Тень над маяком

© Марк Стеллар, 2026

ISBN 978-5-0069-2061-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Ветер над причалом

Ночь опустилась на город как тяжёлое одеяло, пропитанное солью и дымкой. Маяк стучал ритмом – вспышка, тишина, долгий отсчёт. Лампы на набережной бросали тусклые круги на мокрую плитку, и эти круги растекались, словно осторожные слова, которые никто не осмеливался произнести вслух.

Илья Марков сидел в своём офисе над швейной мастерской, укрытый полустертым плакатом старого дела и двумя полками с книгами о тех, кто ошибался. Одна лампа освещала стол; на столе лежали распечатанные материалы: протоколы, районные планы, картонная коробка с фотографиями. Он вертел в руках кружку с остывшим кофе и думал о том, что последнее, чему он научился за годы в профильном отделе, – это терпение. Терпение в смысле умения ждать, когда правда начнёт выглядеть иначе, чем тебе её подают.

Дверь отворилась мягко. Она не скрипела по привычке; шаги Веры были точными и не лишёнными решимости. Она шла прямо к столу, не оглядываясь по сторонам, будто знакомая с этой обстановкой – и, возможно, именно поэтому её приход не сбил быка с толку. Вера Аничкова держала в руках коробку с фотопластинами и выглядела так, будто приехала из другого воздуха: холодного, чистого и резкого.

– Добрый вечер, – сказала она и отложила коробку на стол. Её голос был ровным, но чуть натянутым. – Мне нужна помощь.

Илья поднял глаза. Вечерняя тьма казалась более густой, когда в неё приносили новые слова. Он не стал спрашивать прощаний; он понимал, зачем люди приходят к нему ночью – им некуда деть шум в голове, и чужой офис как будто уменьшал этот шум.

– Ты фотографировала место? – спросил он сухо. Он уже видел слишком много фотографий, которые пытались стать уликами, но оказывались просто плохими кадрами.

Вера раскрыла коробку и вытащила несколько отпечатков. На первый взгляд – вода, брызги, силуэт лодки и тёмная масса тела, отдалённо напоминающая фигуру человека. Но на одном из снимков, снятом с близкого ракурса палубы, была тонкая полоса краски и едва различимая ниточка серебристого металла, заживающая в свету вспышки, будто бы попавшая между кадрами.

– Это не совпадение, – сказала она. – На этих фотографиях следы краски совпадают с эмблемой проекта реставрации причала. А нитка… она не от сетки, не от рыболовной снасти. Это тонкая металлическая нить, как из того, что используют для закрепления тросов на яхтах. Она зацепилась за палубу и была видима пока судно не отойдёт.

Илья наклонился над снимками. Его глаза с привычной скрупулёзностью пробежали по каждой детали. Он увидел то, что могли пропустить не только неспециалисты, но и те, кто по роду службы старается закрывать глаза.

– Официально – несчастный случай, – произнёс он, будто цитируя бумажный протокол, который ему уже знаком. – Подросток за рулём катера, поздний рейс, невнимательность. Но если на палубе были следы краски от логотипа, это значит, что кто-то с береговой стороны был связан с этим судном. Кто-то целился играть роль моряка и одновременно прикрывать другой след.

Вера кивнула. Её лицо смягчилось. Она ощущала это прикосновение профессионализма, когда мелочь становится главным. Но за этой внешней хладнокровностью лежала личная боль: Лия Смирнова – та, чьи фотографии сейчас лежали перед ними – была человеком, который смело смотрел в лицо несправедливости. Она приходила в музей с просьбой хранить копии документов и вела дневники, где записывала заметки о согласованиях и подозрительных договорах. Для Веры это была не просто работа – это было обещание.

– Она мне писала, – тихо сообщила Вера. – Она присылала письма на имя музея. В одном – цитаты, в другом – список людей, которые, по её словам, были в сговоре с застройщиками. В одном конверте было: «Если со мной что-то случится – пожалуйста, Вера, открой эти файлы».

Илья ощутил, как какая-то часть внутри него подтянулась, как струна перед нотой. Он помнил, как в прошлые годы одна мелочь могла перевернуть дело. Он также помнил брата – того, кто ушёл от него навсегда в провале, в недосказанности. Поражение тогда было не просто провалом оперативного плана: это был провал веры. И теперь, когда перед ним лежала ещё одна ниточка, открывающая новую страницу, Илья знал, что отказаться будет сложно.

– Покажи конверт, – сказал он.

Вера вынула из внутреннего кармана плотный конверт и положила его поверх снимков. Почерк был круглый, аккуратный, с лёгкими завитками у заглавных букв. На конверте сияла пыль, словно подтверждая, что его кто-то долго хранил.

– Почему она доверилась тебе? – спросил Илья. Это был вопрос не только к материальным доказательствам. Он пытался понять мотивацию, которая связала Веру и Лию.

– Потому что я из этого города, – ответила Вера. – Потому что я видела, как они закрывали глаза раньше. И потому что Лия думала, что я могу помочь показать эти вещи так, чтобы им нельзя было просто «забыть».

Их разговор прервал звонок телефона Ильи. Он взглянул на экран, но не стал брать трубку. Сигнал от нечаянного, на который он не хотел отвечать, мог быть ловким способом привлечь внимание. Власть в этом городе умела действовать тонко.

– Ты уверена, что хочешь в это влезать? – спросил он, не пряча беспокойства.

Её ответ был прост: – Да.

Они договорились встретиться на следующее утро у причала. У обоих были свои причины. У Ильи – призрак брата и испытание собственной способности довести дело до конца без ошибок. У Веры – чувство долга перед женщиной, которая ей доверилась.

На причале утро выглядело иначе, чем ночью. Туман ещё не растаял до конца; он висел над водой, как серый вуаль, и скользил по цепям. Люди двигались аккуратно, некоторые стараясь не замечать присутствие камер и лиц, которые казались ненужными в этом мирном ландшафте. Антон Кедрин стоял у ограждения, разговаривая по телефону и улыбаясь людям; его улыбка была отточенной, как реклама. Его руки не дрогнули, когда кто-то просил автограф или фотографию.

Илья заметил, как работники на причале покрывают одну из досок лаком с эмблемой проекта – бледно-голубая полоска с золотой точкой. Именно её и находили на снимке Веры. Подойдя ближе, они с Верой обменялись взглядами – признание того, что следы были не просто совпадением.

– Здесь всё сделано красиво, – пробормотал Илья, – но красота часто служит как маска.

Вера заметила коробку возле одного из контейнеров. Она подняла её и нашла под ней блокнотик и несколько распечаток. На одном из листов было имя – Лия Смирнова – и пометка: «передать при первой возможности». Рядом была пометка о встрече на причале – вдохновляющий деталь, словно чья-то надежда была записана и сохранена.

– Она собиралась показать это на фестивале у маяка, – прочла Вера вслух. – Она хотела устроить небольшую выставку, чтобы привлечь внимание людей. Её слова были простыми: «Правда лучше всего тогда, когда её видят все».

Их разговор прервал шум – через весь пирс пронёсся катер, отбрасывая брызги. Люди поздоровались, кто-то вздрогнул от узнавания судна. Менеджер яхт-клуба, Борис, проходил мимо с видом человека, который всегда знает больше, чем говорит. Его глаза на Илье задержались на мгновение, и в этом взгляде ничего не было – ни приветствия, ни враждебности, лишь болезнь равнодушия.

– Мы должны поговорить с ним, – сказал Илья. – Он видел многое. И ещё: мы должны посмотреть документы Лии. Если она оставила копии – они где-то рядом.

Вера кивнула и вдруг, на секунду, её лицо стало мягким, как старое пятно на ковре. – Она верила, что правду можно показать, – сказала она тихо. – И часто именно вера делает людей уязвимыми.

Они разделились: Илья направился в сторону офиса менеджера, а Вера – к музею. Оба знали, что у них мало времени. В городе, где каждая история имела привычку улаживаться за закрытыми дверями, вопрос о правде выглядел как провокация.

В музее Вера вошла в пустые залы, где запах бумаги и дерева был гуще, чем снаружи. В витринах стояли старые открытки, фарфоровые модели кораблей и рамки с фотографиями – каждый экспонат был историей, которую местные старались запоминать по одной. Она прошла в архив и, открыв один из ящиков, нашла аккуратно сложенные конверты. Их содержимое было исписано словно письма с прицелом на будущее: заметки Лии о встречах, документы, квитанции и одна фотография – на ней силуэт человека у причала. Сначала Вера не могла разобрать лицо; оно было темным, как тень. Но при увеличении и приглядывании она заметила особенность – походку, которой не обладал типичный прохожий. Эта походка была знакома ей по старым записям.

Она не успела сделать больше, как за её спиной прозвучал голос.

– Не думала, что вы до этого доберётесь так быстро, – сказал мужчина, появившийся в дверях. Это был директор музея – седой, с морщинами, которые говорили о том, что он много раз видел и утаивал. Его глаза были полны тех компромиссов, которые делают людей старше, чем их годы.

– Я просто выполняю работу, – ответила Вера спокойно. – А вы, Пётр Иванович, должны помнить, что музей не место для утаивания. Это место для памяти.

Он улыбнулся слабой улыбкой и развёл руками. – Помнить – не значит ворошить. Бывают вещи, которые разрушают людей, когда их выносят наружу. Возможно, Лия слишком многого не понимала.

Её лицо сжалось, и она почувствовала, как к горлу подступает холод. Любовь к городу и желание защитить его памятные вещи пересекались с чувством долга перед женщиной, чьи сны были разрушены.

Когда Вера вышла на улицу, Илья ждал её под дождём. Небо очистилось до холодной ясности, и влажный воздух пах ожиданием. Он держал в руке распечатанные снимки, и в его взгляде светилась решимость – не та, которая вызывает уверенность, а та, которая говорит о готовности пойти до конца.

– Что ты нашла? – спросил он.

– Письма, – ответила она. – И фотографию. Там силуэт похож на того, кого ты искал. Мне кажется, что твой брат был дальше в этом деле, чем вы думали.

Их обмен взглядами был коротким, но многословным. Вера чувствовала, что их пути теперь плотно переплетены. Они оба понимали, что этот путь несёт в себе риск – и не только для репутации или карьеры. Это был риск для жизни.

В это мгновение, когда мир вокруг казался особенно хрупким, к причалу подошёл человек в неприметной куртке. Он остановился в тени, и его лицо не было видно. Он положил на ступеньку конверт и ушёл так же тихо, как пришёл. Илья подошёл, подобрал конверт и только тогда почувствовал, что его пальцы дрожат.

На листе бумаги была фотография брата. Она была старая, сделанная в плохом свете, но силуэт был узнаваем. На обратной стороне – короткая фраза, написанная угловатым почерком: «Не лезь в то, что дороже тебя».

Это могли быть слова предупреждения. Это могло быть прощанием. Это могло быть мухой в янтаре, замедляющей их дыхание. Илья взглянул на Веру, и в их глазах загорелся тот свет, который бывает перед штормом: смесь опасности и притяжения. Они оба знали: назад дороги не будет.

Глава 2. Следы краски

Утро разливалось медленно, как если бы город тянулся за собой каждый вдох. Туман не спешил рассеиваться, и причал оставался в полусне: цепи едва слышно скрипели, рабочие двигались ровно и бесшумно, как будто часть города выполняла ритуал, не задавая лишних вопросов. Илья шёл вдоль линий причала, держа в руках несколько распечатанных снимков, и смотрел на мир глазами человека, который привык видеть не то, что показывают, а то, что скрывают.

– Смотри сюда, – сказал он, указывая на фотографию крупным планом. – Видишь эту голубую полоску? Она ровная, как будто намазали кистью. И рядом – тонкая металлическая нить. Не рыболовная снасть, не обычная бижутерия. Что-то для крепления, нечто, что может только натянуться и врезаться.

Вера прикоснулась кончиком пальца к снимку и улыбнулась – улыбка у неё была редкая, но сейчас она выглядела искренней.

– Это знак, – ответила она. – У каждого проекта своя «печатка». У Кедрина – эта голубая полоса с золотой точкой. Я видела её на планах. Она не только декоративная – она как визитная карточка. Люди, которые это делали, не боятся оставлять свои подписи.

Илья не любил слово «страх», но понимал его суть. Люди, которые ставят подписи, обычно гораздо менее аккуратны с последствиями. Они уверены, что их подпись – гарантия безнаказанности.

Они направились к офису менеджера яхт-клуба Бориса. Борис был человеком среднего роста, с сиплым голосом и умением выглядеть честным в любой ситуации. Он встречал их, отчётливо улыбаясь, словно знал, что любая проверка – это маленькая афиша для его честного имени. Но глаза его были подозрительно сухими.

– Что принесли? – спросил он, не скрывая интереса. – Мы постоянно под прицелом, знаете ли. Вдруг кто-то решит, что наш катер виноват.

– Мы не обвиняем, – сказал Илья. – Мы просто ищем факты. Катер тот самый, что был на рейде в ту ночь?

Борис качнул головой. – Нет, не мой. У нас список арендаторов. Конечно, у нас есть записи, кто был на борту, но вы понимаете, как это бывает – люди меняют имена, оставляют катера близким друзьям.

– А логотип? – спросила Вера. – Мы нашли отпечаток краски похожей на эмблему реставрации причала. Это совпадение?

Борис на секунду замялся. Его рука инстинктивно сжала листы с планами. – Я видел эти работы. Да, подрядчик работал в порту. Но утверждать, что это наша связь… многие поставщики и подрядчики имеют похожие оттенки. Вы ищете преступление – вы ищете не там, где удобно смотреть, а там, где больно. Будьте аккуратны.

Его слова звучали почти по-отечески, но в них слышалась натянутая защитная нота. Вера заметила это и не упустила.

– Вы что-нибудь слышали о Лие? – спросила она. – Что она делала накануне? Кому рассказывала?

Борис посмотрел в сторону бухты, где несколько яхт блестели на воде, как пятна лёгкого металла. – Лия? Ах да, Лия. Она была у нас, просила разрешение устроить маленькую акцию – кофейный вечер, флайеры, выставка фотографий. Она была энергичной. Но люди приходили и уходили. У кого-то были обиды, у кого-то – долги. В этом городе всё связано.

Разговор шёл, но в голове у Ильи складывалась карта: парочка владельцев катеров, подрядчики, спонсоры и городские чиновники. В центре – один мощный игрок: Антон Кедрин. Его имя словно тяжёлый камень лежало везде: на баннерах, в речах, в благодарственных листах. Кедрин окружал себя ореолом благотворительности, и это делало его неудобно уязвимым.

– Я хочу посмотреть списки арендаторов, – сказал Илья, – и доступ к журналам входа. Если там кто-то перепутался или специально оставил лазейку – это начало.

Борис немного поморщился, но заметив твёрдость в взгляде Маркова, уступил – с условием, что всё делается в рамках закона. Он провёл их в архив клуба; в тесном помещении ветхие записи, пожелтевшие журналы и один современный компьютер, где логины были зашифрованы. Вера, работая аккуратно, вытащила из старого журналa пометку: «катер „Наяда“ – ночь – аренда на Романа И., под доверенность». Это имя ничего не сказало им лично – но такие имена могли быть подставными.

– Роман И., – произнёс Илья вслух. – Проверим.

Они вышли и двинулись к банку данных о предприятиях. В маленьком городке не было много секретов: бухгалтеры знали слишком многих, и слово «провал» здесь принимало форму шёпота, который доходил до нужных ушей. Через час у них уже был список: Роман Иванов – директор небольшой фирмы, связанной с муниципальными заказами; иногда его имя всплывало в реестрах подрядчиков Кедрина. Малая фирма – большие связи.

– Это уже цепочка, – сказал Илья. – Но это ещё не доказательство убийства.

– Это ниточка, – поправила Вера. – Но ниточки иногда ведут к пучку верёвок.

Вернувшись в офис, они рассматривали снимки ещё раз. Вера осторожно отфотографировала места на фото, увеличила, проанализировала зерно кадра. Свет на снимках иной, чем дневной свет на причале – что говорило о том, что те, кто был в деле, знали ракурс и ожидали, что кадры будут смотреться под определённым углом. Это не случай.

Вечером Илья пришёл в маленькое кафе на углу – место Лии. Оно было почти пустое: две старушки играли в карты, бариста шутил с каким-то туристом. На барной стойке он увидел подставку с фотографиями Лии: с улыбкой, с чашкой, с подписью «Открыт новый зал – приходите!». Здесь люди оставляли записки; здесь Лия вела свой дневник надежд. Бариста, Леня, узнал Илью и, не размениваясь на мелочи, сказал:

– Она говорила, что собирается выложить документы на фестивале у маяка. Говорила тихо, но с уверенностью. Страшно, что кто-то мог решить, что лучше её не слушать.

Илья взял одну из бумажек, на которой была карандашная пометка: «Незаконные переводы – проверь смету по причалу». Он почувствовал запах кофе и пера – запах того, что люди привыкли доверять маленьким вещам, а потом чудовищно жалели о доверии.

Ночью, когда город уже провалился в сон, Илья вернулся в офис и пролистал старые документы своего брата. Он искал точку соприкосновения – возможно, брат вышел на ту же ниточку. И тут наткнулся на фотографию: тот самый силуэт на причале, которого он видел в подшивке событий. На заднем плане был одинаковый план причала – и угловатая фигура казалась знакомой. Сердце у него сжалось, но он не мог позволить себе тратить время на слёзы. Вера в этот момент работала в темноте лаборатории, проявляя снимки, и даже тонкий шум там казался ей знакомым – как будто фотографии сами шептали.

На рассвете кто-то попытался взломать дверь их офиса. Засада закончилась ничем – ничего не украли, но шкаф с документами был вскрыт и перечёркан. Человек, кто это сделал, искал именно файлы Лии. Это был демонстративный жест: не убить, а испугать. Кто-то посчитал, что достаточно напугать их, чтобы они отстали.

– Они знают, что мы копаем, – сказал Илья, глядя на подборку следов на раме двери. – Это не маленькая игра. Это – сообщества.

– Значит, мы не единственные, – ответила Вера. – Но мы можем быть теми, кто держит свет.

Её слова ударили в резонанс: свет. Маяк в городе светил не постоянно – он работал вспышками. Иногда и правда людей видели только на коротких дистанциях. Их задача была сделать так, чтобы свет стал постоянным.

Разговор о далёком друге – человеке, который мог бы помочь – привёл их к блогу независимой журналистки, Натальи. Она имела репутацию того, что поднимала неприятные темы, но в угоду небольшим обязательствам часто молчала. Илья знал её ещё по делам из прошлого – она давала информацию, когда это было нужно, но требовала гарантий. Он встретился с ней в старом пабе; Наталья слушала, покуривая и оценивая их усталые лица.

– У тебя есть доказательства? – спросила она прямо.

Илья положил перед ней снимки и распечатки. Она посмотрела внимательнее и, наконец, подняла голову с лёгкой усмешкой.

– Это если не подделка, – сказала она. – Это когда люди думают, что бумага скроет их. Я могу запустить это, но – предупреждаю – тогда начнутся звонки. Они давят на поставщиков, на рекламные агентства, на всех, кто печатает билборды. Они выпадут в люди, которые привыкли быть невидимыми.

Илья вздохнул. Он не хотел разводить панику. Он хотел правду. Или то, что от неё осталось.

– Мы готовы, – сказал он. – Не ради шоу. Ради Лии.

Наталья положила руку на стол и посмотрела им в глаза. – Тогда я беру на себя первую публикацию. Но вы оба – осторожны. Они не любят свет.

Она имела в виду не только Кедрина и его орбиту. Она имела в виду тех, кто сидит в тени и считает, что может управлять чьей-то жизнью. В маленьком городе границы между добром и злом часто стираются; люди привыкли смотреть в сторону и закрывать уши.

Ночь опять пришла, и на причале стало пусто. Маяк мигнул и нагнал тишину. Илья и Вера посмотрели друг на друга, и в их взглядах возникла не только рабочая решимость, но и что-то более личное – как будто общая борьба объединяла их не только в деле, но и в судьбе. Они знали: любой путь, ведущий вглубь правды, – это путь, где одна спичка может сжечь всё. Они зажгли спичку и стали ждать, не зная, кто первым поднимет огонь.

Глава 3. Плотник умирает

Плотник Андрей был человеком, которого в городе уважали за умение брать старое дерево и делать из него дом. Его руки знали, как слушать древесину, и в каждом его изделии была душа. Он работал в своей мастерской у причала, оставив после себя запах опилок и смолы. Утром горожане нашли его тело. Труп лежал под обрушившейся платформой – трагедия, которую официально записали как «несчастный случай».

Когда Илья и Вера прибыли на место, люди уже собрали круг любопытных и тех, кто цеплялся за слухи. Полиция была на месте, и капитан следственной части старался выглядеть уверенно, но его глаза выдавали, что он тоже чувствовал давление сверху.

– Обрушение платформы. Старые балки. Может быть, кто-то не доложил о состоянии, – заявил он в микрофон репортёру, не скрывая формальности.

Но Илья и Вера видели место иначе. Сколы древесины были не случайными. Кто-то, кто знал структуру, мог направленно ослабить несущие узлы. Это выглядело как старая хитрость – довести конструкцию до состояния, когда она сама станет орудием. И Илья нашёл у киля платформы следы свежего масла и чуть видимые отпечатки ботинка, которые не принадлежали плотнику: другие подошвы, другой рисунок.

– Он был свидетелем, – сказал кто-то из соседей. – Он говорил, что видел, как к причалу привозили бумаги. Он говорил, что боится. Говорил с нами, но не всем – так, кому можно было доверить.

– Кто именно? – спросила Вера.

– Имя он не сказал вслух, – пробормотал сосед. – Но он говорил о документах, которые Лия показывала.

Илья почувствовал, как в нём нарастает знакомое ощущение: когда цепь фактов складывается, она образует силуэт, который нельзя игнорировать. Он подошёл к мастерской Андрея и нашёл, в самом углу, маленький ящик с бумажками. Рабочие расписались и многое держали в голове; это была их жизнь – видеть, замечать и молчать. Но в ящике был блокнот, черновики и одна записка в кармане: «Всё идёт через „СеверПром“ – проверь счета». Это было не просто осколком подозрения – это был адрес.

– «СеверПром» – это подрядчик, который работал на реконструкции причала, – объяснил Илья, – компания с хорошими связями и плохой бухгалтерией.

Они связались с Натальей – журналисткой, и она уже начала собирать материал. Её публикация ещё не вышла, но тревога в городе усиливалась: люди начали понимать, что «несчастные случаи» – это не просто случайности. Кто-то делал их системно.

Пока шло расследование, у Ильи возникли воспоминания о брате. Он вспомнил, как тот однажды, сидя на том же причале, сказал: «Если люди привыкнут, что правду можно купить, то никто не вспомнит, как дышать». Эти слова сейчас звучали, как приговор – и как руководство к действию. Илья переплёл пальцы на блокноте и задумался о том, кто мог стоять по ту сторону сделок.

– Нужно проверить бухгалтерию «СеверПром», – сказал он Вере. – И найти, кто обналичивал деньги и куда именно.

Вера кивнула, но её лицо было бледным. Она думала о маленьких радостях Андрея: о том, как он подарил Лие табурет с резьбой, который она держала в кафе. Он видел вещи, которые другие не замечали. И то, что он оказался жертвой «несчастного случая», делало всё еще мерзче.

На следующий день в газете Наталья опубликовала короткую заметку: «Плотник погиб при странных обстоятельствах – возможная связь с делом Лии Смирновой». Запись была жёсткой и аккуратной: она дала понять, что дело не закончится на словах. Ответ последовал незамедлительно: на Наталью поступили угрозы, и один из её спонсоров отказался поддерживать расследование. Но публика вызвала рёв: люди начали звонить в редакцию с информацией.

– Один нам позвонил, – сказала Наталья у них в офисе, опуская в чашку ложечку. – Он называет себя «Игорь». Говорит, что видал переводы, но боится называться. Он сказал, что деньги уходили через фирмы-однодневки в офшор. Имя Кедрина всплывает в цепочке, но это ещё не доказательство.

– У нас есть фотография, – сказал Илья. – И блокнот Андрея. Это начало.

Их работа прерывалась постоянными мелкими препятствиями: документы исчезали, люди молчали и начинали бояться, а полиция, казалось, была готова записать всё как «несчастный случай». Но были и те, кто помогал: маленькие жесты доброты – старая женщина, давшая тёплое одеяло работникам, или мальчики, указывавшие на маленькую деталь, найденную в мусорном контейнере.

Вера провела ночь, перебирая блокнот Андрея. В нём были наброски проектов, телефонные номера и имена. Среди записей она нашла строчку: «Встреча у маяка – фото». Рука её дрогнула – это мог быть ключевой момент: Лия собиралась показать что-то на фестивале у маяка. Если она собиралась сделать это публично, то мотивы, чтобы заставить её молчать, были понятны.