Homo Adaptus: Почему следующий вид человека — это вы

Природа против культуры: почему эта граница всегда была условной

Мы завершили первую главу выводом, который для кого-то прозвучит обнадеживающе, а для кого-то — тревожно: человек всегда был гибридным существом, достраивавшим себя технологиями, и сегодняшний скачок — не отказ от «естественного» состояния, а продолжение линии, начавшейся миллионы лет назад. Но если это так, почему же идея «чистого», «природного» человека так живуча? Почему мы продолжаем противопоставлять естественное искусственному, тело — технологии, природу — культуре, как будто это разные, а иногда и враждебные сферы?

Ответ кроется в том, что граница между природой и культурой — это не данность, а продукт самой культуры. Она менялась на протяжении истории, и то, что в одну эпоху считалось «естественным», в другую воспринималось как «искусственное», а то и вовсе непристойное. Разобраться в том, как эта граница строилась, а главное — почему она никогда не была устойчивой, — значит сделать первый шаг к освобождению от мифа о «чистом человеке». Без этого освобождения невозможно осознанное движение к Homo Adaptus: если мы будем продолжать мыслить в категориях «естественное хорошо, искусственное плохо», мы окажемся в тупике, отрезая себе путь к тем возможностям, которые открывают генетика, нейроинтерфейсы и биотехнологии.

Граница, которой нет в природе

Антропологи давно заметили: разделение мира на «природу» и «культуру» — это особенность западной мысли, которая далеко не универсальна. Для многих традиционных обществ такого разделения просто не существует. У аборигенов Австралии ландшафт не «природный» в нашем смысле — он создан предками-тотемами в мифическое время сновидений. У народов Амазонии домашние и дикие животные переходят из одной категории в другую в зависимости от контекста. Для жителей Новой Гвинеи огород — это одновременно природный и культурный объект: растения растут сами, но их посадил человек.

Французский антрополог Филипп Дескола в книге «По ту сторону природы и культуры» (2005) показал, что идея жёсткого противопоставления этих сфер характерна для модерна, но не является универсальным способом организации опыта. В большинстве культур мира люди взаимодействуют с нечеловеческими существами (животными, духами, растениями) как с обладающими внутренним миром, а себя видят частью единого космоса, а не его повелителями. Противопоставление природы и культуры — это, по сути, способ утвердить исключительность человека: природа — это то, что подчинено законам без души, культура — сфера человеческой свободы и творчества. Но как только мы начинаем внимательно смотреть на факты, эта оппозиция рассыпается.

Тело как культурный проект

Нигде условность границы между природой и культурой не видна так ярко, как в отношении к человеческому телу. Казалось бы, что может быть более «природным», чем наше тело? Мы рождаемся, растем, стареем, умираем. Но способы, которыми разные культуры осмысляют и оформляют тело, радикально различаются.

Возьмём роды. В западной медицине XIX–XX веков роды стали рассматриваться как патологический процесс, требующий вмешательства врача. Женщине предлагали рожать лежа на спине — поза, удобная для врача, но не для роженицы. Это считалось «научным», а значит, «культурным» и «прогрессивным» — в противовес «природным», «диким» родам, которые якобы были опасны. Сегодня мы знаем, что вертикальные позы, активное поведение в родах, присутствие помощниц в родах — это не «возврат к природе», а использование знаний, которые многие традиционные культуры сохраняли веками, а западная медицина по идеологическим причинам отбросила. Граница «природного» и «культурного» в родах оказалась не биологической, а исторической и политической.

Или возьмём смерть. В средневековой Европе смерть была публичным событием, к которому готовились, которое обсуждали. В современном западном обществе смерть вынесена за пределы культуры: она происходит в больницах, за ширмами, о ней не принято говорить. Это «окультуривание» смерти, попытка сделать её неприродной, управляемой, чистой. Но одновременно это и лишение человека опыта умирания, который на протяжении сотен тысяч лет был частью его существования.

Антрополог Мэри Дуглас в классической работе «Чистота и опасность» (1966) показала, что представления о том, что «чисто», а что «грязно», что «естественно», а что «неестественно», всегда являются культурными классификациями. То, что в одной культуре считается нечистым (например, менструальная кровь), в другой может быть священным. То, что в одной культуре считается «естественным» способом питания (мясо, приготовленное определённым образом), в другой — варварством. Эти классификации не описывают природу, а конструируют её в соответствии с социальными нормами.

Когда природа становится культурой, а культура — природой

Обратный процесс тоже происходит: то, что было сугубо культурным изобретением, со временем воспринимается как «естественное», как «часть нас». Мы уже говорили об этом в первой главе: письменность, книгопечатание, даже одежда — всё это когда-то было новой технологией, вызывавшей тревогу, а сегодня кажется просто частью человеческого существования.

Возьмём очки. Для человека, который пользуется ими с детства, они перестают быть «технологией». Они становятся частью телесной схемы. Их потеря вызывает не просто неудобство, а ощущение уязвимости, неполноты. Мозг включает их в образ тела, и они перестают восприниматься как нечто внешнее. То же самое происходит со смартфонами сегодня. Исследования показывают, что у людей, активно использующих смартфоны, развивается так называемая «фантомная вибрация» — ложное ощущение, что телефон завибрировал в кармане. Мозг ожидает сигнала от устройства так же, как ожидает сигнала от собственных органов чувств. Устройство стало частью восприятия.

В этом смысле культурное — то есть созданное человеком — постоянно превращается в «природное», то есть встроенное в нашу биологию и восприятие. И наоборот: то, что мы считаем «природным», часто оказывается глубоко культурно опосредованным. Например, представление о том, что человеческое лицо должно быть симметричным и гладким, — не биологический факт, а культурный стандарт, который менялся на протяжении истории (вспомните моду на выбритые лбы в средневековой Европе или на удлинённые черепа в культурах андского региона).

Почему эта граница важна для Homo Adaptus?

Вернёмся к главной теме книги. Почему нам так важно разобраться в условности границы между природой и культурой? Потому что большинство возражений против технологического улучшения человека строятся именно на этой границе. «Это неестественно», «так не задумано природой», «мы не должны играть в Бога» — за этими фразами стоит убеждение, что есть некая «чистая» человеческая природа, которую нельзя нарушать.

Но если мы посмотрим на историю, то увидим, что этой «чистой» природы никогда не существовало. Мы всегда были гибридами. Мы всегда перекраивали себя под новые условия. И то, что сегодня кажется нам «неестественным» (генная терапия, нейроинтерфейсы), завтра, скорее всего, станет частью нормы, а послезавтра — просто «частью нас», как стали очки, слуховые аппараты, кардиостимуляторы.

Это не значит, что любые изменения допустимы и что не нужно задавать этических вопросов. Это значит, что эти вопросы нужно формулировать иначе. Вместо «естественно ли это?» — «каковы последствия этого для человека и общества?». Вместо «не нарушаем ли мы природу?» — «какие формы жизни мы хотим создать и поддерживать?». Вместо страха перед «неестественным» — осознанное отношение к тому, что мы, как вид, всегда были и остаёмся существами, которые себя создают.

Культурный антрополог Клиффорд Гирц писал, что человек — это животное, «зависящее от внегенетических механизмов контроля поведения», то есть от культуры. Мы не достраиваем себя к культуре — мы и есть культура, ставшая телом. И сегодня, когда наши технологии позволяют нам редактировать само тело на уровне генов и нейронов, это утверждение становится ещё более буквальным. Следующая подглава покажет, насколько буквальным: мы разберёмся с тем, что уже сейчас внутри нас живут миллиарды микроорганизмов, без которых мы не можем ни переваривать пищу, ни регулировать настроение, и что наша «чистая» человечность — это всегда коллективный проект, включающий в себя не только Homo sapiens, но и целую экосистему симбионтов.

Микробиом: мы — ходячие экосистемы, и это нормально

В предыдущей подглаве мы разобрали, как граница между природой и культурой, которую мы привыкли считать незыблемой, на самом деле всегда была условной и подвижной. Но если условность культурных границ можно ещё как-то объяснить особенностями нашего восприятия, то есть одна граница, которая разрушается прямыми научными данными. Это граница между «мной» и «не-мной» на самом фундаментальном — биологическом — уровне. Оказывается, каждый из нас — это не один организм, а целая экосистема, в которой человеческие клетки составляют меньшинство. И осознание этого факта — пожалуй, самый сильный удар по мифу о «чистом человеке».

Кто живет на нашем теле

Если бы вы могли увидеть своё тело не глазами, а через микроскоп с десятикратным увеличением, вы бы не узнали его. На каждом квадратном сантиметре кожи обитают миллионы бактерий. В ротовой полости их сотни видов. В кишечнике — триллионы. Согласно подсчётам, опубликованным в 2016 году в журнале «ПЛОС Биология» группой исследователей под руководством Рона Сендера, в теле среднестатистического взрослого человека содержится около 38 триллионов бактериальных клеток. Для сравнения: собственных, «человеческих» клеток у нас примерно 30 триллионов. То есть по количеству клеток мы более бактерия, чем человек. По генетическому разнообразию ситуация ещё более показательная: человеческий геном содержит около 20–25 тысяч генов, а совокупный геном микроорганизмов, живущих в нас и на нас (так называемый микробиом), — более 3 миллионов генов.

Это не ошибка природы и не временное заселение. Это симбиоз, который складывался миллионы лет. Наши предки — первые млекопитающие — уже имели сложные сообщества кишечных бактерий. За это время отношения настолько интегрировались, что мы не можем существовать друг без друга. Бактерии помогают нам переваривать пищу, синтезируют витамины (например, витамин К и некоторые витамины группы В), тренируют нашу иммунную систему, защищают от патогенов, влияют на настроение и даже на поведение.

Как мы становимся экосистемой

Процесс «заселения» человека начинается ещё до рождения. Долгое время считалось, что плацента и околоплодные воды стерильны, и ребёнок получает первую порцию микробов только при прохождении через родовые пути. Исследования последних лет, в частности работа группы Марии Домингес-Белло из Стэнфордского университета (2019), показали, что плацента содержит собственный микробиом, хотя его состав и значение остаются предметом дискуссий. Но бесспорно одно: главное заселение происходит при рождении и в первые годы жизни.

Ребёнок, рождённый естественным путём, получает от матери вагинальные и кишечные бактерии. Ребёнок, рождённый путём кесарева сечения, получает в основном бактерии с кожи матери и из больничной среды. Исследования показывают, что состав микробиома у детей, рождённых разными способами, отличается в первые годы жизни, хотя к трём-четырём годам эти различия в значительной степени сглаживаются. Однако некоторые последствия могут сохраняться: дети, рождённые путём кесарева сечения, имеют статистически более высокий риск аллергий, астмы, ожирения и некоторых аутоиммунных заболеваний. Это не фатальная предопределённость, но важное напоминание: то, что мы считаем «чистым» и «стерильным» рождением, имеет свои биологические издержки.

Грудное вскармливание — следующий этап формирования микробиома. Грудное молоко содержит не только питательные вещества для ребёнка, но и специальные олигосахариды, которые ребёнок переварить не может. Они служат пищей для определённых видов бактерий, в первую очередь для бифидобактерий, которые создают в кишечнике младенца кислую среду, защищающую от патогенов. Это изящный механизм коэволюции: материнское молоко эволюционировало так, чтобы кормить не только ребёнка, но и его бактериальных симбионтов.

Микробиом и здоровье: от пищеварения до настроения

Долгое время роль кишечных бактерий сводили к пищеварению. Да, они расщепляют клетчатку, которую наши ферменты не могут переработать, и превращают её в короткоцепочечные жирные кислоты — важный источник энергии для клеток кишечника. Но в последние два десятилетия выяснилось, что микробиом влияет практически на все аспекты нашего здоровья.

Возьмём иммунитет. Наша иммунная система постоянно «обучается» на контакте с микробиомом. Бактерии кишечника помогают различать «своих» и «чужих», регулируют воспалительные реакции. Когда микробиом беден (например, после курса антибиотиков или при жизни в излишне стерильной среде), иммунная система может начать атаковать собственные ткани — так возникают аллергии и аутоиммунные заболевания. Исследование, проведённое в 2018 году под руководством Мартина Блазера из Нью-Йоркского университета, показало, что использование антибиотиков в раннем детстве связано с повышенным риском ожирения, астмы и воспалительных заболеваний кишечника. Антибиотики, спасающие жизнь при бактериальных инфекциях, одновременно наносят удар по микробиому, и последствия этого удара могут длиться годами.

Но самое удивительное — связь между микробиомом и мозгом. В последние годы сформировалась целая область исследований — нейрогастроэнтерология, изучающая ось «кишечник–мозг». Оказывается, бактерии кишечника производят нейромедиаторы — те самые химические вещества, которыми обмениваются нейроны. Около 90% серотонина («гормона счастья») и около 50% дофамина («гормона вознаграждения») синтезируются не в мозге, а в кишечнике, и многие из этих веществ вырабатываются именно бактериями.

Эксперименты на животных, проведённые группой Джона Криана из Университета Макмастера (Канада), показали, что пересадка микробиома от тревожных мышей к стерильным («безмикробным») мышам делает их тревожными, а от спокойных — спокойными. У людей тоже есть связи: состав микробиома у пациентов с депрессией отличается от состава у здоровых людей. Исследование, опубликованное в 2019 году в «Нейчур Микробиология», выявило, что люди с депрессией имеют сниженное разнообразие кишечных бактерий и характерные изменения в концентрациях некоторых родов, например Фекалибактериум и Копрококк, которые участвуют в синтезе дофамина.

Это не означает, что депрессия «лечится» пробиотиками. Но это означает, что граница между «психическим» и «физическим», «душевным» и «телесным» проходит не там, где мы привыкли её проводить. Наше настроение, уровень тревоги, способность к концентрации — всё это зависит от триллионов бактерий, живущих в нашем кишечнике, чьи потребности (в клетчатке, в разнообразии пищи, в отсутствии ненужных антибиотиков) мы должны учитывать, если хотим быть здоровыми.

Индивидуальный микробиом: почему мы все разные

Одно из важнейших открытий последних лет: микробиом уникален для каждого человека, почти как отпечаток пальца. Исследование «Проект «Микробиом человека»», завершённое в 2012 году, показало, что даже у однояйцевых близнецов, живущих вместе, состав микробиома совпадает только на 20–30%. Наш микробиом зависит от того, где мы родились, чем питались в детстве, как нас лечили, какие у нас домашние животные, в каком городе мы живём, даже от того, спим ли мы с открытым окном.

Это разнообразие — не ошибка, а особенность. Эволюционно выгодно, чтобы популяция имела разнообразный микробиом: это повышает устойчивость к эпидемиям и изменениям среды. Но для нас, современных людей, это создаёт сложности. Мы привыкли мыслить категориями «нормы»: нормальное давление, нормальный холестерин, нормальный состав крови. Для микробиома единой нормы не существует. То, что полезно для одного человека (например, определённый пробиотик), может быть бесполезно или даже вредно для другого.

Это осознание меняет подход к медицине. Всё больше исследователей говорят о необходимости персонализированной медицины, учитывающей индивидуальный микробиом. Компания «Виом» (основана в 2016 году) предлагает анализировать РНК микробов в образце кала, чтобы давать рекомендации по питанию и добавкам. Насколько эффективны такие рекомендации — пока открытый вопрос, но сам вектор понятен: мы начинаем воспринимать себя не как изолированные организмы, а как хозяев сложных экосистем, которые требуют индивидуального подхода.

Что мы теряем, когда пытаемся быть «чистыми»

Культурная установка на чистоту, стерильность, отделённость от «грязной» природы имеет глубокие корни. Но в свете знаний о микробиоме эта установка выглядит опасной. Чрезмерное использование антибактериального мыла, неоправданное назначение антибиотиков, «стерильное» воспитание детей, западная диета с низким содержанием клетчатки и высоким содержанием обработанных продуктов — всё это обедняет наш микробиом.

Существует гипотеза «старых друзей», предложенная иммунологом Грэмом Руком в 2003 году. Согласно ей, наша иммунная система эволюционировала в условиях постоянного контакта с разнообразными микроорганизмами — из почвы, от животных, из ферментированной пищи. Когда мы лишаемся этого контакта, иммунная система начинает работать неправильно, атакуя либо собственные ткани (аллергии, аутоиммунные заболевания), либо реагируя слишком бурно на безобидные стимулы. И действительно, эпидемия аллергий и аутоиммунных заболеваний в развитых странах связана с урбанизацией, снижением контакта с животными, уменьшением доли ферментированных продуктов в рационе.

Это не призыв отказаться от гигиены. Это призыв к разумности. Мы не должны бояться собственной микробной природы. Мы не должны стремиться к стерильности там, где она не нужна. И мы должны понимать, что наше здоровье зависит не только от наших собственных генов, но и от тех 3 миллионов бактериальных генов, которые мы носим в себе.

Микробиом и идея «чистого человека»

Вернёмся к главной теме главы — мифу о чистом человеке. Микробиом — это самый убедительный аргумент против этого мифа. Мы никогда не были «чистыми». Мы всегда были гибридными — не в том смысле, что смешивали биологическое с технологическим, а в более фундаментальном: наша биология сама по себе является коллективным проектом множества видов. Мы — это мы плюс триллионы бактерий, грибов, архей, а возможно, и вирусов, интегрированных в наше тело настолько глубоко, что без них мы просто не выживем.

Это знание меняет наше представление о себе. Мы — не изолированные индивиды, а «холобионты» — единицы, состоящие из хозяина и его симбионтов. Наша идентичность, наше здоровье, наше настроение, наше поведение — всё это результат взаимодействия человеческих и не-человеческих агентов. Когда мы принимаем решение съесть йогурт или пройти курс антибиотиков, мы принимаем решение не только за себя, но и за наш микробиом. И эти решения имеют последствия, которые выходят за рамки нашего собственного организма.

Микробиом — это также мост между природой и культурой. То, что мы едим, как мы лечимся, как мы растим детей, где мы живём — всё это культурные практики, которые непосредственно формируют нашу биологию. Диета с высоким содержанием клетчатки, традиционная для многих культур, поддерживает разнообразный микробиом. Западная диета с низким содержанием клетчатки и высоким содержанием жиров и сахаров — обедняет его. Антибиотики в животноводстве, попадающие в пищу, влияют на наш микробиом, даже если мы сами их не принимаем. Связь между культурой и биологией здесь прямая, буквальная.

Что это значит для Homo adaptus

Для нас, осмысляющих путь к Homo Adaptus, знание о микробиоме имеет несколько важных следствий.

Первое: мы должны отказаться от представления о себе как о едином, гомогенном существе. Мы — экосистемы. И наша адаптивность — это не только способность менять свои собственные клетки, но и способность управлять своими симбионтами, поддерживать их разнообразие, восстанавливать их после нарушений.

Второе: мы должны пересмотреть отношение к «неестественным» технологическим вмешательствам. Если мы уже сейчас являемся хозяевами для триллионов микроорганизмов, если наша биология с самого начала является коллективной, то аргумент «это неестественно» против генной терапии или нейроинтерфейсов теряет силу. Мы всегда были гибридными. Вопрос не в том, оставаться ли нам «чистыми» (этого никогда не было), а в том, как мы хотим управлять нашей гибридностью.

Третье: открываются новые возможности для адаптации. Трансплантация фекальной микробиоты — процедура, при которой микробиом здорового донора переносится пациенту — уже используется для лечения инфекции Клостридиум диффициле с эффективностью около 90%. Ведутся исследования по использованию этого метода при ожирении, диабете, даже при некоторых психических расстройствах. Мы учимся не только редактировать свои гены, но и управлять своим микробиомом — в каком-то смысле это более безопасный и обратимый способ самоизменения.

Четвёртое: мы должны научиться мыслить экологически в отношении собственного тела. Так же, как мы беспокоимся о биоразнообразии на планете, мы должны беспокоиться о биоразнообразии внутри нас. Разрушение микробиома — это реальная угроза здоровью, и она требует системных решений: от разумного использования антибиотиков до изменения пищевых привычек и городской среды.

В следующей подглаве мы перейдём от симбиоза с микроорганизмами к симбиозу с технологиями. Мы увидим, что отношения с бактериями, которые мы носим внутри себя, — это только один уровень гибридности. На другом уровне мы уже давно встроили в себя технологии: от очков и кардиостимуляторов до смартфонов, которые стали частью нашей когнитивной системы. И точно так же, как в случае с микробиомом, эта гибридность не является отклонением от нормы — это и есть наша норма.

Сосуществование с техникой: от очков до сердечных водителей ритма

В предыдущей подглаве мы убедились, что наше тело с биологической точки зрения никогда не было «чистым»: мы носим в себе триллионы микроорганизмов, без которых не можем ни переваривать пищу, ни регулировать иммунитет, ни даже поддерживать нормальное настроение. Но если сосуществование с бактериями — это древняя история, которая шла миллионы лет, то есть и другой вид смешанности, более молодой, но не менее глубокий. Это сосуществование с техникой. Мы привыкли думать, что техника — это внешние орудия, которыми мы пользуемся по желанию. Но учение о нервной системе и клиническая практика показывают: многие технические средства становятся частью нас не в переносном смысле, а буквально — на уровне телесной схемы, нервных связей и функционального объединения. От очков, которые мы перестаём замечать, до сердечных водителей ритма, без которых остановится сердце, — эти приспособления уже не просто «помогают» нам. Они составляют нас.

Очки как первое массовое вживление без операции

Начнём с самого простого и привычного. Очки были созданы в Италии в конце XIII века. Первые образцы — два увеличительных стекла, соединённых заклёпкой, — нужно было держать перед глазами рукой. Но уже в XV веке появились очки с дужками, которые крепились на ушах. С этого момента очки стали не просто орудием исправления зрения, а носимым приспособлением, которое оставалось на теле постоянно.

Что происходит в мозге человека, который начинает носить очки? Исследователь нервной системы Алистер Маскотт из Кардиффского университета изучал этот процесс с помощью функциональной магнитно-резонансной томографии. В первые дни ношения очков мозг активно обрабатывает новую зрительную информацию, исправляет искажения, привыкает к новому качеству изображения. Через несколько недель деятельность в зонах, отвечающих за «приспособление к устройству», снижается. Очки перестают быть предметом внимания. Они становятся прозрачными для восприятия — мы видим сквозь них, а не их. Мозг включил очки в телесную схему.

Явление телесной схемы, о котором мы упоминали в первой главе, было описано врачом по нервным болезням Генри Хэдом в 1911 году. Это подвижная карта тела в мозге, которая включает в себя не только биологические конечности, но и орудия, которыми человек постоянно пользуется. Опыты с зеркальными зрительными обратными связями показывают: если человеку дать грабли и попросить достать предмет, его мозг через несколько минут начинает воспринимать грабли как удлинение руки — он «чувствует» их длину, не глядя на наконечник. То же самое происходит с очками. Но есть и разница: очки — это не грабли, которые мы держим, а приспособление, которое крепится к голове. Они становятся частью лица, частью образа себя.