Преступление отца Амаро

Амелия слушала обедню в каком-то оцепенении, не спуская глаз с отца Амаро. Каноник недаром говорил, что Амаро служил обедню, как великий артист. С каким достоинством и благородством склонялся он перед диаконами! С каким благоговением простирался он перед алтарем, чувствуя себя презренным рабом пред лицом Бога и его небесного двора! Но особенно хорош был он, благословляя народ; он медленно проводил рукою по алтарю, словно собирая с него милосердие Христа, и простирал ее над морем склонявшихся голов. В такие минуты Амелия особенно любила его, вспоминая, как пожимала потихоньку эти святые руки под столом во время игры в лото. А голос, которым он называл ее голубушка и дорогая, произносил теперь святые слова и казался ей нежнее и приятнее пения скрипок и звуков органа.

Лицо её озарилось счастливою улыбкою, и она не отрывала глаз от тонкого профиля, красивой головы и золотых одеяний Амаро. Ей вспомнилось, как она увидела его первый раз на улице Милосердия с сигарой во рту. Какой роман начался у них с того дня! Она перебрала в уме прыжок через изгородь в имении, сцену смерти тетки, поцелуй в кухне… Господи, как кончится все это? У неё являлось желание молиться; она перелистывала молитвенник, но в голове её всплывали слова Либаниньо: «у отца Амаро такая белая кожа, как у архангела»… Она сгорала от безумного желания, но решала, что это искушение диавола, и старалась отогнать его, устремляя взор на алтарь, где отец Амаро кадил фимиам… Нежная дымка поднималась, словно знамение с неба, окутывая алтарь белою пеленою, и священник являлся в глазах Амелии преобразившимся, божественным существом… О, как обожала она его в такие минуты!

Церковь дрожала от громких звуков органа, хоре пел полным голосом, а наверху, перед оркестром капельмейстер отчаянно размахивал вместо палочки свертком нот, в пылу музыкального возбуждения.

Амелия вышла из церкви очень бледная и усталая.

За обедом у каноника дона Жозефа сколько раз принималась бранить ее за то, что она не открывает рта. Амелия действительно молчала, но её нога под столом не переставала тереться и прижиматься к ноге Амаро. Было уже темно, и на столе стояли зажженные свечи. Каноник открыл бутылочку вина – правда, не 1815 года, но все-таки 1847-го. Амаро произнес тост за здоровье дорогой и уважаемой хозяйки, к великому удовольствию доны Жозефы, которая выглядела чудовищем в своем зеленом платье. Ей было очень жаль, что обед не удался в этот день… Гертруда стала готовить спустя рукава и чуть не пережарила утку…

– Ах, что вы, сеньора! Утка была восхитительна! – успокоил ее отец Амаро.

– Это очень любезно с вашей стороны, падре. Хорошо, что я во время присмотрела за уткой. Не скушаете-ли еще ложечку лапши?

– Нет, спасибо, довольно, сеньора.

– Ну, так еще стаканчик моего вина 1847 года, – сказал каноник.

Он медленно отпил сам большой глоток, вздохнул с наслаждением и уселся в кресле поудобнее.

– Хорошее винцо! Для такого, стоит жить.

Лицо его покраснело уже, и грузная фигура казалась еще полнее в толстом фланелевом халате.

– Хорошее винцо! – повторил он. – Такого вам не пришлось, небось, отведать сегодня за обеднею!

– Полно, братец, не говорите таких вещей, – остановила дона Жозефа, возмущаясь его безбожием.

Но тот только презрительно пожал плечами в ответ.

– Приберегите свою щепетильность к обедне, сестрица. – Вы вечно хотите решать вопросы, которых не понимаете! Знайте-же, что вопрос о качестве вина за обедней крайне важен. Вино должно быть обязательно хорошего качества…

– Да, это необходимо ради святости службы, – добавил Амаро серьезно, лаская коленом ногу Амелии под столом.

Каноник с наслаждением отпил изрядную порцию вина из стакана. На него напала болтливость в этот вечер, и, икнув несколько раз, он снова обратился к доне Жозефе, поражая ее своею ученостью:

– А скажите-ка, пожалуйста, сестрица, раз вы такая ученая: вино за обедней должно быть белое или красное?

Дона Жозефа полагала, что красное, так как оно напоминало цветом кровь Иисуса Христа.

– А вы что скажете? – проговорил басом каноник, обращаясь к Амелии.

Та отказалась отвечать, смеясь. Ола, ведь, не прислужник и не может знать…

– А вы, падре?

Амаро тоже засмеялся. Если было неправильно употреблять красное вино, то, значит, надо было подавать белое…

– А почему?

Амаро слыхал, что так делается в Риме.

– А почему? – спросил опять каноник ворчливым тоном.

Амаро не знал.

– Потому что Иисус Христос взял белое вино, когда благословил его впервые. И причина этого крайне проста. В Иудее тех времен не существовало красного вина. Пожалуйста, дайте мне еще лапши, сестрица.

Разговор о вине и чистоте церковных чаш напомнил Амаро о неряшливости прислужника Бенто. Одеваясь утром в ризнице, он сделал ему строгий выговор за скверную стирку церковных облачений. Сперва их отдавали стирать какой-то Антонии, жившей вне брака с каменщиком и недостойной даже прикасаться к святым вещам. А потом их стала брать в стирку какая-то другая женщина, но она гладила так скверно, что позорно было одевать их в церкви.

– Ах, падре, присылайте-же их мне, – с живостью сказала дона Жозефа: – Я дам своей прачке; она – прекрасная женщина и стирает превосходно. А для меня это даже великая честь! Я сама буду гладить. Можно освятить утюг…

Но громкий звонок перебил их разговор:

– Это сеньора Жоаннера, – оказала дона Жозефа.

Гертруда принесла в столовую пальто и шаль.

– Это вам прислали из дому, барышня. Сеньора просила очень кланяться и передать, что не может придти сама – ей нездоровится.

– Господи, как же я пойду одна вечером? – сказала Амелия с беспокойством.

Каноник добродушно похлопал ее по руке.

– В крайнем случае, ваш покормый слуга проводить вас до дому. Можете быть покойны: ваша добродетель не пострадает… ваша добродетель не пострадает…

– Не стыдно ли вам говорить подобные вещи, братец? – закричала на него старуха.

– Полно, сестрица. Из уст святых людей исходят только святые слова.

– Верно, верно, – подхватил отец Амаро с искренним одобрением. – Из уст святых людей исходят только святые слова. За ваше здоровье, сеньор каноник.

– Спасибо. За ваше тоже.

И они чокнулись, лукаво улыбаясь.

Но Амелия была напугана неожиданною вестью.

– Что это может быть с мамой! – сказала она.

– Что может быть? Просто, поленилась придти, – ответил каноник, смеясь.

– Не беспокойся, голубушка, – сказала дона Жозефа. – Я сама провожу тебя домой. Мы даже все пойдем вместе.

– Одним словом, устроится пелая процессия, – проворчал каноник, чистя себе грушу, но вдруг опустил нож и провел рукою по животу:

– Знаете, я тоже чувствую себя что-то неважно…

– Что с вами? Что о?

– Боли начались. Но ничего, теперь уже прошло.

Дона Жозефа испуганно попросила брата не есть груши. Последний раз у: него начались боли именно от фруктов.

Но каноник не послушался и откусил кусок груши.

– Ничего, ничего, прошло, – проворчал он.

– Это от симпатии к вашей мамаше, – прошептал Амаро на ухо Амелии.

Каноник отодвинулся вдруг от стола и скрючился весь на-бок.

– Ох, как больно! Иисусе Христе! Ох, чорт возьми, ох, проклятие! Умираю, умираю.

Все всполошились. Дона Жозефа провела его под руку в спальню, крикнув прислуге, чтобы сбегала за доктором. Амелия поспешила в кухню нагреть фланель для живота больного. Но фланели нигде не находилось. Гертруда растерянно натыкалась на мебель, ища свой платок, чтобы бежать за врачом.

– Ступайте же без платка, глупая! – крикнул Амаро.

Девушка убежала. Каноник кричал и стонал от боли.

Амаро серьезно испугался и пошел к нему в комнату. Дона Жозефа стояла на коленях перед изображением Скорбящей Божией Матери и шептала молитвы в отчаянии, а бедный отец-наставник лежал на животе поперек кровати и кусал подушку от боли.

– Но теперь не время молиться, сеньора, – строго сказал отец Амаро. – Надо помочь больному чем-нибудь. Что вы делаете, обыкновенно, в подобных случаях?

– Ах, падре, что тут делать? Ничего не помогает, – захныкала старуха. – Эти боли приходят у него неожиданно и длятся несколько минут. Тут ничего и не успеешь сделать! Иногда ему помогает линовый чай. Но, к несчастью, сегодня нет дома и этого. Ах, Господи!

Амаро побежал домой за липовым чаем и скоро вернулся в сопровождении Дионизии, которая пришла предложить своя услуги.

Но канонику сделалось, к счастью, много лучше сразу.

– Спасибо, спасибо, падре, – сказала дона Жозефа. – Прекрасный чай. Как вы добры! Он, наверно, уснет теперь; это бывает у него всегда после приступа боли. А я посижу у его кровати, уж вы меня извините… Этот раз было хуже обыкновенного… А все от фруктов прокл… – Она в ужасе удержалась от скверного слова. – Все от плодов Господних. На то Его святая воля… Так вы не обидитесь на меня, неправда-ли?

Амелия осталась в столовой одна с отцом Амаро. В глазах обоих сейчас-же вспыхнуло желание броситься друг другу в объятия, но дверь была открыта, и в соседней комнате слышались шаги старухи. Отец Амаро заговорил тогда громко:

– Бедный отец-наставник! Как он настрадался!

– Это случается с ним каждые три месяца, – ответила Амелия. – Мама говорила мне еще третьего дня: я боюсь, как-бы у сеньора каноника не появились опять боли на-днях…

Священник вздохнул.

– Бедный я! Обо мне никто так не думает, – прошептал он.

Амелия поглядела на него долгим, нежным взором.

– Зачем вы говорите так?

Они чуть было не пожали друг другу руки через стол; но дона Жозефа вошла в столовую, закутанная в шаль. Каноник уснул, а она была так утомлена, что еле держалась на ногах. Ох, уж эти потрясения! Она поставила две свечи Святому Иоакиму и дала обет Божией Матери, уже второй за этот год…

– Небо всегда услышит молитвы искренно верующих людей, сеньора, – сказал льстивым голосом Амаро.

Большие стенные часы гулко пробили восемь. Амелия снова высказала беспокойство по поводу здоровья матери. Кроме того, становилось очень поздно.

– Да, и дождь начался, когда я ходил домой, – сказал Амаро.

Амелия испуганно заглянула в окно. Троттуар перед домом был, действительно, совсем мокрый, и небо было пасмурно.

Дона Жозефа высказала сожаление, что не может проводить Амелию сама. Гертруда ушла за доктором и еще не вернулась. Очевидно, доктора не было дома, и она бегала по городу, розыскивая его.

Священник предложил тогда, чтобы Амелию проводила Дионизия, пришедшая с ним вместе и дожидавшаяся на кухне. До дому сеньоры Жоаннеры было два шага. Он сам мот дойти с ними до площади. Но надо было поторопиться, потому что дождь становился все сильнее.

Дона Жозефа принесла зонтик для Амелии и неоднократно повторила, чтобы она рассказала все матери.

– Скажи ей, – крикнула она еще вслед девушке с площадки лестницы: – что мы сделали все, что могли, но боль прошла очень быстро и сама.

– Хорошо, скажу. Прощайте.

На улице шел сильный дождь. Амелия предложила переждать его, но священник схватил ее за руку и заторопил.

– Не стоит ждать. Все равно не скоро перейдет.

Они отправились по пустынной улице оба под одним зонтиком; Дионизия скромно шла рядом, закутавшись с головою в платок. Все окна были темны. Вода шумела в водостоках.

– Божие, какая ночь! – прошептала Амелия. – Я боюсь, как-бы мое платье не испортилось под дождем.

Они шли теперь по улице Созас.

– Это не дождь, а целый ливень, – сказал Амаро. – Не лучше-ли нам зайти во двор моего дома и переждать минуту?

– Нет, нет, – взмолилась Амелия испуганно.

– Глупости, – возразил Амаро нетерпеливо. – Ваше платье испортится от дождя. Зайдемте на минутку. Вон с той стороны небо уже светлеет. Дождь пройдет скоро. Полно, глупости. Мамаша, наверно, рассердилась-бы – и вполне справедливо – если бы вы промокли.

– Нет, нет, я не хочу.

Но Амаро остановился, быстро открыл дверь и втолкнул Амелию в подворотню.

– Пустяки, через минуту перестанет.

Они остались стоять в темной подворотне, глядя на потоки воды, блестевшей при свете фонаря против дома. Амелия находилась в каком-то странном оцепенении. Мрак и тишина пугали ее, но она испытывала наслаждение, стоя в темноте рядом с Амаро. Ее инстинктивно влекло к нему, и она то прижималась к его плечу, то беспокойно отступала, пугаясь его взволнованного, порывистого дыхания. Позади них лестница вела наверх в комнату Амаро, и Амелии страстно хотелось пойти посмотреть его обстановку. Ее очень смущало присутствие молча стоявшей у двери Дионизии, и, несмотря на это, она ежеминутно поглядывала на нее искоса, боясь, как-бы та не исчезла во мраке.

Амаро стал постукивать ногами по земле и потирать руки от холода.

– Мы еще простудимся здесь, – оказал он. – Земля совсем холодная. Не лучше ли подождать наверху в столовой?

– Нет, нет! – возразила она.

– Глупости! Мамаша, наверно, рассердится на вас. Ступай, Дионизия, зажги лампу в столовой.

Та мигом помчалась по лестнице, шагая через ступеньку.

Амаро схватил Амелию за руку.

– Почему ты не хочешь? – прошептал он. – Чего ты боишься? Пережди только дождь. Слышишь?..

Амелия не отвечала, но дыхание её стало глубоким и прерывистым. Амаро ласково провел рукою по её плечу, по груди и прижал ее к себе. Девушка задрожала всем телом и безвольно пошла за ним следом по лестнице, спотыкаясь на каждой ступеньке.

– Войди сюда, в спальню, – прошептал он ей на ухо и побежал на кухню, где Дионизия зажигала лампу.

– Дионизия, голубушка, ты понимаешь… Я хочу исповедать барышню. Это очень серьезный случай. Вернись через полчаса. На, возьми. – И он сунул ей в руку три серебряных монеты.

Дионизия спустилась вниз на цыпочках и заперлась в кладовой.

Амаро вернулся в спальню, неся лампу. Амелия стояла ненодвижно посреди комнаты, мертвенно-бледная. Священник запер за собою дверь и молча направился к девушке, стиснув зубы и пыхтя, как бык.

Через полчаса на лестнице послышался кашель Дионизии. Амелия немедленно вышла из спальни, закутавшись с головой в платок. Когда открыли дверь со двора, по улице проходили двое пьяных, громко распевая песни. Амелия быстро отступила назад, в темноту. Дионизия выглянула через минуту на улицу.

– Можно итти, милая барышня, путь свободен, – сказала она, видя, что никого нет больше.

Амелия закуталась еще плотнее и направилась быстрыми шагами на улицу Милосердия. Дождь перестал, на небе выглянули звезды, и суровый холод предвещал северный ветер и хорошую погоду.