему приходится страдать так сильно, когда он не делал никому зла, работал изо всех сил и обожал Амелию.