Картографы пустоты

Глава 1Игла в стоге космоса

Люди летали к звёздам уже двести лет и давно перестали этим гордиться. Термоядерные буксиры таскали руду с поясов, лайнеры везли колонистов на терраформированные луны, военные патрулировали торговые коридоры. Космос стал тем же, чем когда-то были океаны — дорогой, опасной, необходимой средой. Романтика выветрилась ещё в первом поколении. Осталась работа.

Я был частью этой работы. Картографы шли первыми — туда, куда буксирам и лайнерам ещё нельзя, потому что никто не знает, что там. Звучит героически. На практике — восемь дней в одиночестве, холодный кофе и зонды, которые иногда не возвращаются.

В реестре моя профессия называлась «навигационный картограф первого класса». На Лимбе нас называли просто — первопроходцы. Без иронии, без пафоса, просто термин. Мы шли туда, куда не было карт, делали карты и возвращались. Потом туда шли буксиры, потом исследователи, потом колонисты, если находили что-то стоящее. Мы были первыми и поэтому невидимыми — к тому моменту как место получало название и население, о нас никто не вспоминал.

Меня это устраивало. Я не хотел, чтобы помнили.

Сол разбудил меня за четыре часа до выхода на орбиту. Как всегда — без предупреждения, без вежливого нарастания света. Просто резкий сигнал и тихий голос из динамика над койкой:

— Кэйн. Подходим к сектору Дельта-14. Расчётное время до финальной точки картографирования — три часа сорок две минуты.

— Понял, — сказал я потолку.

Потолок не ответил. Сол уже переключился на что-то более важное — проверял реакторные показатели или считал гравитационные градиенты. Сол никогда не здоровался и никогда не прощался. Просто начинал говорить, когда было что сказать, и замолкал, когда сказать было нечего. Это была лучшая черта его характера. Второй по важности была привычка делать паузу перед неудобными ответами — не потому что думал дольше, а потому что я однажды сказал ему, что ценю момент тишины перед плохими новостями. Он запомнил. Не потому что заботился. Потому что это был параметр взаимодействия, который я установил. Мы оба понимали разницу.

Я иногда завидовал его умению немедленно заниматься следующей задачей. Без паузы, без того, чтобы полежать ещё три минуты, глядя в металлический потолок и вспоминая, зачем вообще просыпаться.

«Игла» — малый разведчик класса 7, шесть лет под моим управлением, восемнадцать до этого под чужим. Весь жилой объём — двенадцать метров от кормовой переборки до носового шлюза. Каюта, совмещённая с рубкой управления, крошечный санузел и технический отсек, куда я заходил только когда что-то ломалось. Стены покрыты слоем акустического композита — чтобы гасить вибрацию двигателя. Помогало не очень.

На крейсерском ходу «Игла» гудела на низкой ноте, почти на пороге слышимости — не раздражающе, но постоянно. Как чужое дыхание в тёмной комнате. За шесть лет я перестал это замечать. Иногда мне казалось, что это плохой знак. Корпус в трёх местах заварен не по стандарту, левый маневровый двигатель при разгоне чуть подвывал на третьей секунде, а система рекуперации воздуха периодически выдавала запах горелой пластмассы, который я за полгода так и не смог локализовать. Я её не любил. Я с ней работал. Это была правильная установка для этой работы.

Импульсный термоядерный — не то, что показывают в развлекательных голограммах. Никакого рёва, никакого огненного хвоста. Реактор сжимает дейтериево-гелиевую смесь до температуры звезды, выбрасывает плазму через магнитное сопло — и «Игла» медленно, методично набирает скорость. Первые сутки разгона почти не чувствуются. На третьи — корпус начинает чуть скрипеть на стыках переборок, будто корабль недоволен. Через неделю непрерывного ускорения мы достигали пяти процентов от световой. После этого двигатель глушился и мы просто летели — бесшумно, в никуда, пока гравитация следующей системы не начинала тянуть нас к себе.

Картографирование — не то, чем оно кажется людям, которые смотрят на красивые голографические карты в новостях. Зонды серии Б — цилиндры полметра длиной, матово-серые, без опознавательных знаков. Внутри — навигационный блок, гравитационный сенсор, термоядерный микрореактор на восемьдесят часов работы и передатчик квантовой запутанности. Уходят в темноту бесшумно — «Игла» выплёвывает их через кормовой шлюз по одному, с интервалом в двенадцать минут. Они не возвращаются физически. Передают данные и умирают там, в темноте. Я старался об этом не думать — у меня их на борту было сто восемнадцать штук.

Сол считает траектории, я проверяю его работу — не потому что не доверяю, а потому что контракт требует живой подписи под финальным отчётом. Живая подпись стоит дороже.

Я вышел из каюты, прошёл три метра до рубки, сел в кресло и налил себе кофе из термоса. Заваривал я его раз в сутки и грел один раз — дальше он остывал в термосе, а гонять подогрев ради одной кружки не тянуло, да и вкуса я в нём давно не искал. Кофе был холодный. Я его выпил.

— Сол, сводка по сектору.

— Дельта-14, астероидный пояс класса С. Картографирование завершено на девяносто два процента. Осталось восемнадцать объектов в зоне повышенной гравитационной нестабильности. Рекомендую дополнительный проход зондами серии Б перед финальной верификацией.

— Уже закладывал это в план. Что по связи с Лимбом?

— Последний пакет получен четыре часа назад. Ничего срочного. Есть одно сообщение с пометкой «личное», источник не идентифицирован.

Квантово-запутанные ретрансляторы стояли по всем освоенным маршрутам — цепочка узлов, через которую сигнал шёл мгновенно. Пока ты в сети. На краю освоенного пространства сеть заканчивалась — и начиналась настоящая тишина. Не тишина отсутствия звука. Тишина отсутствия присутствия. Никаких новостей, никаких контрактных запросов, никаких сообщений от людей, которых я почти не знал. Я работал на краях намеренно. Мне нравилась эта тишина.

Анонимное сообщение нарушало её сразу в нескольких смыслах.

— Анонимное?

— Корректнее сказать — намеренно скрытый источник. Использован ретранслятор через три узла. Отправлено восемнадцать часов назад.

— Покажи.

Сообщение было коротким. Никакого текста — только координаты и одна строка:

«Там были пятеро. Никто не вернулся. Ты знаешь почему.»

Я долго смотрел на координаты. Сол молчал — он умел молчать, когда я думал. Это было единственное его качество, которое я ценил по-настоящему.

Координаты я знал. Не потому что видел их раньше — потому что сектор имел название в старых военных реестрах. Название, которое я не произносил вслух уже двадцать лет.

Эреб-49.

Восемь дней до конца контракта. Потом Лимб, стандартная выплата, неделя на орбитальной станции, пока Сол гоняет плановую диагностику.

Лимб — официально RS-Orbital 7, последний крупный узел перед пустотой. Это название не использовал никто. Лимб — потому что туда попадают между. Между контрактами, между жизнями, между тем, кем был, и тем, кем станешь. Восемь тысяч постоянного населения и столько же временного. Картографы, инженеры буксиров, контрабандисты с документами прикрытия, беженцы с умирающих колоний, которым некуда больше лететь.

Корпорация «Гелиос» держала там торговый узел и офис найма. Военные — небольшой гарнизон, который делал вид, что контролирует ситуацию. Никто ничего не контролировал. Это было честно.

Я возвращался туда после каждого контракта, проводил неделю в одной и той же каюте среднего яруса и улетал снова. Лимб не был домом. Но у меня не было другого слова для этого места.

«Гелиос» начинал как добывающая компания — астероидные пояса, редкоземельные металлы, стандартная история. За сто лет вырос во что-то большее и менее определённое. Картографические контракты, частные исследовательские экспедиции, консалтинг для военных по вопросам «освоения новых территорий». Официально — корпорация. Фактически — одна из нескольких сил, которые реально делили между собой то, что лежало за границами официальной юрисдикции. Я работал на них дважды. Оба раза пожалел. После этого брал только независимые контракты через реестр.

Потом новый контракт — скорее всего, такой же: пояс у какой-нибудь звезды, зонды, гравитационные градиенты, холодный кофе.

Я закрыл сообщение.

Открыл снова.

— Сол, — сказал я. — Рассчитай маршрут от Лимба до сектора Эреб-49. Неофициально, вне текущего контракта.

Небольшая пауза. Сол не умел удивляться, но иногда его паузы были красноречивее слов.

— Расчёт выполнен. При выходе с Лимба через стандартное окно — двадцать три месяца до цели с учётом разгона и торможения, около двадцати одного из них в криосне. Топлива достаточно с запасом. Однако должен отметить: сектор Эреб-49 не входит ни в один действующий картографический контракт. Полёт туда будет считаться внеплановым.

— Я понял.

— Также должен отметить, что в базах данных Навигационного реестра сектор Эреб-49 помечен как «зона повышенного риска, рекомендован обход». Пять картографических миссий за последние три года. Нулевой процент возврата.

— Я понял, Сол.

— Просто убеждаюсь, что у тебя есть вся информация.

— У меня есть вся информация.

Почти два года в криосне — дольше любого из моих прежних рейсов. Сам по себе криосон был мне привычен, я прошёл через него сорок с лишним раз. Это не сон — тело охлаждается до четырёх градусов, сердце бьётся раз в минуту, метаболизм падает до двух процентов от нормы. Медики называют это контролируемым аноксибиозом — состоянием, которое организм воспринимает примерно как смерть, только временную. Просыпаешься с привкусом металла во рту и ощущением, что тебя долго жевали. Первые полчаса пальцы не слушаются. Потом отходишь. Привыкнуть невозможно. Можно только перестать бояться.

Я снова посмотрел на координаты. За иллюминатором медленно вращался астероид — серый, бесформенный, совершенно неинтересный. Восемь дней я смотрел на такие камни и думал ни о чём. Это была хорошая работа. Спокойная работа.

Я убрал сообщение в защищённую папку и встал.

— Запускай зонды серии Б, — сказал я. — Заканчиваем здесь.

Сол запустил зонды. Я допил холодный кофе.

Но координаты я не удалил.

Глава 2Шесть имён

Зонды уходили один за другим, и я смотрел на их сигналы через навигационный экран, пока не поймал себя на том, что считаю. Не зонды. Точки на экране. Семь точек — столько было активных маяков на «Аресе» в тот день. Потом шесть. Потом пять. Я помню, как следил за этим с внешней обшивки, в скафандре, с инструментом в руке, который уже не имел смысла держать.

Я отвёл взгляд от экрана. Взял термос, обнаружил, что он пустой, поставил обратно.

Двадцать лет — достаточный срок, чтобы научиться не смотреть на семь точек. Недостаточный, чтобы разучиться считать.

«Арес» был старым военным разведчиком, переведённым в картографический реестр после модернизации. Мы называли его Старик — не из сентиментальности, просто он скрипел на разгоне как что-то очень старое и очень упрямое. Экипаж семь человек. Маршрут — картографирование окраинного сектора, три недели, ничего особенного.

Я был самым младшим. Двадцать шесть лет, первый самостоятельный выход в открытый космос, голова полная теорий о том, каким должен быть настоящий картограф. Командир Эйра Солано смотрела на меня с тем выражением, которое опытные люди приберегают для молодых, ещё не понимающих насколько они молоды.

— Варро, — сказала она однажды за ужином. — Ты слишком много думаешь о том, что найдёшь. Думай о том, как вернёшься.

Я кивнул. Я не понял.

Сол передал очередной пакет данных с зондов. Я принял, не глядя. За иллюминатором астероидный пояс медленно вращался вокруг своей оси — миллионы тонн камня, которым не было дела до того, что я думаю о координатах Эреб-49.

Имя Эйры я не произносил вслух давно. Оно жило в том слое памяти, куда не заходишь намеренно — только случайно, через семь точек на экране или запах озона после проверки скафандра.

В то утро я вышел на внешний осмотр левого двигательного блока. Плановая работа — небольшая утечка в системе охлаждения магнитного сопла, ничего критичного, час работы максимум. Эйра дала добро. Техник Пааво Хаккинен пошутил что-то про то, что я снова найду способ растянуть простую задачу на три часа. Я ответил что-то в ответ. Не помню что.

Это последнее, что я помню до вспышки. Чужая шутка и мой ответ, который уже не восстановить.

Вспышка — неправильное слово. Это было не световое явление. Это было как если бы пространство вокруг корабля на секунду стало другим — более плотным, более настоящим — и потом вернулось обратно. Я почувствовал это через скафандр, через перчатки, через магнитные подошвы, которыми стоял на обшивке. Вибрация без звука.

Потом тишина в эфире.

Я повернулся. «Арес» был на месте. Целый, без видимых повреждений, все огни горели. Я вызвал Эйру — раз, другой, третий. Вызвал общий канал. Вызвал Пааво, вызвал навигатора Лину Чэнь, вызвал механика Рудольфа Берга, вызвал медика Сиддхарта Рао, вызвал второго пилота Амару Диалло.

Семь точек на моём наручном дисплее. Шесть из них перестали отвечать одновременно.

Сигнал бедствия я запустил в первые минуты — автоматически, не думая, руки сделали сами. Потом стучал в люк сорок минут, прежде чем принял, что никто не откроет. Потом сел на обшивку, спиной к звёздам, и стал считать кислород. Четыре часа запаса. Потом аварийный резерв — ещё три. Итого семь. Патрульный крейсер «Форс» находился в четырёх часах хода — ближайший в секторе. Они успели. Впритык, но успели: вскрыли внешний люк на шестом часу, когда индикатор кислорода уже мигал красным.

Я провёл эти шесть часов, глядя в иллюминатор рубки. Внутри горел свет. Никого не было видно — ни живых, ни мёртвых. Просто пустая рубка с работающими приборами, как будто экипаж вышел на минуту и задержался.

На третьем часу я перестал вызывать по именам. На пятом — перестал думать о спасении. На шестом — просто смотрел.

Когда крейсер вскрыл люк и я вошёл внутрь, первое, что увидел — кружку на пульте у кресла Эйры. Кофе в ней был тёплым. Не горячим — но тёплым, как будто поставили минут двадцать назад, не шесть часов. Я потрогал кружку рукой, снял перчатку, потрогал снова. Офицер с крейсера что-то говорил мне за спиной, но я не слышал.

Я не нашёл этому объяснения тогда. Не нашёл и потом — ни в официальном отчёте, ни в собственных записях, которые вёл первые годы, пока не бросил. Тёплый кофе в пустом корабле через шесть часов после того, как все исчезли. Маленькая деталь, которая не вписывалась ни в одну версию. Я убрал её в ту же папку, что и шесть имён — туда, куда не заходишь намеренно.

Я знал шесть имён наизусть. Не потому что старался запомнить — потому что забыть не получилось, сколько ни пробовал. Эйра Солано. Пааво Хаккинен. Лина Чэнь. Рудольф Берг. Сиддхарт Рао. Амару Диалло.

Официальная версия — аномальная гравитационная волна неустановленного происхождения. Биологические объекты не обнаружены. Кэйн Варро, навигационный картограф второго класса, выживший, причина выживания — нахождение вне корабля в момент инцидента.

Причина выживания. Как будто это была причина, а не случайность. Как будто у случайности бывают причины.

Двадцать лет я задавал этот вопрос пустоте. Пустота не отвечала. Это было честно с её стороны — у неё не было ответа, и она этого не скрывала.

Теперь у меня были координаты места, где, возможно, ответ всё-таки существовал.

Я открыл защищённую папку. Посмотрел на Эреб-49. Закрыл. Встал, прошёл три метра до технического отсека, проверил скафандр — просто чтобы занять руки. Кислородные баллоны после последней заправки на Лимбе были полные. Я застегнул крепление, повесил скафандр обратно и вернулся в кресло.

За иллюминатором зонды продолжали уходить в темноту — один за другим, методично, без возврата.

Я их больше не считал.

Глава 3Рынок на краю

Лимб встретил меня так же, как встречал всегда — запахом переработанного воздуха, гулом вентиляции и ощущением, что все вокруг куда-то очень спешат по делам, которые при ближайшем рассмотрении окажутся не особенно важными. Стыковочный отсек среднего яруса был забит под завязку: буксир с рудой из пояса Кеплера занял два соседних шлюза, и его команда — восемь человек в одинаковых оранжевых комбинезонах — курила в коридоре, не обращая внимания на запрещающие знаки. Никто не делал замечаний. На Лимбе знаки существовали скорее как рекомендации.

Я пристыковал «Иглу», передал Солу список диагностических задач на ближайшие трое суток и вышел с одной сумкой. Диагностика была предлогом — корабль не нуждался в трёх сутках осмотра. Мне нужно было время подумать, прежде чем принимать решения, которые нельзя отменить в открытом космосе на полпути к Эреб-49.

Станция строилась в три этапа на протяжении семидесяти лет, и это было видно невооружённым глазом. Старый корпус — узкие коридоры, низкие потолки, трубы коммуникаций открытые прямо над головой — переходил в средний ярус с более высокими сводами и торговыми секциями, а тот упирался в новый блок с просторными галереями и панорамными иллюминаторами, через которые было видно звёздное поле. Новый блок принадлежал «Гелиосу» — у них там был офис найма, медицинский центр и три уровня жилых капсул для транзитного персонала. Всё чистое, всё функциональное, всё немного похожее на рекламный проспект.

Я жил в среднем ярусе. Каюта тридцать два квадратных метра, иллюминатор выходил на внутренний двор станции — технический колодец с трубами и кабелями, который никогда не темнел, потому что там постоянно кто-то работал. Я снимал её уже восемь лет подряд, каждый раз когда возвращался. Хозяйка — пожилая женщина по имени Мерта, бывший инженер систем жизнеобеспечения — никогда не задавала вопросов о времени возвращения и никогда не стучала раньше десяти утра. За это я платил на двадцать процентов больше прейскуранта и считал это честной сделкой.

К Торну я пошёл через торговую палубу среднего яруса — другой дороги к старому ярусу не было, да и ноги после рейса просили размяться. Палубу называли рынком, хотя на рынок в земном смысле она походила мало: два ряда секций вдоль главного коридора, ровный дешёвый свет из вывесок, запах подогретой еды поверх всё того же запаха рециркуляции, которым на Лимбе пропитано всё. Где-то наверху, в вентиляции, посвистывало на одной ноте — посвистывало все восемь лет, что я сюда возвращался, и никто так и не починил. Я давно перестал это замечать; замечал только, когда умолкало.

Торговали тем, что можно увезти. Запчасти с разобранных кораблей, картриджи для биореакторов, питьевая вода по счётчику, чинёные скафандры без гарантии, сухой паёк ящиками и поштучно. В секциях поприличнее, под красно-белым знаком «Гелиоса», — то же самое, вдвое дороже и с гарантией. У кого была карта «Гелиоса», шли туда. Остальные — в дальний конец, где гарантий не давали и где за теми же прилавками торговали тем, чего в каталоге не значилось: чужими документами, местом в попутной криокамере до обжитого пространства, сведениями. Деньги на Лимбе ходили двух сортов — кредит «Гелиоса» и всё остальное, — и по тому, чем человек платил, было видно про него больше, чем по лицу.

У входа на палубу светился вербовочный экран «Гелиоса»: чистые лица, белые комбинезоны, что-то про новые горизонты для первопроходцев и хорошую страховку. Прямо под экраном, на полу, сидел человек в выцветшем лётном комбинезоне без нашивок и продавал инструмент со своего, видимо, последнего корабля — разложил на тряпке гаечные ключи и старый навигационный блок и ждал покупателя. Бывший картограф, по виду. Экран над ним обещал ему будущее, которого у него уже не было. Я прошёл мимо, как проходили все. Не от чёрствости — просто на Лимбе таких историй у каждого с избытком, и чужую разглядывать значило бы признать свою.

Народ кругом был обычный для этого места: команды буксиров, пропахшие реакторной смазкой и громкие после рейса; инженеры между контрактами; беженцы с колоний, которым некуда лететь дальше, — эти сидели у стен со своим скарбом и не торговали, а просто были, занимая место, потому что другого у них не осталось. Кто-то спал. Кто-то ел из общего котла, который держала пара стариков с краю палубы — то ли благотворительность, то ли просто заведённый порядок. Дети — их на Лимбе всегда было больше, чем казалось правильным для такого места, — играли в проходе во что-то своё, ловко уворачиваясь от ног. Я прошёл сквозь всё это, как проходил десятки раз, ни на чём не задерживаясь. Лимб не то место, где задерживаются взглядом: тут смотрят прямо перед собой и идут, куда шли.

Торна я нашёл там, где он всегда находился между рейсами — в баре «Нулевая отметка» на границе старого и среднего яруса. Заведение существовало дольше, чем средний ярус, и выглядело соответственно: стойка из настоящего дерева — редкость в космосе, кто-то когда-то притащил с Земли или с одной из первых колоний — низкое освещение, несколько столиков привинченных к полу на случай отказа искусственной гравитации. Гравитация здесь не отказывала уже лет сорок, но столики всё равно были привинчены. Традиция.

Торн сидел в дальнем углу с кружкой чего-то тёмного и планшетом, на котором читал что-то явно не срочное — он перелистывал страницы слишком медленно для человека, которому нужна информация. Просто убивал время. Он умел это делать с достоинством, которое я всегда втайне завидовал.

Йорген Торн. Шестьдесят три года, картограф первого класса с тридцатилетним стажем, широкие плечи, которые он так и не потерял несмотря на возраст, и манера смотреть на собеседника чуть дольше чем нужно — не угрожающе, просто оценивающе. Мы познакомились лет пятнадцать назад на какой-то транзитной станции и с тех пор пересекались раз в год-два. Не друзья — но что-то устойчивое, что не требовало объяснений при каждой встрече.

— Варро, — сказал он, не поднимая взгляда от планшета. — Ты на три дня раньше расчётного.

— Закончил досрочно.

— Значит, что-то случилось.

Я сел напротив, поймал взгляд бармена, заказал кофе. Горячий, на этот раз.

— Получил анонимные координаты. Сектор Эреб-49.

Торн наконец поднял взгляд. Планшет лёг на стол экраном вниз.

— Расскажи.

Я рассказал коротко: координаты, одна строка, пять пропавших за три года. Торн слушал не перебивая, что было на него непохоже — обычно он задавал вопросы по ходу. Когда я замолчал, он несколько секунд смотрел в свою кружку.

— Пятеро, — повторил он. — Я знал двоих. Карта Вессель и Имон Дакари. Карта брала контракты через независимый реестр, Дакари работал на «Гелиос». Оба опытные. Оба молчали о маршруте — что странно, Дакари обычно болтал.

— Откуда знаешь про пятерых?

— Слушаю людей. — Он поднял взгляд. — Ты не летай туда, Варро.

— Почему.

— Потому что пятеро опытных картографов не возвращаются с одного сектора — это не навигационная аномалия. Это что-то другое. И это что-то явно не хочет, чтобы о нём знали — иначе хоть кто-нибудь прислал бы данные.

— Или не смог прислать.

— Именно, — сказал Торн. — Именно поэтому не летай.

Кофе принесли. Я взял кружку двумя руками — она была горячей, и это было приятно без всякой причины. Торн смотрел на меня с выражением человека, который уже принял чужое решение за собеседника и теперь просто соблюдает формальность разговора.

— Этот сектор имеет отношение к «Аресу», — сказал я.

Торн не пошевелился. Не переспросил, не нахмурился — просто смотрел на меня ровно, как человек, которому не нужно время чтобы переварить услышанное. Я запомнил это.

— Ты проверял координаты?

— Нет. Но я знаю это название двадцать лет. И каждый раз когда вижу его в реестре — не могу пройти мимо.

— Картографы не работают по ощущениям.

— Иногда работают. — Я поставил кружку. — Ты знаешь что-то ещё?

Пауза. Торн взял планшет, убрал в сумку, отодвинул недопитую кружку.

— Нет. — Он встал, накинул куртку. — У меня стыковка через час, нужно проверить груз. Удачи, Варро.

Он ушёл. Я смотрел ему вслед и думал о том, что за пятнадцать лет Торн ни разу не уходил первым из бара, если разговор не был закончен. А этот разговор закончен не был.

Рива Эстес увидела Варро впервые через объектив камеры наблюдения в баре «Нулевая отметка», сектор три, средний ярус. Запись была хорошего качества — «Гелиос» обновил систему наблюдения Лимба два года назад, и теперь можно было читать выражения лиц на расстоянии двадцати метров.

Она смотрела на мужчину за столиком у стены: сорок с небольшим, короткие волосы с сединой на висках, движения экономные — так двигаются люди, привыкшие к маленьким пространствам. Кэйн Варро, навигационный картограф первого класса, независимый контрактник, тридцать семь успешно закрытых миссий. Послужной список был чистым до скуки — никаких нарушений, никаких жалоб, никаких связей с кем-либо интересным. Именно поэтому аналитический отдел обратил на него внимание три недели назад, когда он единственный из активных картографов не удалил анонимный запрос с координатами Эреб-49.