Homo Adaptus: Почему следующий вид человека — это вы
- -
- 100%
- +
Показательный опыт провели психологи из Оксфордского университета в 2018 году. Людям с нормальным зрением надевали очки, которые переворачивали изображение вверх ногами. Первые дни испытуемые были полностью растеряны: они не могли ходить, ловить предметы, даже есть. Но через 8–10 дней мозг приспособился: испытуемые начинали видеть мир в обычной ориентации, несмотря на то, что на сетчатку изображение попадало перевёрнутым. Мозг переучился. Когда очки снимали, мир снова казался перевёрнутым — на несколько часов или дней, пока мозг не возвращался к исходной настройке. Этот опыт показывает: наше восприятие действительности — не прямое отражение мира, а построение мозга, которое может перестраиваться под внешние приспособления. Очки — не просто линзы. Это заменитель восприятия.
Слуховые аппараты и улитковые вживления: возвращение утраченного чувства
Если очки исправляют зрение, но не заменяют его полностью, то улитковые вживления — это уже настоящий мозго-машинный соединитель. Приспособление, созданное в 1970-х годах австралийским врачом Грэмом Кларком, состоит из двух частей: внешнего преобразователя, который улавливает звук и превращает его в электрические сигналы, и внутреннего вживления, которое возбуждает улитку внутреннего уха — напрямую, минуя повреждённые волосковые клетки. Это не усиление звука, как в слуховом аппарате, а замена повреждённого биологического механизма электронным.
Что чувствует человек, который впервые включает улитковое вживление? Сотни видео на YouTube запечатлели этот момент: у взрослого, потерявшего слух, на лице появляется выражение испуга, затем удивления, затем — слёзы. Звук, который он слышит, не похож на тот, что он помнит. Это искажённый, механический, «роботизированный» сигнал. Но мозг учится. В течение месяцев и лет слуховая кора перестраивается, чтобы распознавать электрические образцы как речь, музыку, шум дождя. Мозг создаёт новое ощущение из искусственных сигналов.
Изучение, проведённое в 2017 году группой Андреа Варнер из Университета Вашингтона, показало, что у детей, получивших улитковые вживления в возрасте до двух лет, слуховая кора развивается почти正常льно — нервные клетки, которые должны были обрабатывать звук, не разрушаются, а «приспосабливаются» под новый тип входа. У взрослых, получивших вживление после многих лет глухоты, приспособление идёт сложнее, но оно возможно. И самое важное: через несколько лет пользователи перестают чувствовать вживление как «приспособление». Они слышат мир. Вживление становится частью их чувствительного аппарата, как сетчатка или барабанная перепонка.
Этот пример важен для нашей книги, потому что он показывает: техника может не просто возмещать недостаток, а создавать новую форму чувствования, которая для пользователя становится столь же «естественной», как и исходная. Граница между живым и сделанным здесь стирается не в философском рассуждении, а в реальном нервном процессе.
Сердечный водитель ритма: ритм жизни, который задаёт машина
Очки и слуховые аппараты — это чувствительные заменители. Сердечный водитель ритма — это заменитель жизненно важной работы. Приспособление, впервые вживлённое человеку в 1958 году (шведский врач Руне Эльмквист), весит около 30 граммов, состоит из батареи, микровычислителя и проводников, которые возбуждают сердечную мышцу. Он не «помогает» сердцу биться — он заставляет его биться, когда собственный задатчик ритма отказывает.
По данным Американской сердечной союза, на 2023 год в мире живёт более 3 миллионов человек с сердечными водителями ритма. Для них это приспособление — не внешняя принадлежность, а буквально часть их жизнеобеспечения. Если водитель выйдет из строя, сердце остановится. Человек с сердечным водителем ритма не может пройти через металлоискатель в аэропорту без риска сбоя. Он должен регулярно проверять приспособление у врача. Он знает, что его жизнь зависит от батарейки, которая сядет через 5–10 лет, и тогда потребуется замена.
Как это сказывается на самоощущении? Исследовательница врачебного человековедения Линда Харим из Университета Саймона Фрейзера провела ряд бесед с пациентами, живущими с сердечными водителями ритма. Многие описывали ощущение, которое она назвала «смешанным сознанием»: они знают, что их сердце бьётся благодаря машине, но они не чувствуют этой машины. Они не могут «ощутить» толчки. Они просто живут. Некоторые говорили, что со временем перестали думать о приспособлении, как перестают думать о собственной печени. Другие, напротив, испытывали постоянную тревогу: «А вдруг он перестанет работать?» Но большинство приходили к принятию: приспособление — это часть их тела, не менее настоящая, чем рука или нога.
Главный вывод Харим: сердечный водитель ритма меняет не только телесные отправления, но и самоощущение. Человек с сердечным водителем ритма — это уже не «чистый» человек, а смесь. И большинство людей, пройдя через первоначальный шок, принимают этот смешанный статус как норму. Они не считают себя «менее человечными» из-за вживления. Напротив, вживление возвращает им возможность быть живыми.
Зубные вживления, заменители сочленений, ненастоящие хрусталики
Очки, слуховые аппараты, сердечные водители ритма — это только вершина айсберга. Современное врачевание предлагает десятки видов вживлений и заменителей, которые встраиваются в тело на постоянной основе. Зубные вживления из титана, которые «приживаются» в челюстной кости (явление, названное срастанием с костной тканью, открыто шведским хирургом Пером-Ингваром Бранемарком в 1950-х). Ненастоящие хрусталики глаза, которые ставят при удалении помутнения хрусталика (ежегодно около 20 миллионов операций в мире). Заменители тазобедренного и коленного сочленений — в США ежегодно проводится более миллиона таких замен. Даже ненастоящие кровеносные сосуды и сердечные заслонки из полимеров или тканей животных.
Все эти приспособления становятся частью тела не в переносном смысле. Срастание с костной тканью — это буквальное соединение костной ткани с титановой поверхностью на молекулярном уровне. Ненастоящий хрусталик не отторгается, потому что защитная система не распознаёт его как чужеродный (роговица и хрусталик имеют защитную привилегию). Заменитель сочленения встраивается в движение тела: мозг через год после операции перестаёт «думать» о заменителе, управляя ногой так же непроизвольно, как управлял родным сочленением.
Исследователь нервной системы Тамара Макаллон из Университета Чикаго провела изучение с участием людей с заменителями тазобедренного сочленения. Она попросила их выполнять простые движения ногой во время томографирования с функциональным магнитным резонансом. У людей с заменителями активировались те же зоны двигательной коры, что и у людей с родными сочленениями, но с одним отличием: у первых была снижена деятельность в зонах, отвечающих за мышечно-суставное чувство (ощущение положения конечности в пространстве). Мозг полагался на зрительную обратную связь больше, чем на сигналы из сочленения. Но это не мешало им нормально ходить, бегать, даже танцевать. Мозг нашёл обходной путь. Заменитель стал частью тела, но тело стало работать чуть иначе.
Когда заменитель лучше «настоящего»
До сих пор мы говорили о врачебных вживлениях, которые восстанавливают утраченную работу. Но существует и обратная картина: техника может не только возмещать недостаток, но и превосходить живой образец. Мы подробно разберём это в главе 9, но уже сейчас стоит сказать несколько слов.
Ненастоящий хрусталик, который ставят после удаления помутнения хрусталика, может не просто возвращать зрение, но и исправлять неправильность преломления, обеспечивать наведение резкости на разных расстояниях (многофокусные линзы) — то есть давать зрение лучше, чем естественный хрусталик молодого человека. Улитковые вживления могут быть настроены на более широкий частотный промежуток, чем человеческое ухо. Сердечные водители ритма могут иметь встроенные чувствительные элементы, которые приспосабливают частоту сердцебиения к уровню телесной деятельности — у здорового сердца такой обратной связи нет.
В 2021 году компания Abbott получила разрешение Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов на возбудитель спинного мозга, который не только преграждает затяжную боль, но и позволяет больному менять порядки работы через приложение на смартфоне. У природной нервной системы нет приложения. Техника даёт управление, которого природа не предусмотрела.
Здесь появляется нравственный вопрос: если заменитель лучше настоящего, должны ли мы заменять здоровые части тела на ненастоящие? Пока это звучит как научная выдумка. Но уже сегодня люди с тяжёлой близорукостью (например, -10 диоптрий) могут поставить внутриглазные линзы — ненастоящие хрусталики, которые вживляются поверх собственного, обеспечивая зрение 1.0. Это врачебная процедура, но она проводится не для лечения недуга, а для улучшения качества жизни. Грань между лечением и «улучшением» становится размытой.
Что это значит для мифа о чистом человеке
Вернёмся к главной теме главы. Сосуществование с техникой, от очков до сердечных водителей ритма, разрушает миф о «чистом» человеке так же основательно, как и сосуществование с сообществом микроорганизмов. Мы уже давно не «чистые». Наши тела включают в себя титан, кремний, полимеры, электронику. Наши мозги перестроились, чтобы воспринимать очки как часть лица, а улитковое вживление — как ухо. Мы не замечаем этого, потому что приспособились, но правда остаётся правдой: современный человек — это смесь.
Важно понимать: большинство этих технических средств были созданы для лечения недугов и ограниченных возможностей. Но их побочное действие — размывание границы между «естественным» и «ненастоящим». Если человек с сердечным водителем ритма не считается «менее человеком» (и правильно), то почему человек с наследственно изменённым набором наследственного вещества должен считаться «противоестественным»? Если очки — это обычно, то почему мозго-машинный соединитель — это уже «жутко»? Вопрос не в том, является ли техника «естественной», а в том, насколько она безопасна, добровольна и по справедливости распределена.
Для Homo adaptus это главный вывод. Мы уже находимся в состоянии глубокого сосуществования с техникой. Мы уже смеси. И отрицание этой правды — не защита «человеческой природы», а просто слепота к действительности. Задача не в том, чтобы вернуться к вымышленной чистоте, которой никогда не было, а в том, чтобы осознанно управлять своим смешанным существованием. В следующей подглаве мы увидим, что сосуществование с техникой — это только одна сторона медали. Есть ещё более древнее и более глубокое сосуществование: с вирусами, которые встроились в наш набор наследственного вещества миллионы лет назад и стали частью того, кем мы являемся. И это откроет ещё один уровень смешанности, о котором большинство людей даже не подозревает.
Генетический трансфер: вирусы, которые сделали нас теми, кто мы есть
В предыдущей подглаве мы убедились, что технологии давно стали частью нашего тела — от очков до кардиостимуляторов. Но есть ещё один уровень гибридности, который не связан ни с нашими собственными изобретениями, ни с бактериальными симбионтами. Это уровень, на котором «чужая» генетическая информация встроена прямо в нашу ДНК — не метафорически, а буквально. Около 8% человеческого генома состоит из фрагментов древних вирусов, которые когда-то заразили наших предков и оставили свои гены в наследство. Эти вирусные вставки, называемые эндогенными ретровирусами, не просто «молчат» — многие из них выполняют важнейшие функции, без которых мы не могли бы ни родиться, ни выжить. Мы — ходячие архивы древних инфекций, и без этих «паразитов» мы не были бы теми, кто мы есть.
Эндогенные ретровирусы: окаменевшие инфекции
Ретровирусы — это семейство вирусов, к которому относится, например, ВИЧ. Их особенность: они не просто заражают клетку, а встраивают свою РНК в ДНК хозяина с помощью фермента обратной транскриптазы. Обычно это приводит к болезни, а затем вирус исчезает. Но иногда, в редких случаях, вирус заражает половую клетку — сперматозоид или яйцеклетку. Тогда вирусный геном передаётся потомству, становится частью генома вида и может закрепиться в эволюции, если не приносит вреда или даже даёт преимущество.
Такие «окаменевшие» вирусные вставки называются эндогенными ретровирусами (ERV). В геноме человека их насчитывается сотни тысяч фрагментов, составляющих около 8% от всей ДНК. Для сравнения: белок-кодирующие гены (те, которые мы обычно считаем «генами») занимают всего около 1–2% генома. То есть вирусного мусора в нас в 4–8 раз больше, чем наших собственных генов. Это открытие было сделано в 1970-е годы, но только в XXI веке, после расшифровки генома человека, мы начали понимать масштаб этого явления.
Большинство ERV — это «молчащие» остатки, испорченные мутациями и неспособные производить вирусные частицы. Но некоторые сохранили функциональность и были «приручены» организмом для своих нужд. Эволюция взяла вирусные гены и перепрофилировала их. Это классический пример того, как «паразит» становится «симбионтом», а затем — неотъемлемой частью хозяина.
Синцитин: вирусный белок, без которого не было бы плаценты
Самый впечатляющий пример такого «приручения» — белок синцитин, кодируемый геном syncytin, который происходит от древнего ретровируса, встроившегося в геном предков приматов около 25–40 миллионов лет назад. Синцитин необходим для формирования плаценты — органа, который обеспечивает питание и дыхание плода у млекопитающих.
Как он работает? На поверхности клеток трофобласта (внешнего слоя эмбриона) есть белки, которые заставляют клетки сливаться друг с другом, образуя многоядерный слой — синцитиотрофобласт. Этот слой отделяет кровь матери от крови плода, но позволяет питательным веществам и кислороду проходить. Без синцитина слияния не происходит, и плацента не может нормально сформироваться.
Эксперименты на мышах, проведённые в 2000 году группой Жана-Люка Блондо (сейчас в Институте Розалинда Франклин), показали: если заблокировать ген мышиного синцитина, эмбрионы погибают на ранней стадии, потому что не могут образовать плаценту. Человеческий синцитин выполняет ту же функцию. Более того, в геноме человека есть несколько копий вирусных генов, участвующих в плацентации. Один из них, syncytin-2, был приобретён отдельно от другого ретровируса около 12 миллионов лет назад.
Что это значит? То, что мы считаем уникальным эволюционным достижением млекопитающих — живорождение с плацентой, — стало возможным благодаря вирусу. Без древней инфекции мы были бы яйцекладущими, как утконос. Вирус, который когда-то был врагом, стал незаменимым союзником.
Вирусные белки, защищающие нас от вирусов
Парадоксально, но некоторые вирусные вставки в нашем геноме защищают нас от других вирусов. Механизм: если в геноме уже есть фрагмент вирусной ДНК, то при заражении похожим вирусом клетка может использовать этот фрагмент для распознавания и подавления инфекции. Это работает аналогично CRISPR в бактериях — системе, которая тоже происходит от вирусных фрагментов.
Например, эндогенный ретровирус HERV-K, который активно встраивался в геном человека в последние несколько миллионов лет (некоторые копии настолько свежи, что есть не у всех людей), может блокировать репликацию ВИЧ в лабораторных условиях. Исследование, опубликованное в 2019 году группой Седрика Фешотта из Университета Монреаля, показало, что клетки, экспрессирующие определённые белки HERV-K, менее восприимчивы к заражению ВИЧ. Возможно, именно поэтому некоторые люди, многократно контактировавшие с вирусом, остаются неинфицированными — их древние вирусные «предки» дают иммунитет.
Другой пример: белок suppressyn, также кодируемый эндогенным ретровирусом, регулирует проникновение некоторых современных вирусов в клетки. В 2018 году группа Джона Коффина из Университета Тафтса показала, что этот белок подавляет инфекцию вирусом гриппа А и вирусом иммунодефицита обезьян. Древний вирус, окаменевший в нашем геноме, работает как эндогенный антивирус.
Ретровирусы и эволюция мозга
Самое интригующее — возможная связь между эндогенными ретровирусами и развитием человеческого мозга. В 2015 году группа Охада Регев из Института Солка (США) опубликовала исследование, показавшее, что один из вирусных фрагментов, HERV-H, активно экспрессируется в стволовых клетках мозга человека и, возможно, участвует в регуляции нейрогенеза — образования новых нейронов. У шимпанзе, наших ближайших родственников, этот вирус молчит.
В 2018 году исследователи из Университета Лунда (Швеция) под руководством Йохана Якобссона обнаружили, что другой эндогенный ретровирус, HERV-K, активируется в нейронах гиппокампа — области мозга, критической для памяти и обучения. Когда они блокировали этот вирусный ген в культуре нейронов, клетки меняли форму и снижали количество синаптических контактов. Вирусный белок, по-видимому, необходим для нормального формирования нейронных связей.
Эти данные пока предварительные, но они подводят к захватывающей гипотезе: возможно, вирусные вставки сыграли ключевую роль в эволюции человека как вида, от плаценты до мозга. Без них мы не были бы ни млекопитающими, ни, вероятно, разумными. Как пишет эволюционный биолог Луис Вильярреал в книге «Вирусы и эволюция жизни» (2005), вирусы — это «творцы геномов», и их вклад в нашу эволюцию, вероятно, недооценён.
Мы — вирусные симбионты
Что всё это значит для нашего самоощущения? Мы привыкли думать, что вирусы — это внешние враги, которые вторгаются и вызывают болезни. Но в долгой эволюционной перспективе вирусы — это также поставщики новых генов, «двигатель» инноваций. Без вирусов не было бы плаценты, возможно, не было бы сложного мозга, не было бы многих механизмов иммунитета.
Мы не просто «заражены» вирусными остатками. Мы состоим из них. 8% нашего генома — это окаменевшие вирусы. И эта цифра не окончательна: с каждым новым поколением могут добавляться новые эндогенные ретровирусы, а старые — исчезать. Эволюция человека продолжается, и вирусы остаются её частью.
Это открытие наносит очередной удар по мифу о «чистом человеке». Если наши собственные гены переплетены с вирусными, если мы не можем провести чёткую границу между «я» и «вирус», то идея о неизменной, чистой человеческой природе теряет последние основания. Мы — гибриды не только с технологиями, не только с бактериями, но и с вирусами на самом глубоком — генетическом — уровне.
Что это значит для Homo Adaptus:
Для нас, осмысляющих Homo adaptus, это знание даёт два важных урока.
Первый: мы никогда не были «хозяевами» своей генетической судьбы. Наш геном формировался под влиянием случайных вирусных вторжений, которые закреплялись, потому что давали преимущество. Эволюция — это не только естественный отбор среди «наших» генов, но и постоянный обмен с вирусным миром. Признание этого факта помогает снять страх перед генетическим редактированием: мы уже редактируем свой геном — просто делаем это хаотично, через заражение половых клеток. А технология CRISPR позволяет делать это целенаправленно.
Второй: вирусные вставки — это пример того, как «неестественное» (чужеродная ДНК) становится «естественным» (неотъемлемой частью вида). Сегодня мы боимся генной терапии, боясь «неестественных» изменений. Но наши предки уже пережили миллионы лет такого «неестественного» генетического трансфера, и именно он сделал нас теми, кто мы есть. Страх перед редактированием генома часто основан на непонимании того, что наш геном никогда не был священным и неизменным текстом.
В следующей подглаве мы перейдём от генетического к психологическому уровню гибридности: как цифровая эпоха создаёт множественные «я» — в соцсетях, на работе, в семье, и как мы учимся жить с этой расщеплённой идентичностью, не теряя себя.
Пластичность идентичности: множественное «я» в цифровую эпоху
В предыдущей подглаве мы увидели, что на генетическом уровне мы уже давно не «чистые»: вирусы встроились в нашу ДНК и стали частью нас. Но если генетическая гибридность остаётся невидимой для повседневного сознания, то гибридность психологическая — то, как цифровая среда расщепляет нашу идентичность на множество «я», — переживается каждым из нас ежедневно. Мы ведём себя иначе в рабочем чате, в семейном мессенджере, в Инстаграме, в анонимном форуме. Мы создаём профили, аватары, образы. И вопрос «кто я на самом деле?», который раньше был философской абстракцией, сегодня стал практической проблемой: как сохранить целостность, когда реальность требует от нас постоянно переключаться между разными версиями себя?
Театр идентичности до цифровой эпохи
Конечно, множественность «я» не изобретена интернетом. Психолог Уильям Джеймс ещё в 1890 году писал, что у человека «столько же социальных “я”, сколько индивидов, которые его признают». Человек ведёт себя иначе с начальником, с родителями, с друзьями в баре. Социолог Эрвинг Гоффман в книге «Представление себя в повседневной жизни» (1959) описал жизнь как театр: у каждого есть «передняя сцена» (публичное поведение) и «задняя сцена» (приватное). Разница в том, что в аналоговую эпоху эти роли были ограничены числом реальных социальных контактов, и переход между ними происходил медленно.
Цифровая эпоха ускорила и умножила эту фрагментацию. Теперь у нас могут быть десятки «сцен» одновременно: один профиль для работы, другой — для хобби, третий — для политических высказываний (которые не стоит показывать работодателю), четвёртый — анонимный для чтения форумов. Каждый из них требует своего тона, своей лексики, своего набора фотографий. И переключаться между ними приходится не за минуты, а за секунды.
Парадокс подлинности в социальных сетях
Социальные сети создали новый жанр — «презентация себя». Исследование, проведённое в 2015 году группой Кэтлин Хоффман из Университета Мериленда, показало, что пользователи Фейсбука в среднем редактируют свои профили, чтобы представить идеализированную, но не ложную версию себя. Они убирают неудачные фото, но не выдумывают несуществующие достижения. Они показывают отпуск, но не показывают ссоры в отпуске. Это не ложь — это «кураторство».
Психолог Шерри Теркл в книге «Вместе, но врозь» (2011) описала феномен, который она назвала «бегством от разговора»: люди предпочитают писать сообщения, потому что это даёт время на редактирование образа. В устном разговоре вы можете оговориться, покраснеть, сказать не то. В тексте — вы можете удалить, переписать, подобрать идеальную формулировку. Цифровая коммуникация позволяет нам быть «лучшей версией себя» — но ценой потери спонтанности и, возможно, подлинности.
Возрастает и тревога по поводу согласованности. Если ваш начальник видит ваш Инстаграм, где вы выкладываете фото с вечеринки, не подумает ли он, что вы недостаточно серьёзны? Если коллега найдёт вашу старую публикацию из 2015 года, не сочтут ли вас теперь иным? Управление множественными «я» становится работой — иногда полноценной, оплачиваемой (менеджеры личных образов), а иногда неоплачиваемой и выматывающей.
Психологическая цена множественного «я»
Исследования показывают, что фрагментация идентичности имеет как адаптивные, так и дезадаптивные стороны. С одной стороны, способность переключаться между разными ролями — это признак психологической гибкости, необходимой в современном мире. С другой стороны, исследования психолога Кеннета Гергена (1991) показали, что избыточная фрагментация может вести к состоянию, которое он назвал «рассеянным я»: человек перестаёт чувствовать целостность, теряет ощущение «реального» себя за масками.
В 2018 году группа исследователей под руководством учёных Оксфордского университета провела метаанализ 40 исследований связи использования социальных сетей и психического здоровья. Вывод: пассивное потребление (прокрутка ленты, просмотр чужих идеальных жизней) коррелирует с повышенной тревожностью и депрессией, тогда как активное взаимодействие (обсуждения, поддержка друзей) — со снижением одиночества. Проблема не в технологии как таковой, а в том, как мы её используем — и какую версию себя мы в ней предъявляем.
Особенно уязвимы подростки. Исследование организации «Здравый смысл в медиа» (2021) показало, что 45% подростков чувствуют давление — показывать себя в соцсетях только в лучшем свете, а 38% говорят, что из-за этого иногда «ненавидят себя». Мозг подростка, который активно формирует идентичность, сталкивается с необходимостью управлять несколькими цифровыми «я» одновременно. Неудивительно, что растёт тревожность и запрос на психологическую помощь.
Аватары и альтер-эго: игра с идентичностью