Утраченный авторитет. Почему общество вытеснило пожилых людей на обочину

Глава 3. Институциональный эйджизм. Когда дискриминация становится нормой

Определение и структура эйджизма: от стереотипа к институту

В 1969 году американский геронтолог Роберт Нил Батлер впервые употребил термин «эйджизм», чтобы описать систематическую дискриминацию пожилых людей по возрастному признаку, сознательно проведя параллель с такими понятиями, как расизм и сексизм. Батлер определил эйджизм как трёхкомпонентное явление, включающее предвзятые установки по отношению к пожилым людям, старению и процессу старения; дискриминационные практики против пожилых людей; а также институциональные практики и политики, которые увековечивают стереотипы о пожилых. Это определение, уточнённое в 1975 году, стало концептуальной основой для понимания того, как возрастная дискриминация пронизывает все уровни общества – от межличностных взаимодействий до структурных институтов.

Эйджизм на институциональном уровне представляет собой наиболее глубокую и трудно поддающуюся изменению форму возрастной дискриминации. В отличие от бытовых проявлений – отдельных высказываний, шуток или неосознанных стереотипов – институциональный эйджизм закреплён в формальных правилах, политиках, практиках и структурах организаций и систем. Он может быть преднамеренным (когда возрастное неравенство сознательно закладывается в нормы) или непреднамеренным (когда дискриминационный эффект возникает как побочный результат, казалось бы, нейтральных правил). Ключевая особенность институционального эйджизма заключается в его нормативности: когда дискриминация встроена в институты, она перестаёт восприниматься как дискриминация и становится «просто порядком вещей».

Важнейший механизм, через который институциональный эйджизм воспроизводится, – это интернализация возрастных стереотипов самими пожилыми людьми. Исследования показывают, что негативные стереотипы о старении усваиваются в течение жизни и могут проявляться в самооценке пожилых людей, их восприятии собственных возможностей и ограничений. В одном из исследований, посвящённых восприятию старости, именно пожилые респонденты демонстрировали наиболее негативные установки: лишь 33% из них ответили, что старость не является непривлекательной, тогда как среди детей положительных ответов было большинство. Этот результат указывает на то, что эйджизм не является врождённым или естественным отношением к старости, а усваивается в процессе социализации и закрепляется институциональными практиками, которые последовательно транслируют негативные образы старения.

Природа институционального эйджизма глубоко связана с фундаментальными экзистенциальными страхами. Исследователи отмечают, что страх смерти, страх инвалидности и зависимости являются одними из основных причин эйджизма; избегание, сегрегация и отвержение пожилых людей служат копинг-механизмами, позволяющими людям не думать о собственной смертности. Институциональные практики, изолирующие пожилых людей, таким образом, выполняют психологическую функцию защиты молодых и средневозрастных членов общества от тревожных мыслей о собственном будущем. Эта психологическая динамика делает эйджизм особенно устойчивым к изменению, поскольку он затрагивает глубинные слои коллективного бессознательного.

Эйджизм в системе здравоохранения: цена стереотипов

Система здравоохранения является одной из сфер, где институциональный эйджизм проявляется наиболее отчётливо и с наиболее серьёзными последствиями. Исследования показывают, что возрастная дискриминация в медицине пронизывает все уровни – от доступа к лечению до качества оказания помощи и участия в клинических испытаниях.

Ограничение доступа к медицинской помощи является одной из наиболее вопиющих форм институционального эйджизма. Всемирная организация здравоохранения в своём глобальном докладе об эйджизме приводит шокирующие данные: систематический обзор 2020 года показал, что в 85% из 149 исследований возраст определял, кто получал те или иные медицинские процедуры или лечение. Это означает, что в подавляющем большинстве случаев решение о доступе к медицинской помощи основывалось не на клинических показаниях, не на прогнозе эффективности лечения, а на возрасте пациента. Возраст становился самостоятельным критерием для распределения жизненно важных медицинских ресурсов.

Особенно ярко эта проблема проявилась в период пандемии COVID-19, когда, как отмечает доклад ООН, возраст использовался в качестве единственного критерия для доступа к медицинской помощи, жизнеспасающей терапии и для физической изоляции. В разных странах принимались протоколы триажа (системы алгоритмов для медицинской сортировки, которые позволяют быстро оценить состояние пациентов и распределить их по приоритету оказания помощи), которые отдавали приоритет более молодым пациентам перед пожилыми при ограниченных ресурсах интенсивной терапии и аппаратов искусственной вентиляции лёгких. Эти решения, принимавшиеся в условиях чрезвычайной ситуации, обнажили глубоко укоренённые представления о том, что жизнь пожилого человека имеет меньшую ценность, чем жизнь молодого – представления, которые в обычных условиях остаются латентными, но проявляются в кризисных ситуациях.

В сфере клинических исследований институциональный эйджизм проявляется через систематическое исключение пожилых людей из испытаний новых лекарств и методов лечения. Исследования часто проводятся на относительно молодых и здоровых добровольцах, тогда как результаты экстраполируются на всё население, включая пожилых людей с множественными хроническими заболеваниями и сопутствующей медикаментозной терапией. Это приводит к тому, что эффективность и безопасность многих медицинских вмешательств для пожилых людей остаются недостаточно изученными, а врачи вынуждены назначать лечение, руководствуясь экстраполяцией, а не доказательными данными. Пожилые пациенты, таким образом, оказываются в ситуации повышенного риска неблагоприятных побочных эффектов и сниженной эффективности терапии.

Качество медицинской помощи также страдает от возрастных стереотипов. Исследования в рамках подхода Амартии Сена к пониманию человеческого развития показали, что институциональный эйджизм в здравоохранении приводит к недостаточному лечению, запоздалой диагностике и оказанию помощи, основанной на стереотипах, что наносит ущерб функциональным способностям и социальному участию пожилых людей. Врачи могут недооценивать жалобы пожилых пациентов, списывая их на «естественные» процессы старения, и не проводить необходимых диагностических процедур. Это ведёт к тому, что серьёзные заболевания – онкологические, сердечно-сосудистые, эндокринные – диагностируются на более поздних стадиях, когда возможности лечения уже ограничены.

Особого внимания заслуживает дискурс о «блокирующих койки» (bed-blockers), который отражает институциональный эйджизм на уровне языка и политики. В европейской медицинской литературе и управленческой практике всё чаще используется термин «bed-blockers» для обозначения пожилых пациентов, которые, по мнению администраторов, «занимают» больничные койки, не позволяя госпитализировать более молодых и «продуктивных» пациентов. Этот термин, как отмечают исследователи, представляет собой не просто технический жаргонизм, а этически проблематичную конструкцию, которая возлагает на пожилых людей ответственность за неэффективность системы здравоохранения. Пожилые пациенты, нуждающиеся в длительном лечении и реабилитации, изображаются как препятствие, как «проблема», которую нужно решить, освободив койки. Смена перспективы – рассмотрение этой ситуации как следствия плохо организованной системы, неспособной обеспечить адекватный уход и реабилитацию, – остаётся редкой в управленческом дискурсе.

Всемирная организация здравоохранения инициировала программу создания «систем здравоохранения, дружественных к пожилым людям» (age-friendly health systems) в рамках Десятилетия здорового старения ООН (2021–2030). Однако, как отмечается в исследованиях, реализация этой программы сталкивается с серьёзными препятствиями, включая недостаток подготовки медицинских специалистов в области гериатрии, сохраняющиеся стереотипы и институциональные практики, которые не ориентированы на потребности стареющего населения.

Возрастная дискриминация на рынке труда: исключение через порог

Рынок труда является второй по значимости сферой, где институциональный эйджизм проявляется в наиболее явных и измеримых формах. Исследования показывают, что возрастная дискриминация в сфере занятости – это системная проблема, затрагивающая миллионы пожилых работников и имеющая серьёзные экономические последствия для общества в целом.

Масштаб проблемы демонстрируют данные Европейского Союза: более половины европейцев считают, что возраст создаёт препятствия при приёме на работу. Исследование, проведённое по заказу Европейской комиссии, подтвердило, что сфера занятости является наиболее поражённой возрастной дискриминацией областью. Это означает, что квалифицированные и опытные работники систематически исключаются из рынка труда не из-за недостатка компетенций, а исключительно из-за возрастных стереотипов.

Институциональный эйджизм на рынке труда принимает различные формы. Возрастная фильтрация при приёме на работу – когда резюме кандидатов старше определённого возраста (часто 45–50 лет) отсеиваются на начальных этапах отбора, без рассмотрения их квалификации – является широко распространённой практикой, которую трудно доказать юридически, но которая хорошо известна как работодателям, так и соискателям. Исследования показывают, что каждый третий человек старше 50 лет в Великобритании считает, что его не взяли на работу из-за возраста. Эта статистика указывает на то, что возрастная дискриминация воспринимается не как исключение, а как норма – как системное препятствие, с которым сталкивается значительная часть пожилых работников.

Селективные увольнения представляют ещё одну форму институционального эйджизма. В периоды сокращений, реструктуризации и экономической нестабильности пожилые работники непропорционально часто оказываются в числе увольняемых. Исследователи отмечают, что раунды сокращений «тихо нацеливаются на пожилых сотрудников» – эта практика редко фиксируется как дискриминационная, поскольку формально увольнения обосновываются экономическими причинами, но фактически затрагивают преимущественно старшие возрастные группы. Пожилые работники после увольнения сталкиваются с дополнительными трудностями при поиске новой работы, что усугубляет их экономическую уязвимость.

Отсутствие программ переобучения для пожилых работников является третьим элементом институционального эйджизма на рынке труда. Инвестиции в человеческий капитал – обучение, повышение квалификации, развитие новых навыков – распределяются неравномерно: молодые работники получают больше возможностей для профессионального развития, тогда как пожилые работники рассматриваются как «не стоящие инвестиций» из-за предполагаемого скорого выхода на пенсию. Это создаёт самоисполняющееся пророчество: пожилые работники не получают новых навыков, их компетенции устаревают, и это затем используется как оправдание для их увольнения или отказа в приёме на работу.

Одним из наиболее парадоксальных аспектов институционального эйджизма на рынке труда является противоречие между государственной политикой и практикой работодателей. Правительства многих стран повышают пенсионный возраст и призывают людей работать дольше для поддержания экономической устойчивости пенсионных систем. Однако, как отмечает Кэтлин Рич, профессор Университета Глазго, «в тот самый момент, когда Великобритании нужно, чтобы люди работали дольше, слишком многие рабочие места выталкивают их». Это противоречие – когда государство говорит «работайте дольше», а работодатели говорят «вы слишком стары» – лежит в основе современного парадокса старения рабочей силы. До тех пор, пока это противоречие не будет разрешено, общество будет продолжать терять таланты и подрывать собственную экономику, как отмечает Рич.

Институциональный эйджизм на рынке труда имеет значительные экономические издержки. Оценки в Австралии показывают, что если бы на 5% больше людей в возрасте 55 лет и старше были трудоустроены, это принесло бы ежегодный положительный эффект в 48 миллиардов австралийских долларов для национальной экономики. Это означает, что возрастная дискриминация обходится обществу не только в человеческом измерении – потерянные возможности, утраченное достоинство, социальная изоляция, – но и в прямом экономическом ущербе.

Исследования подчёркивают, что возрастная враждебность на рабочем месте не ограничивается явными дискриминационными практиками. Она также связана с «коллективной социальной нерешительностью говорить честно и открыто о том, что значит стареть на работе», что позволяет эйджизму продолжать процветать на рынке труда. Культура молчания вокруг старения на работе означает, что пожилые работники не могут обсуждать свои потребности, опасения и опыт, а организации не разрабатывают политики, учитывающие возрастное разнообразие. Как отмечает Рич, «работа в 25 лет не ощущается так же, как в 55, и организации, которые признают и учитывают это, раскроют весь потенциал своей рабочей силы».

Язык дискриминации: как слова создают реальность

Институциональный эйджизм не ограничивается формальными правилами и политиками – он проникает в язык, который формирует восприятие, оправдывает неравенство и делает возрастную дискриминацию «нормальной» и «естественной». Лингвистический анализ показывает, как язык не просто отражает, но и конструирует реальность старости, закрепляя её восприятие как проблемы, бремени и упадка.

Одним из наиболее показательных примеров является дискурс демографической катастрофы. Языковые конструкции, описывающие демографическое старение, систематически используют метафоры стихийных бедствий: «демографическая бомба замедленного действия», «поток пенсионеров», «прилив пенсионеров», «лавина пожилых граждан». Эти метафоры, как отмечает лингвистический анализ, заимствуют образы, которые уже зарекомендовали себя в негативном описании международных миграционных потоков, и создают впечатление, что пожилые люди представляют собой неконтролируемую природную угрозу, от которой общество должно защищаться. Язык здесь выполняет идеологическую функцию: он представляет демографическое старение не как результат успехов медицины и социального развития, а как катастрофу, требующую принятия чрезвычайных мер.

Термины, описывающие пожилых людей как экономическую проблему, также закрепляют институциональный эйджизм. Выражения вроде «стареющее общество» с приставкой «пере-» (over-aged society) создают впечатление ненормальности, избыточности. В немецком языке, например, существование понятия «überalterte Gesellschaft» (перенаселённое стариками общество) противопоставляется отсутствию понятия «unterjugend» (недостаток молодёжи), хотя оба явления – и рост доли пожилых, и снижение доли молодых – являются двумя сторонами одного демографического процесса. Эта языковая асимметрия показывает, как лингвистические конструкции создают одностороннее восприятие, в котором ответственность за демографические изменения возлагается исключительно на пожилых.

Эвфемизмы и дискриминационные обозначения представляют ещё один пласт лингвистического эйджизма. Нейтральные на первый взгляд термины, такие как «пожилые работники» (older workers), на деле, как отмечают исследователи, представляют собой «название проблемной группы», которая выделяется и маргинализируется в отличие от «молодых работников», воспринимаемых как норма. Аналогичным образом, такие термины, как «граждане пожилого возраста» (senior citizens), призванные звучать уважительно, на практике могут создавать дистанцию и инаковость. Как отмечает лингвистический анализ, «если мы не говорим о «молодых гражданах», «гражданах без миграционного фона» или «получателях незаработанного дохода из родительского фона», то почему мы должны говорить о «пожилых гражданах» или «людях с миграционным фоном»?» Эта лингвистическая асимметрия показывает, как язык создаёт иерархии и категории, закрепляя маргинальное положение определённых групп.

Особого внимания заслуживает гендерная асимметрия в языковом эйджизме. Как показывают лингвистические исследования, в немецком языке прилагательное «старый» в сочетании с мужским родом может использоваться в положительном или нейтральном смысле: старый друг, старый мошенник, старый швед, старый дом. В сочетании с женским родом формула «старое + имя = ругательство» работает практически без исключений: старая коробка, старое седло, старый фрегат, старая дева, старая ведьма, старая метла. Эта языковая асимметрия отражает и закрепляет двойную дискриминацию – по возрасту и по полу, делая пожилых женщин особенно уязвимыми для стигматизации.

Интересно, что, как показывают исследования, отношение к старости у детей существенно позитивнее, чем у взрослых. В исследовании, проведённом с участием школьников, медсестёр и пожилых пациентов, большинство детей дали позитивные утверждения о старении, тогда как пожилые респонденты демонстрировали наиболее негативное восприятие. Это позволяет предположить, что негативные стереотипы о старости усваиваются в процессе взросления через культурные и языковые практики, а не являются врождёнными или естественными. Язык становится инструментом передачи эйджистских установок от поколения к поколению.

Экономический дискурс и стереотип бремени

Одним из наиболее устойчивых и влиятельных элементов институционального эйджизма является дискурс, представляющий пожилых людей как экономическое бремя. Этот дискурс не просто описывает реальность, но активно конструирует её, создавая моральное оправдание для дискриминационных практик и политик.

В основе дискурса бремени лежит представление о том, что пожилые люди потребляют непропорционально большую долю общественных ресурсов – здравоохранения, пенсий, социальных услуг – и что это создаёт непосильную нагрузку на работающее население и экономику в целом. Этот нарратив особенно активизируется в периоды экономической нестабильности и бюджетных ограничений, когда правительства ищут способы сокращения социальных расходов.

Однако, как показывают исследования, дискурс бремени часто основан на неверных или упрощённых экономических представлениях. В области экономики здравоохранения, как отмечает анализ дискурса приписывания роста расходов на здравоохранение пожилым людям, элементарным здравым смыслом является понимание того, что старение не является значительной причиной роста расходов на здравоохранение. Исследователь Рюки Ханаока, анализируя эту ситуацию через призму концепции биополитики Мишеля Фуко, показывает, как мнения о том, что рост расходов на здравоохранение связан с увеличением численности пожилого населения, служат для усиления обвинений в адрес пожилых людей и представляют собой форму эйджизма. Функция «биовласти», как её понимал Фуко, заключается в разделении человеческих групп на основе биологических показателей, и эйджизм, разделяющий пожилых и молодых, является упражнением этой биовласти.

Экономические издержки эйджизма – не только следствие, но и причина дискриминационного дискурса. Оценки в США показывают, что эйджизм в форме негативных возрастных стереотипов и самооценок привёл к избыточным годовым расходам в размере 63 миллиардов долларов на восемь наиболее дорогостоящих медицинских состояний. Это означает, что 1 доллар из каждых 7 долларов, потраченных на лечение этих состояний у американцев старше 60 лет, является избыточным – связанным не с самими заболеваниями, а с последствиями возрастной дискриминации: стрессом, ухудшением поведения, невыполнением медицинских предписаний, которые являются результатом интернализованных негативных стереотипов.

Парадокс заключается в том, что экономические издержки эйджизма часто используются для оправдания дискриминационных политик, тогда как на самом деле они являются следствием этих политик. Эйджизм в здравоохранении увеличивает расходы, которые затем приписываются пожилым людям и используются для оправдания ограничения доступа к лечению. Возрастная дискриминация на рынке труда сокращает налоговые поступления и увеличивает расходы на социальное обеспечение, что затем используется как аргумент против инвестиций в пожилых работников. Институциональный эйджизм, таким образом, создаёт порочный круг: дискриминация порождает издержки, которые служат оправданием для дальнейшей дискриминации.

Издержки институционального эйджизма: цена для общества

Институциональный эйджизм обходится обществу в огромные суммы – как в прямом экономическом выражении, так и в потерянном человеческом потенциале, ухудшенном здоровье и снижении качества жизни. Понимание этих издержек имеет критическое значение для обоснования необходимости системных изменений.

Экономические издержки эйджизма можно оценить как на макро-, так и на микроуровне. Исследование в США показало, что эйджизм в форме негативных возрастных стереотипов и самооценок привёл к избыточным годовым расходам в размере 63 миллиардов долларов для восьми наиболее дорогостоящих медицинских состояний. Это означает, что 1 доллар из каждых 7 долларов, потраченных на лечение этих состояний у американцев старше 60 лет, является избыточным – связанным не с самими заболеваниями, а с последствиями возрастной дискриминации. Эти избыточные расходы возникают через три механизма: психологический (негативные возрастные стереотипы усиливают стресс), поведенческий (негативные самооценки старения предсказывают ухудшение поведения в отношении здоровья, включая несоблюдение медицинских предписаний) и физиологический (негативные возрастные стереотипы предсказывают неблагоприятные изменения в мозге десятилетия спустя, включая накопление бляшек и клубков и уменьшение размера гиппокампа).

На макроэкономическом уровне потери от исключения пожилых людей из рынка труда также значительны. Оценки в Австралии показывают, что если бы 5% больше людей в возрасте 55 лет и старше были трудоустроены, это принесло бы положительный эффект в 48 миллиардов австралийских долларов для национальной экономики ежегодно. В Великобритании выплаты за возрастную дискриминацию на рабочем месте достигли рекордных сумм, включая компенсацию в размере 3,2 миллиона фунтов стерлингов одному истцу, уволенному после того, как его назвали «старым ископаемым, который не знает, как иметь дело с миллениалами». Однако, как отмечает Кэтлин Рич, эти компенсации «скрывают гораздо большие издержки для экономики Великобритании, измеряемые не судебными решениями, а потраченным впустую потенциалом и замалчиванием нашего опыта из-за враждебных к возрасту рабочих мест».

Последствия для здоровья институционального эйджизма не менее серьёзны. Эйджизм среди пожилых людей, по оценкам, связан с 6,3 миллионами случаев депрессии в глобальном масштабе. Ухудшение психического здоровья, в свою очередь, ведёт к снижению физического здоровья, увеличению социальной изоляции и одиночества, большей финансовой незащищённости, снижению качества жизни и преждевременной смерти. Эти последствия затрагивают не только отдельных пожилых людей, но и всё общество, увеличивая нагрузку на системы здравоохранения и социальной поддержки.

Важно отметить, что эйджизм не действует изолированно – он пересекается и усугубляет другие формы предубеждения и неравенства, включая дискриминацию по признаку пола, расы и инвалидности, что приводит к негативному воздействию на здоровье и благополучие людей. Пожилые женщины, пожилые люди с ограниченными возможностями, пожилые представители этнических и расовых меньшинств сталкиваются с множественной дискриминацией, последствия которой суммируются и умножаются. Институциональный эйджизм, таким образом, является не просто одной из форм дискриминации, но системой, которая усиливает другие системы угнетения.

Потерянный потенциал – возможно, наиболее трудно измеримая, но и наиболее значительная издержка институционального эйджизма. Опыт, мудрость, навыки, знания пожилых людей остаются невостребованными, когда институциональные барьеры исключают их из участия в экономической, социальной и культурной жизни. Как отмечает исследование, проведённое в рамках подхода Амартии Сена, организационные практики, такие как возрастная фильтрация, селективные увольнения и отсутствие программ переобучения, сокращают конверсию человеческого капитала в достойную занятость и доход. В более широком смысле, исключение пожилых людей из общественной жизни ведёт к обеднению социального капитала, утрате исторической памяти и снижению коллективной мудрости.