Утраченный авторитет. Почему общество вытеснило пожилых людей на обочину
- -
- 100%
- +
Барьеры возрастного равенства: институциональные преграды
Исследование, проведённое по заказу Европейской комиссии, выделило три основных типа барьеров на пути к возрастному равенству, каждый из которых требует специфических подходов для преодоления.
Институциональные барьеры включают ограничительное законодательство, политику обязательного выхода на пенсию, правила доступа на основе возраста, слабое обеспечение существующих механизмов защиты, недостаточный сбор данных и отсутствие специализированных услуг. Эти барьеры представляют собой наиболее фундаментальный уровень, поскольку они закреплены в законах, нормативных актах и организационных политиках. Их преодоление требует не только изменения отдельных правил, но и системной трансформации подходов к регулированию возрастных отношений. Хотя в большинстве государств-членов ЕС существуют стратегии, связанные со старением, исследование показало, что лишь немногие из них прямо затрагивают возрастную дискриминацию или продвигают возрастное равенство. Там, где действия существуют, их реализация часто фрагментирована, с недостаточным мониторингом, ограниченными данными и незначительным вовлечением организаций гражданского общества.
Межличностные барьеры проистекают из возрастных стереотипов, исключительного поведения на рабочих местах и в медицинских учреждениях, а также негативных образов возраста и старения в медиа. Эти барьеры действуют на уровне повседневных взаимодействий и воспроизводятся через общение, привычки и неформальные практики. Их преодоление требует культурных изменений – образования, повышения осведомлённости, изменения медиа-репрезентаций. Исследования показывают, что образовательные мероприятия, которые усиливают эмпатию и развенчивают заблуждения, а также межпоколенческие мероприятия, которые уменьшают предубеждения, помогают снизить эйджизм.
Самодирективные барьеры возникают, когда люди интернализуют эйджистские нормы, ограничивая свои собственные устремления, уверенность и участие в трудоустройстве, образовании и социальной жизни. Этот уровень наиболее сложен для внешнего вмешательства, поскольку он затрагивает глубинную психологию и самоощущение. Однако именно интернализация возрастных стереотипов, как показывают исследования, имеет наиболее серьёзные последствия для здоровья и благополучия пожилых людей, включая ухудшение физического и психического здоровья и преждевременную смерть.
Особую тревогу вызывает то, что, хотя в большинстве государств-членов ЕС существуют правовые рамки против возрастной дискриминации за пределами сферы занятости – включая доступ к услугам, здравоохранению, образованию, социальной защите и жилью – защита остаётся неравномерной, а пересекающаяся дискриминация редко затрагивается. Это означает, что пожилые люди, сталкивающиеся с множественными формами дискриминации, остаются наименее защищёнными. Как отмечает AGE Platform Europe, эти пробелы способствуют сохраняющемуся неравенству, более высокой безработице, худшим исходам в отношении здоровья, социальной изоляции и снижению доверия к государственным институтам.
Институциональный эйджизм в социальных услугах: стереотип пассивности
Сектор социальных услуг представляет собой ещё одну сферу, где институциональный эйджизм проявляется через стереотипное восприятие пожилых людей как пассивных получателей помощи, а не как активных участников собственной жизни и граждан общества. Этот стереотип имеет глубокие последствия для качества предоставляемых услуг и для самоощущения пожилых людей.
В основе стереотипа пассивности лежит представление о пожилых людях как о зависимых, немощных, неспособных принимать решения и контролировать свою жизнь. Это представление пронизывает организацию социальных услуг, системы долгосрочного ухода и практику социальных работников. Пожилые люди часто не рассматриваются как эксперты в вопросах собственной жизни, их предпочтения и желания могут игнорироваться в пользу решений, принятых профессионалами.
Исследования в рамках подхода Сена показывают, что недостаточное предоставление возможностей для непрерывного образования и барьеры доступности ограничивают обучение на протяжении всей жизни, а дефициты городской инфраструктуры и цифровое исключение препятствуют участию в общественных пространствах. Эти барьеры не являются случайными – они отражают институциональное предположение о том, что пожилым людям не нужны образование, участие и социальная включённость, что они должны быть довольны тем, что у них есть, и не должны стремиться к развитию.
Особенно показательным является дискурс о «блокирующих койки» (bed-blockers), где пожилые пациенты изображаются как препятствие для эффективной работы системы здравоохранения. Этот дискурс, как отмечают исследователи, представляет собой не просто техническую конструкцию, но этически проблематичное описание, которое перекладывает ответственность за системные проблемы на наиболее уязвимых пациентов. Вопрос, который ставится в исследованиях: являются ли пожилые пациенты, «блокирующие» койки, ответственными за задержку своей выписки, или же они являются жертвами плохо спроектированной системы здравоохранения, которая не может удовлетворить их потребности после завершения острого лечения? Ответ на этот вопрос зависит от того, принимается ли возрастная перспектива или перспектива системной неэффективности.
Важно отметить, что многие практики, которые исследователи определяют как дискриминационные, могут не восприниматься самими пожилыми людьми как таковые. Например, возрастные льготы – гарантированное право на дом престарелых с определённого возраста – могут восприниматься пожилыми людьми как защита, а не как дискриминация. Это создаёт сложность для политики: разрыв между теоретическим анализом эйджизма и его восприятием самими пожилыми людьми означает, что меры, направленные на борьбу с дискриминацией, могут не находить поддержки у тех, кого они призваны защищать.
Ключевые подходы к преодолению институционального эйджизма
Глобальный доклад об эйджизме, подготовленный ВОЗ, УВКПЧ, ДЭСВ ООН и ЮНФПА, выделяет несколько ключевых подходов к преодолению институционального эйджизма. Эти подходы охватывают различные уровни – от политики до образования и межпоколенческих программ.
Политическое и законодательное вмешательство является наиболее прямым способом борьбы с институциональным эйджизмом. В докладе ООН подчёркивается необходимость политик и законов, которые непосредственно адресуют возрастную дискриминацию. Однако, как показывает исследование Европейской комиссии, наличие защитных норм не гарантирует их эффективности без контроля, активных политик и культурных изменений. Законодательство должно быть подкреплено механизмами мониторинга, сбора данных и обеспечения исполнения. Особое значение имеет принятие всеобъемлющих стратегий возрастного равенства на национальном и наднациональном уровнях, как предлагает AGE Platform Europe в своей инициативе EU Action Plan to Combat Ageism.
Образовательные мероприятия направлены на усиление эмпатии и развенчание заблуждений о старении. Исследования показывают, что образовательные программы, особенно те, которые включают прямой контакт с пожилыми людьми, эффективно снижают эйджистские установки. Важно, чтобы образование по вопросам старения начиналось на ранних этапах жизни, поскольку, как показывают исследования, дети имеют более позитивное восприятие старости, чем взрослые, и негативные стереотипы усваиваются в процессе социализации. Образовательные программы должны охватывать не только школьное образование, но и профессиональное обучение, особенно в таких сферах, как медицина, социальная работа, менеджмент персонала, где профессиональные стереотипы могут иметь наиболее серьёзные последствия.
Межпоколенческие мероприятия уменьшают предубеждения через непосредственный контакт и совместную деятельность представителей разных возрастов. Исследования показывают, что межпоколенческий контакт не только снижает стереотипы, но и повышает воспринимаемую конкурентоспособность пожилых работников и улучшает взаимопонимание между поколениями. Эти мероприятия могут принимать различные формы – от программ наставничества до совместных образовательных проектов, от общих культурных мероприятий до совместного проживания. Однако важно, чтобы межпоколенческие инициативы не были разовыми акциями, а стали частью институциональной культуры.
В исследовании Европейской комиссии также подчёркивается необходимость работы над новой Конвенцией ООН о правах пожилых людей (UN Convention on the Rights of Older Persons), которая усилила бы международную защиту и предоставила чёткую правозащитную основу для направления политик ЕС и национальных государств. Принятие такой конвенции, аналогичной уже существующим конвенциям о правах женщин, детей и людей с инвалидностью, стало бы важным шагом в признании возрастной дискриминации как серьёзного нарушения прав человека.
AGE Platform Europe также призывает к активизации усилий по достижению соглашения о Горизонтальной директиве о равном обращении (Horizontal Equal Treatment Directive), которая обеспечила бы равную защиту от дискриминации по возрасту за пределами сферы занятости. Эта директива, если будет принята, закрыла бы существующие пробелы в правовой защите пожилых людей от дискриминации в доступе к товарам, услугам, образованию, социальной защите и здравоохранению.
Институциональный эйджизм как социальный конструкт
Завершая анализ институционального эйджизма, важно подчеркнуть, что, как и другие формы предубеждения, возрастная дискриминация не основана на биологии, а является социальным конструктом. Биологическое старение – это универсальный процесс, но его социальное значение, его интерпретация, нормы и практики, которые с ним связаны, культурно специфичны и исторически изменчивы. То, что в одном обществе или в один период воспринимается как естественное и неизбежное отношение к пожилым людям, в другом обществе или в другой период воспринимается как дискриминация.
Понимание эйджизма как социального конструкта открывает возможности для изменений. Если возрастная дискриминация не является биологически неизбежной, а социально создана, значит, она может быть социально изменена. Это требует не только изменения отдельных законов или политик, но и трансформации фундаментальных представлений – о том, что такое старение, какова ценность пожилых людей, какова природа межпоколенческих отношений.
Однако изменение социальных конструктов – процесс долгий и сложный, требующий усилий на всех уровнях: индивидуальном, межличностном, институциональном и культурном. Институциональный эйджизм, будучи наиболее глубоко укоренённой формой дискриминации, изменяется медленнее всего, поскольку он встроен в правила, процедуры и структуры, которые воспроизводятся автоматически. Как показывают исследования, наличие формальных правовых рамок не гарантирует изменения практик – необходимы также мониторинг, активные политики и культурные изменения.
Таким образом, преодоление институционального эйджизма требует системного подхода, который признаёт многомерность проблемы и необходимость скоординированных действий на всех уровнях – от индивидуального сознания до международных правовых инструментов. Это требует времени, ресурсов и политической воли, но альтернатива – сохранение институтов, которые систематически дискриминируют значительную часть населения и обходятся обществу в миллиарды долларов потерянного потенциала и ухудшенного здоровья – является ещё более затратной и несправедливой.
Глава 4. Культурный сдвиг. От мудрости к «вечной молодости»
Историческая трансформация образа старости: от архетипа мудрости к стигме дряхлости
Эволюция восприятия старости в западной культуре представляет собой один из наиболее показательных примеров того, как социальные конструкты могут трансформироваться в течение относительно короткого исторического периода. Как отмечают исследователи феномена конструирования образа старости, путь этого концепта пролегает от традиционного восприятия пожилых людей как эксклюзивных носителей мудрости до современной ситуации, где этот статус подвергается сомнению. Исторический путь – от культа мудрости через стигму дряхлости к характерной для настоящего времени двойственности, когда публичная риторика «активного долголетия» сочетается с эвфемистическим вытеснением самой старости из дискурса и доминированием культа молодости.
В доиндустриальных и раннеиндустриальных обществах, где скорость социальных изменений была значительно ниже, а передача знаний от поколения к поколению происходила преимущественно в устной форме, пожилые люди выполняли функцию «резервуаров мудрости» своих сообществ. Патриархальные и матриархальные общества относительно недавнего прошлого прислушивались к мнению старейшин в периоды кризисов. Этот статус старейшин как хранителей коллективной памяти и носителей сакрального знания был не столько следствием моральных установок, сколько отражением объективной социальной структуры – в условиях, когда письменность была недоступна большинству, а институционализированное образование отсутствовало, именно пожилые люди обеспечивали преемственность культуры, истории и практических навыков выживания.
Современный культурный сдвиг, как отмечают исследователи, характеризуется тем, что точки отсчёта нормы и здоровья были прочно помещены в молодой взрослый возраст. Старость утратила ту ценность, которой когда-то обладала. Этот процесс не является случайным или стихийным – он отражает фундаментальные изменения в способах производства, хранения и передачи знания, которые сделали традиционную мудрость менее востребованной, а молодость – более ценной в культурной иерархии.
Знание и информация: трансформация эпистемологического ландшафта
Центральным механизмом культурного обесценивания старости является трансформация самого понятия знания в информационную эпоху. В традиционных обществах знание было относительно стабильным – оно накапливалось в малоподвижных формах: рукописи, книги, библиотеки, которые делали невозможным его быстрое и масштабное преобразование. Переписать и переиздать книгу занимало годы, что обеспечивало длительный период актуальности накопленного опыта. Старейшины, хранившие в памяти генеалогии, ритуалы, медицинские практики и агротехнические приёмы, владели знанием, которое не могло быть получено из других источников и которое не устаревало в течение жизни одного поколения.
Современная ситуация принципиально иная. В информационную эпоху основные информационные ресурсы человечества могут обновляться мгновенно и доступны каждому посетителю сети. Знание устаревает быстрее, чем сменяются поколения. Объём научной информации удваивается каждые 10-15 лет, а факты и открытия нередко устаревают до того, как попадают в учебник. В этих условиях традиционная модель знания, основанная на накоплении и сохранении, уступает место модели, ориентированной на скорость обновления и адаптации к постоянно меняющимся условиям.
Эта трансформация имеет глубокие последствия для статуса пожилых людей. Если раньше пожилые люди могли гордиться тем, что «знают больше», чем молодые, то теперь молодые поколения часто знают не меньше (и, возможно, больше в некоторых областях, особенно связанных с новыми технологиями), а их знание более актуально и менее «устаревшее». Однако было бы упрощением утверждать, что опыт и мудрость полностью утратили ценность. Как показывают исследования, в контексте современных вызовов – климатического кризиса, утраты биоразнообразия, кризиса систем здравоохранения – традиционное знание, хранимое пожилыми людьми, может оказаться неожиданно востребованным.
Примеры из Индии и Африки демонстрируют, что в обществах, где устные традиции сохраняют силу, пожилые люди продолжают выполнять функции хранителей критически важного знания. В Бенгалуру, например, общинные хранители воды (Neeruganti), чьи знания основаны на многовековом опыте управления водными ресурсами в условиях сезонных колебаний, сегодня востребованы как никогда – но их опыт почти не записан и не встроен в системы искусственного интеллекта, доминирующие в современном управлении. Это противоречие – между институциональным обесцениванием традиционного знания и его практической востребованностью в кризисных ситуациях – является одной из характерных черт современного культурного ландшафта.
Культурная гегемония молодости: медиа и символическое уничтожение
Современная популярная культура, как показывают исследования, не столько отвергает старость, сколько отрицает её. Пожилые люди редко появляются в кино и телевизионных драмах, а когда они появляются, их, как правило, изображают в негативных ролях. Альтернативно, их могут показывать в безобидных, но инфантилизирующих ролях – часто притворяющимися молодыми и изображаемыми как игривые, расторможенные и, в целом, комичные персонажи.
Это «символическое уничтожение» старости в медиа, как его называют исследователи, имеет глубокие культурные последствия. Учитывая, что большинство фильмов относятся либо к жанру романтики, либо к жанру экшн, можно простить сценаристов за то, что они не включают многих пожилых людей в свои истории. Однако, как отмечает критический анализ, грубо говоря, утрата сексуальной привлекательности и физической силы, которая приходит с возрастом, стёрла пожилых людей из популярной культуры. Старость стала ненормальной и, в этом смысле, патологической.
Эта культурная тенденция не является нейтральной – она активно формирует общественное восприятие и, что ещё более важно, самоощущение пожилых людей. В культуре, где старый стало аномалией, пожилые люди интернализуют это представление, что имеет измеримые последствия для их физического и психического здоровья. Стереотипное восприятие пожилых людей через призму упадка, зависимости и утраты – укоренённое и усиленное медиа – создаёт культурный фон, на котором возрастная дискриминация воспринимается как естественная и неизбежная.
Особую роль в этом процессе играет язык. Как отмечается в исследованиях социального конструирования старости, публичная риторика «активного долголетия» часто сочетается с эвфемистическим вытеснением самой старости из дискурса. Культ молодости доминирует не только в рекламе и развлечениях, но и в языке повседневности, где слова, связанные со старостью, приобретают негативные коннотации, а сама тема старения становится табуированной. Это лингвистическое вытеснение, как показывают исследователи, является одним из механизмов, через которые культурный сдвиг от мудрости к вечной молодости закрепляется и воспроизводится.
Медикализация старения: когда норма становится патологией
Одним из наиболее показательных примеров культурного обесценивания старости является медикализация нормальных возрастных изменений. Как отмечается в исследованиях по психологии сегодня, медицинская профессия, призванная заботиться о здоровье, невольно способствует маргинализации старости, патологизируя один из её неотъемлемых атрибутов. Мы принимаем старость, но не забывчивость, хотя лёгкая забывчивость так же естественна, как и морщинистая кожа.
The British Medical Journal уже некоторое время утверждает, что профессия чрезмерно медикализирует жизнь в целом, но в старости мы, по-видимому, чрезмерно медикализируем когнитивные проблемы в частности. Ни один врач не стал бы считать уменьшение физической силы или морщинистую кожу патологическими процессами у пожилых людей, и тем не менее относительная потеря умственной гибкости, которая, как правило, ассоциируется со старостью, часто получает название – «мягкое когнитивное нарушение» (MCI) – и диагностический код.
Это происходит, несмотря на то, что MCI не имеет полезной ценности для прогнозирования деменции. MCI является фактором риска развития деменции, но большинство людей с MCI не заболевают этим расстройством. И нет никаких доказательств того, что оно часто ассоциируется с существенными характеристиками медицинского расстройства, такими как страдание или дистресс, кроме тех, которые возникают из-за беспокойства, связанного с получением диагноза преддеменции.
Почему же потеря умственной гибкости выделяется как область упадка, заслуживающая диагностического кода? Как отмечают исследователи, мы обитаем в нашем мозге, поэтому любое умственное снижение, каким бы лёгким или естественным оно ни было, может угрожать нашему чувству идентичности. Лишённый позитивных социальных атрибутов, которыми он когда-то обладал, и неспособный управлять новыми технологиями, слегка забывчивый пожилой человек теперь маргинализируется и маркируется как патологический.
Медикализация старения отражает более глубокий культурный сдвиг: старость перестаёт восприниматься как естественная стадия жизненного цикла со своими особенностями, достоинствами и ограничениями, и начинает восприниматься как болезнь, которую нужно лечить или, в лучшем случае, «успешно управлять». Этот сдвиг имеет практические последствия: пожилые люди, у которых диагностируют «мягкие когнитивные нарушения», могут испытывать тревогу, депрессию и снижение самооценки, что само по себе может ухудшить когнитивные функции, создавая порочный круг, где медицинский диагноз способствует ухудшению состояния, которое он призван описывать.
«Темпоральная конструкция старости»: дистанцирование от собственного будущего
Важным психологическим механизмом, поддерживающим культурное обесценивание старости, является то, что можно назвать «темпоральной конструкцией старости» – представление о том, что «мы будем другими», что нынешние пожилые отличаются от будущих стариков. Эта когнитивная стратегия позволяет молодым и средневозрастным людям дистанцироваться от негативных стереотипов, связанных со старостью, создавая иллюзию, что старение – это проблема других, а не их собственное неизбежное будущее.
Исследования темпоральных характеристик личности в пожилом возрасте показывают, что восприятие и отношение к прошлому, настоящему и будущему образует интегрированную структуру временной трансспективы личности, которая имеет особенности в пожилом возрасте. В целом, пожилые люди демонстрируют позитивный характер временной трансспективы с изменением в её структуре соотношения различных временных зон – децентрацию в прошлое, снижение активности и ощущаемости настоящего и структурированности будущего. Однако ключевой вывод исследований заключается в том, что проблемы со здоровьем соответствуют уменьшению величины настоящего и будущего, снижению структурированности настоящего и прошлого и уменьшению ощущаемости будущего.
Это означает, что пожилые люди, которые сталкиваются с возрастными стереотипами и дискриминацией, могут интернализовать эти негативные установки, что сказывается на их восприятии времени и собственных возможностей. Феноменологический анализ старости показывает, что экзистенциальная конституция старости определяется либо доминированием возрастного прошлого (старость завершения), либо выходом по ту сторону надситуативного временения (созерцательная старость). То есть, отношение пожилых людей к своему возрасту и восприятие себя в значительной степени определяются тем, доминирует ли в их сознании прошлое (что характерно для депрессивного восприятия старости) или они способны выйти за пределы линейного времени и сохранять связь с настоящим.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.