Книга Человека

Нулевой ритм.

В четыре часа утра город не принадлежал никому. Он замирал, превращаясь в огромную, выключенную схему. Матовые стены жилых модулей, лишенные швов и изъянов, впитывали остатки ночного холода, становясь на ощупь как остывший пластик.

Марк проснулся от тишины. В мире, где медиа-панели в каждой комнате никогда не гасли полностью, транслируя мягкий шум прогресса и успокаивающие ритмичные паттерны, эта предрассветная пауза была единственным дефицитом. Короткий промежуток, когда система уходила на диагностику, был временем, не учтенным в графиках.

Марк лежал неподвижно, чувствуя вес своего тела — мощного, тренированного годами в залах. Там он гнул железо, превращая физическую усталость в своего рода анестезию. В этой комнате, залитой слабым контрольным светом датчиков, он был просто дыханием. Одним из миллионов одинаковых циклов в легких Сектора.

Он поднялся и подошел к окну во всю стену. Его плечи, широкие и тяжелые, заслонили свет внешнего фонаря. Снаружи, в октябрьских сумерках, за тонким слоем сверхпрочного стекла, стояла павловния.

Марк сам посадил её три года назад. Он привез саженец из южного сектора, нарушив десяток протоколов о «биологической чистоте». Здесь, на севере, среди вечного снега и пронзительных морозов, которые Демис и Сергей считали идеальным фоном для своей архитектуры, она была обречена. Климат должен был убить её в первую же неделю.

Но она выжила. Её широкие листья, уже тронутые золотом, казались нелепой, живой раной на фоне безупречно ровных сугробов и серого бетона. Каждый год Марк ждал, что она не проснется под этим ледяным небом, но весной почки снова набухали.

Он смотрел на то, как один лист, тяжелый от инея, медленно отрывается от ветки и падает на снег. Это падение не вписывалось в геометрию Сектора, где всё должно было быть либо вечным, либо утилизированным. Павловния не служила цели. Она просто была — его личный, тихий бунт, пустивший корни в промерзшую землю.

Марк коснулся холодного стекла. Он чувствовал, что сегодня этот ритм — Нулевой Ритм — звучит как-то иначе.

Архитекторы и Саркофаги

Утро в Секторе не наступало — оно активировалось. Город просто переключал тумблер, запуская новый цикл уплотнения информации. Тысячи датчиков калибровали реальность, отсекая случайные шумы.

Марк стоял у окна, глядя на пульсирующие огни Центра. Там, за стерильными фасадами, тысячи умов возводили Саркофаг. Миллиарды строк кода, каскады серверов — Архитекторы верили, что если убрать из системы все ошибки и вычистить энтропию, время остановится. Они строили бессмертие через бесконечное усложнение.

Он перевел взгляд на гаражный отсек, где в тени угадывались очертания его «Зверя» — белого BMW X6. Раньше он любил этот автомобиль за мощь, созвучную его собственной силе атлета. Хищный оскал решетки радиатора, тяжелый рокот мотора — это было продолжение его мышц. Но теперь он видел лишь нагромождение сложного железа, которое, как и всё в этом городе, по капле воровало жизнь.

Марк непроизвольно коснулся сгиба локтя. Семьдесят раз. Семьдесят раз он отдавал свою кровь системе. Шрам после вчерашнего раза зудел, напоминая о не совсем удачном погружении катетера в вену. Это было почти грубое, механическое вмешательство в его идеальное тело, но именно эта боль казалась сейчас самой честной.

Это действие было его личным поиском упрощения. Он часто думал о том, что настоящий мастер не «достигает всего», а отбрасывает лишнее, пока его «Я» не перестает конфликтовать с Океаном.

Марк сел за стол и вытянул из ящика стопку старой желтой бумаги. В этом мире, где всё записывалось на облачные диски, бумага казалась почти осязаемым весом. Он взял перо. На мгновение замер, слушая, как гудит вентиляция, имитируя тишину.

Кончик пера коснулся листа.

«Тишина — это не отсутствие звука. Это присутствие чего-то важного, для чего звук не нужен».

Резонанс Пустоты.

Сектор Ноль «думал» миллионами интерфейсов, ежесекундно перемалывая данные в поисках идеального баланса. В стерильных залах Центра десятки блестящих умов были скованы общим, едва уловимым страхом перед неисчислимым. Они наблюдали за Марком не как за угрозой, а как за странным сбоем в отлаженном механизме. Атлет, который годами был эталоном дисциплины, вдруг перестал тренировать тело и начал «тренировать» пустоту.

Для Архитекторов это было не бунтом, а досадной аномалией. Человек, умевший переплавлять чужую слабость в силу, внезапно замер, выпадая из графиков эффективности. Его нынешнее состояние беспокоило их больше, чем программный вирус: вирус можно локализовать, а присутствие — нет. Они упорно искали причину там, где не было ничего, кроме этого самого присутствия.

Марк чувствовал их разобщенность кожей. Архитекторы и их свита напоминали ему коллекцию идеальных, баснословно дорогих скрипок, каждая из которых была настроена безупречно, но играла свою собственную, изолированную симфонию. Им катастрофически не хватало общей тишины — той самой паузы, из которой только и может родиться музыка.

Интеллект в Секторе был возведен в абсолют, но Марк всё яснее видел истину: ум — прекрасный инструмент, но никудышный хозяин. Он строит Саркофаги, чтобы защититься от страха, и называет это бессмертием.

Настоящим откровением для него стало не открытое противостояние, а тихое мужество — признать свою вторичность перед тишиной. Способность просто быть, не требуя от системы подтверждения своей значимости.

Он вышел в коридор. Его тяжелый, размеренный шаг эхом отдавался от глянцевых панелей. Автоматика послушно фиксировала его перемещение, не понимая, что этот человек уже не совсем вписывается в её координаты.

Фракталы на известке

Застыв в коридоре собственного дома, Марк на мгновение замер перед выходом. В этой безупречной тишине, под бесстрастными датчиками климат-контроля, он внезапно почувствовал, как глянец стен вокруг него начинает идти воображаемыми трещинами. Это не было поломкой реальности — это прорастала его память. Трещины ветвились сложными фракталами, превращая стерильную белизну прихожей в карту его прошлых катастроф.Он почти физически ощутил то самое первое сжатие черепа при рождении — момент, когда мир впервые попытался раздавить его своей плотностью. Вспомнил липкую, серую кому в детстве и внезапное «обнуление» сахара в юности, когда жизнь рассыпалась на холодные пиксели. Трижды он уходил за черту, и трижды возвращался.... Стоя здесь, в идеальном беззвучии своего дома - модуля, он кожей ощутил запах гнилой воды и пороха. Несколько лет назад была война в горах. Шесть месяцев жизни в болоте, где кровь смешивалась с грязью, а смерть была такой же повседневной, как вдох. Там, среди хаоса и распада, жизни было больше, чем во всех алгоритмах Демиса и Сергея.Марк понял главное: воскресать в тело всегда было страшнее, чем уходить из него. Возвращение требовало мужества снова принять на себя вес плоти и боли.Архитекторы панически боялись снов. Они видели в них угрозу, потому что сон выключает контролируемое сознание, делая его частью пугающего, безбрежного Абсолюта. Поэтому они и прятались в своих «игрушечных городках» — этих Саркофагах из стекла и кода, пытаясь отгородиться от величия тишины. Но Марк теперь знал: спастись в их мире невозможно. Спасение лежит только через очередное воскрешение, через готовность умереть для этой системы и родиться заново.Марк понял: пора уходить. Его связи с Сектором рвались сами собой, потому что он стал слишком разреженным для этого мира. Его больше нельзя было удержать датчиками или графиками эффективности. Он коснулся панели двери, и этот шаг за порог уже не принадлежал Нулевому Ритму.

Вкус жжёного сахара

Гараж встретил его запахом, который не поддавался фильтрации. Это был запах вечности: сухая пыль и едва уловимый аромат непрожитых дорог, запертых в четырех стенах. Белый «Зверь» стоял в самом центре бокса, огромный и неуместный, как кит, выброшенный на стерильный берег. В этом пространстве, лишенном движения, мощь машины казалась издевательской.

Марк открыл багажник. Движения его были скупыми и точными. Он бросил внутрь термос с жасминовым чаем — маленькую деталь из другого, более теплого мира — и старую куртку, сохранившую складки его прежней, «до-системной» жизни.

Он сел за руль. Кожаное кресло тут же ожило, плотно и услужливо обхватив его мощную спину. Машина, как и весь Сектор, отчаянно хотела, чтобы ему было удобно. Система предлагала комфорт как высшую форму лояльности, но Марк кожей чувствовал: это удобство — всего лишь мягкая обивка капкана.

Палец лег на кнопку пуска. Бокс заполнил утробный, низкий рокот дизеля — звук, который в этом мире чистоты казался почти непристойным. Навигатор на лобовом стекле мгновенно прочертил безупречную синюю линию маршрута к рабочему терминалу.

Марк медленно провел рукой по панели, стирая траекторию. Синяя нить рассыпалась искрами.

Ворота поползли вверх, с лязгом впуская внутрь прозрачный, колючий осенний свет. Город перед ним теперь напоминал декорации к забытому фильму о техногенном апокалипсисе. Совсем недавно такая картина казалась Марку лишь страшной сказкой, плодом чьего-то больного воображения, но сейчас он видел правду: застывшие линии, лишенные души, и небо, которое больше не обещало ничего, что не прописано алгоритмом.

Над выездом из гаража завис патрульный дрон. Его линза хищно блеснула, сканируя номерной знак и считывая биометрию водителя. Система еще пыталась удержать его в своих файлах. Марк не стал прибавлять газу. Он не бежал. Он просто плавно выкатывался за пределы кадра, оставляя за спиной декорации, в которые больше не верил.

Разреженность

Арка Турникета — последний форпост идеального порядка — осталась позади. В ту же секунду Марк почувствовал, как невидимые нити, связывавшие его с Сектором, лопнули. Сеть «отпустила» его. Зуммер контроля пульса, годами навязывавший ему свой ритм, внезапно заглох, оставив в ушах звенящую, непривычную пустоту. Вместо безупречного полимера под широкими колесами «Зверя» зашуршал старый, щербатый асфальт. Колеса жадно считывали каждую трещину, каждый скол — машина наконец-то соприкоснулась с землей, а не с её имитацией.Справа, в серой дымке, тянулись скелеты заброшенных складов, похожие на ребра гигантских доисторических существ. Марк плавно нажал на тормоз.Он вышел наружу. Воздух здесь был другим. В нем не было озона и фильтрованной свежести — он пах мокрым бетоном, тяжелой сыростью и прелой, сухой листвой. Это был запах распада, который в этом мире казался честнее любого прогресса.На обочине стоял старый рекламный щит. В резком свете фар, пробивающем сумерки, проступила поблекшая, почти стертая надпись: «Будущее — это мы». Буквы шелушились, как старая кожа, а поверх них чей-то грубый, отчаянный почерк нацарапал один-единственный вопрос: «ЗАЧЕМ?».Марк подошел к щиту и коснулся его шершавой, холодной поверхности. Это прикосновение к чужому сомнению отозвалось в нем странным теплом. Он отвинтил крышку термоса и налил в неё жасминовый чай. Тонкая струйка пара мгновенно смешалась с наползающим осенним туманом, становясь его частью.Марк поднес крышку к губам, и в этот момент в боковом зеркале машины мигнул огонек.Кто-то ехал следом,подчеркнуто медленно, держась на самой границе видимости, словно тень, которая боится спугнуть свою добычу. Марк спокойно допил чай, ощущая его горьковатый вкус, и сел за руль.Он не спеша продолжил путь. Теперь он знал, что в этой разреженной пустоте он уже не один.

Отражение в зеркале.

Октябрьская изморось плотно облепила лобовое стекло. Марк уже несколько километров видел в зеркале заднего вида одну и ту же тусклую точку — фару, которая упрямо следовала за ним сквозь туман. В конце концов он не выдержал и прижался к обочине. Огонек в зеркале тоже замер, а затем начал медленно приближаться.Из пелены показался старый мотороллер. Он ехал осторожно, почти бесшумно, пока окончательно не остановился в паре метров от машины. Мотор чихнул и заглох.

Марк открыл дверь и вышел навстречу, не понимая, кто и зачем преследует его в такой глуши. Из-за руля мотороллера поднялась невысокая фигура в объемном дождевике. Рядом с мощным плечом Марка незнакомец казался совсем хрупким. Но когда «преследователь» подошел ближе и откинул капюшон, Марк замер.

Это была девушка. Шатенка с глубокими карими глазами, чуть вздернутым носом и по-детски пухлыми губами. Лицо её было влажным от тумана, но взгляд — удивительно спокойным.

— Я знала, что ты сорвешься сегодня, — произнесла она, опережая его вопрос. Голос звучал уверенно, без тени неловкости. — Я видела, как ты смотрел на дорогу.

Марк молчал, разглядывая её.

— Я много месяцев за тобой наблюдала, — призналась она, едва заметно улыбнувшись. — Часто проезжала мимо твоего дома. Мне очень нравился твой сад... он был каким-то настоящим. А сегодня я просто почувствовала: ты уезжаешь навсегда. Возьми меня с собой.

Она поправила лямку рюкзака.

— Как зовут? — наконец выдавил Марк.

— Ира.

Она забралась в глубокое кресло пассажира, и салон мгновенно наполнился её присутствием — тихим, но очень ощутимым.

Ритм двух сердец

Белый «Зверь» ровно гудел, и этот низкий рокот дизеля мягко отдавался в груди у Марка. Ира устроилась в огромном кожаном кресле, подтянув ноги к подбородку и обняв колени; в этом пространстве она казалась совсем маленькой. В салоне быстро стало жарко. На её шее, под каштановыми прядями, выступили мелкие капли пота, а кожа чуть порозовела. Она искоса наблюдала за профилем Марка — за его сосредоточенным взглядом и руками на руле, которые в тусклом свете приборов казались отлитыми из темной бронзы.

— У тебя тут пахнет как в больнице, — негромко заметила она, покусывая пухлую губу. — Слишком стерильно. Я не чувствую воздуха.

Она протянула руку и нажала кнопку: стекло с тихим жужжанием поползло вниз. В машину мгновенно ворвался резкий, живой воздух, пахнущий сырой землей и хвоей. Ветер сразу разметал её волосы по лицу.

— Закрой, — попросил Марк, не оборачиваясь. — Пыль пойдет в салон.

— Да пусть идет, — она зажмурилась от удовольствия. — Зато дышать можно. А то едем как в скорлупе.

Она перевела взгляд на его предплечье, где из-под засученного рукава виднелся след от иглы.

— Сильно кололи? — спросила она уже тише. — Выглядит так, будто всё выкачать хотели. Синяк вон еще совсем желтый.

Марк промолчал, только крепче сжал руль. Ира потянулась всем телом, в костях негромко хрустнуло.

— Слушай, там впереди заправка старая была. Остановись, а? Ноги совсем каменные стали. Хочу просто на земле постоять.

Старая заправка

Дизель затих не сразу — «Зверь» еще несколько секунд ворчал, словно не желая признавать остановку, прежде чем окончательно умолкнуть. Ира почти сразу выскользнула из салона на свободу, жадно вдыхая октябрьскую прохладу. Она потянулась, высоко задрав куртку, и сделала несколько неверных шагов по хрустящей сухой пыли, разминая затекшие ноги. Марк вышел следом, тяжело захлопнув дверь; на фоне её хрупкого силуэта он казался огромным, почти монументальным. Здесь, вне защитного кокона машины, он сразу ощутил вес этого мира — воздух был колючим и плотным.

Ира остановилась у края растрескавшегося бетона. Она присела и кончиком пальца коснулась чахлого сорняка, который упрямо вырвался из узкой щели, раздвинув края плиты.

— Смотри, — негромко сказала она, не оборачиваясь. — Никто его не поливал, никакие датчики не следят за влажностью... А он просто живет. Сам по себе. Потому что хочет.

Она поднялась и подошла к нему вплотную. Марк почувствовал, как от неё пахнет дорожным холодом и тонким, едва уловимым жасмином.

— Расслабься, Марк, — произнесла она, глядя снизу вверх прямо в его глаза. — Мы уже не там. Оставь Сектор за спиной.

Чтобы сбросить оцепенение, она подняла с земли камень и точным движением швырнула его в сторону ржавого ангара. Звук удара вышел неожиданно звонким, вспоров тишину заправки. Марк опустил взгляд на свои ладони, словно проверяя, настоящие ли они.

В этот момент из глубокой тени навеса медленно вышел старик. В руках он сжимал пустую, побитую временем канистру.

— Солярка есть? — хрипло, надтреснуто спросил он, не подходя ближе.

— Нет лишней, — отрезал Марк, инстинктивно загораживая собой Иру.

Старик желчно сплюнул под ноги и криво усмехнулся:

— Игрушки всё это... Скоро встанете. Там, на мосту, провода срезали. Связи больше нет, навигаторы ваши сдохли. Тишина там теперь. Мертвая.

Ира резко обернулась к Марку. Её карие глаза, еще минуту назад спокойные, расширились от внезапной тревоги.

— Слышал? — прошептала она. — Провода срезали... Твоя карта в этой штуковине, в машине... она же не будет работать без сети, Марк?

Бумажный след

Марк нажал кнопку пуска. Дизель отозвался глубоким, уверенным ворчанием, но экран навигатора, вспыхнув синим, тут же заполнился серой рябью. Система тщетно искала сигнал — спутники молчали.— Сети нет, — коротко бросил Марк.Ира сидела рядом, вцепившись в рюкзак. Она смотрела на черный экран так, словно в нем отразился конец их привычного мира.— И что теперь? — спросила она. — Куда мы без карты?Марк не ответил. Его широкая ладонь привычно нащупала защелку бардачка. Щелчок — и на колени Иры упал тяжелый, пахнущий старой типографской краской атлас. Бумага была пожелтевшей, с загнутыми углами — артефакт из того времени, когда люди еще доверяли физическим картам.— Листай, — сказал он, выруливая на разбитое шоссе. — Ищи выезд на юг, в сторону Касимова. Нам нельзя на М7, там «стерильные» кордоны. Нас заблокируют по ID раньше, чем мы доедем до первого города. Она неловко развернула карту. Страницы шуршали, как сухая листва в его саду. Ирина водила пальцем по тонким линиям, пытаясь соотнести их с тем, что видела за окном.— Тут всё такое... запутанное, — прошептала она. — Нижний остался за спиной. Марк, а если мост через Оку перекрыт?Марк сжал руль крепче. Он чувствовал вибрацию дизеля через педали и сиденье. Это была его единственная связь с реальностью.— Пробьемся, — отрезал он.Через пару часов дорога уперлась в импровизированный блокпост. Это не было похоже на военный объект. Просто куча хлама: ржавые бочки, бетонные блоки и перевернутый прицеп, перегородивший обе полосы.У заграждения стояли четверо. На них были потертые рабочие куртки, лица обветрены и угрюмы. В руках — монтировки и тяжелые обломки труб. Это были «лишние люди». Те, кто не захотел или не успел оцифроваться, и кого система в наказание просто отрезала от энергии и топлива. Они не были безумцами — они были просто замерзшими и отчаявшимися.Марк плавно притормозил в десяти метрах. Дизель продолжал ровно урчать, и этот звук в тишине пустоши звучал вызывающе.Один из мужчин, самый рослый, сделал шаг вперед. Он посмотрел на белую морду X6 с какой-то безнадежной злостью. В его глазах читалось не желание «смысла», а простая арифметика: у них есть топливо и тепло, а у нас — только этот ржавый прицеп.— Глуши мотор, — хрипло крикнул он. — Солярку сливай. По-хорошему. Нам греться нечем, а вы тут катаетесь на своих тачках, топливо жжёте.-Ира вжалась в кресло, её карие глаза расширились.— Марк, их четверо... У них оружие.Марк не шевельнулся. Он смотрел на мужчину через лобовое стекло. Он знал этот тип людей. Не дай бог уступить им хоть малость, они заберут всё. — Держись за ручку, — негромко сказал он кивнув в сторону пассажирской двери.Он не собирался отдавать солярку. Не из жадности, а потому что знал: здесь, за барьером, любая уступка — это приглашение к концу. Он включил первую передачу и чуть добавил газу. Дизель взревел, выбрасывая в осенний воздух облако черного дыма.— Ты что делаешь? — вскрикнула она.Он резко вывернул руль вправо, направляя машину в кювет, в обход бетонного блока. «Зверь» накренился, подвеска глухо сработала на кочках, перемалывая сухой бурьян. Один из мужчин успел ударить трубой по задней стойке — звонкий металл отозвался во всем кузове. Но Марк уже выровнял машину и выскочил обратно на асфальт за спинами опешивших людей.В зеркале он увидел, как рослый мужчина швырнул монтировку им вслед, но та лишь бессильно звякнула о дорогу.Ира тяжело дышала, прижимая атлас к груди.— Они могли нас убить... Просто за бак солярки.— Им просто холодно, — Марк посмотрел вперед, где дорога уходила в бесконечную серую дымку. — В мире Демиса и Сергея нет места для тех, кто потребляет «грязную» энергию. Мы для них — такие же лишние детали, как эти люди на блокпосту. Просто у нас еще есть инерция движения.Он перевел взгляд на атлас.— Ищи поворот на Муром. Нам нужно уйти с большой дороги. Там будет тише

Огни на обочине

Лес под Муромом сжимался вокруг дороги. Октябрьская ночь была черной, и свет фар белого «Зверя» выхватывал из темноты только серые стволы берез и мусор в кюветах. Дизель ровно урчал, но Марк чувствовал, как затекли мышцы спины. 185 сантиметров роста в стандартном автомобильном кресле — это всегда борьба с пространством, которую он проигрывал уже шестой час.Ира спала, уткнувшись носом в воротник куртки. В слабом свете приборной панели она казалась совсем маленькой, почти детской тенью на фоне кожаной обивки.Марк свернул с асфальта на разбитую просеку. Ветки хлестали по бортам, царапая лак. Он заглушил мотор. Тишина обрушилась на них, как мешок с песком — тяжелая, пыльная, настоящая.— Приехали? — Ира открыла глаза, щурясь от темноты.— Передышка, — Марк откинул спинку сиденья. — Глаза режет. Слишком много черного впереди.Он достал термос. Жасмин остыл, стал горьким и терпким. Марк пил его мелкими глотками, глядя в темноту. Он вспомнил спортивный зал в Нижнем. Запах резины, старых магнезиевых блинов и бесконечную череду людей, которые давали ему деньги за то, чтобы он заставлял их двигаться. Он просто контролировал движения и считал подходы, пока в голове, из раза в раз, не начинал гудеть один и тот же вопрос: «Зачем?». С каждым годом, с каждым новым человеком, этот вопрос становился все навязчивее.Каких бы замечательных результатов не добивались эти люди, пользуясь знаниями, которыми он делился, в итоге, большинство из них бросали спорт и скатывались по энерции в свое прежнее состояние. Демис и Сергей строили бессмертие, а его клиенты строили кубики пресса. И то, и другое только множило энтропию... Теперь все это казалось одной большой декорацией.— Марк, — Ира заворочалась, поправляя волосы. — Скажи мне, какое самое сильное событие произошло в твоей жизни ? Ну, то,что заставило увидеть иначе этот мир.Марк поставил крышку термоса на панель.— Я думаю, это тот момент, когда я умер. А Потом воскрес...Ничего там нет, Иришка. Ни света в конце туннеля, ни ангелов. Просто выключается рубильник, и ты проваливаешься в пустоту. Но даже эту пустоту ты не осознаешь. Потому, что нет НИЧЕГО. А когда возвращаешься — сначала появляется страх. Это избыток адреналина, выброшенный организмом, чтобы оживить сердце... всё болит, мозг теряется в управлении телом, он собирает тело по частям.. Это было откровение. Это не просто поломка механизма.Он посмотрел на свои руки. Тяжелые, натруженные.— Я еду в Сербию потому, что хочу успеть написать эту книгу... На нормальной бумаге, пока её окончательно не запретили. И пока мой собственный «рубильник» снова не щелкнул. Там, говорят, еще можно жить вполсилы, не вписываясь в их безумный ритм.Ира достала из рюкзака старый альбом. Она открыла его под тусклым плафоном. На фото была женщина в простом ситцевом платье, сидящая на лавке у какого-то кирпичного забора. Она не позировала — просто смотрела в кадр, чуть прищурившись от солнца.— Это моя бабушка, — сказала Ира. — Она не знала про «индекс счастья» и «цифровую гигиену». Она просто жила. А потом её дом снесли, чтобы построить на этомместе один из терминалов Сектора Ноль. Я хочу увидеть те красные крыши, про которые ты говорил. Может, там еще можно просто сидеть на лавке и ни о чем не думать.Марк закрыл глаза. В голове всё еще крутились фракталы дорожной разметки.— Спи, — сказал он. — Впереди Муром. Если старик не врал про провода, завтра мы поймем, насколько далеко готова зайти система, чтобы нас не выпустить.