Каменный рыбак

Все главы фанфика.

Смерть настигла меня на перекрёстке проспекта Мира и улицы Станиславского, аккурат у рынка. Я возвращался с внеплановой проверки, в портфеле лежал протокол осмотра, в голове крутились формулировки для акта проверки и предписания. Свет фар, визг тормозов, удар — и всё погасло. Я, Рустам, инспектор Роспотребнадзора по городу Орску, перестал существовать.

Очнулся я в аду. Первым пришёл запах — такой плотный и тошнотворный, что меня чуть не вывернуло прямо там, где я лежал. Сырая, звериная вонь немытых тел, гниющего мяса, плесени и дыма. Я за свою жизнь навидался всякого — и в подвалах общепита бывал, и на складах, где крысы пировали, — но такое не снилось даже в ночных кошмарах после особо тяжёлых рейдов. Темнота стояла кромешная, хоть глаз выколи. Я попытался протереть лицо, поднести руку к глазам — и замер.

Рука была не моя. Огромная, как бревно, тёмно-серая, бугристая ладонь с обломанными чёрными ногтями, больше похожими на когти. Пальцы — как сардельки, суставы узловатые, кожа грубая, в каких-то наростах. Я дёрнулся, хотел закричать — и из глотки вырвался низкий, утробный рёв. Стены пещеры дрогнули, сверху посыпалась каменная крошка — или мне это только показалось со страху. Мой голос превратился в рык зверя. Я зажал пасть ладонью и почувствовал клыки — кривые, выступающие из-под губы.

Вокруг заворочались. В полумраке я различил их: такие же громадные туши лежали прямо на камнях, присыпанные обрывками шкур, обглоданными костями и каким-то тряпьём. Они ворочались, всхрапывали, рыгали. От них несло так, что даже моё новое, привычное к вони обоняние сбоило. Я был одним из них. Я стал чудовищем. От осознания этого холодом обдало затылок, и я снова чуть не заорал, но звериный инстинкт — чужой, новый — приказал замереть и молчать.

В пещеру вошли они. Мелкие твари, ростом с низкорослого подростка, но кривоногие, жилистые, с серой или зеленоватой кожей, длинными руками, злобными приплюснутыми мордами и острыми ушами. Одеты в рваное тряпьё, обвешаны железом, в руках — корявые копья, дубины, плётки. Ничего подобного я никогда не видел. Ни в одной санитарной инспекции таких уродов не значилось. Они гаркали что-то хриплое на чужом, лающем языке, смеялись, пинали моих собратьев, швыряли в них кости. Те покорно жрали, чавкая.

Мне тоже кинули кость — обглоданную, но с остатками сырого мяса. Желудок сжался от голода, и это было самым страшным: я хотел это съесть. Меня, Рустама, который два года назад выписывал штраф мясокомбинату за нарушение условий хранения, теперь мутило и одновременно тянуло к протухшей падали. Я отшвырнул кость, замотал башкой. Тварь с плёткой уставилась на меня, прищурилась, прошипела что-то угрожающее и замахнулась. Мне пришлось нагнуться и поднять эту дрянь. Я смотрел на неё, стиснув челюсть, и твёрдо решил: жрать не буду. Но страх уже поселился внутри.

Меня, бывшего инспектора Роспотребнадзора, человека, который боролся с антисанитарией, теперь запихали в тело ходячего рассадника заразы. Я горько усмехнулся про себя: судьба та ещё шутница.

Днём я узнал ещё одну страшную правду. Нас гнали по ущелью, подгоняя плётками, когда первый луч солнца пробился сквозь расщелину. Тот великан, что шёл впереди, попал под свет. Я думал, мне показалось: его кожа пошла серыми разводами, затвердела, стала каменной. Он замер на полушаге, обратившись в уродливую статую, и грохнулся бы, если бы толпа не толкнула его дальше. Мороз продрал по моей бугристой шкуре. Я вспомнил детские страшилки из аула, где бабушка рассказывала про нечисть, которая каменеет при свете. Никогда не думал, что сам окажусь такой тварью.

Я украдкой проверил на следующем рассвете: высунул кончик мизинца в серый утренний свет. Палец онемел мгновенно, кожа засерела, стала грубой. Я едва успел отдёрнуть. С тех пор солнце стало моим главным врагом — хуже, чем просроченная рыба в столовой. Я прятался днём в самых глубоких тенях, зарывался в кучи тряпья, дрожал от мысли, что тонкий луч найдёт щель и обратит меня в камень.

Но быстро выяснилась странность: луна, заливавшая ночные склоны серебром, меня не каменила. Я-то, как инспектор, привык к тому, что лунный свет — это просто отражённый солнечный, значит, и спектр должен быть похож. Однако шкура молчала. «Значит, не в физике дело, — подумал я, — а в каком-то злом колдовстве, которое действует только на прямой солнечный луч». От этого открытия стало и легче, и гаже: легче — потому что лунные ночи безопасны, гаже — потому что в колдовство я не верил даже после смерти, но шкура-то моя верила.

Но страшнее всего была мысль о доме. О том, что я больше никогда не пройду по проспекту Мира, не позвоню маме на Станиславского, не посижу с коллегами после работы в кабинете, обсуждая план проверок. Что мой стол, мои акты, мои папки — всё осталось там, а я застрял здесь, в этом кошмаре. Я понял, что должен бежать. Должен уйти на запад — туда, где горизонт по ночам чист, не затянут багровым заревом, похожим на зарево над горящим заводом. Может, там есть нормальная жизнь. Может, есть люди. Я дождусь ночи и уйду.

Я сбежал той же ночью.

Не сразу — сначала притворялся спящим, слушал, как мелкие уроды пьют своё пойло. Они нажрались какой-то кислой бурды из кожаных бурдюков. Запах стоял — смесь прокисшего зерна, крови и, кажется, склизкой болотной воды, настоянной на гнилых кореньях. У меня от одного этого амбре заворочался желудок, но я заставил себя лежать неподвижно, дышать медленно, даже всхрапывать для убедительности.

Твари вырубались быстро — сначала тот, что с плёткой, потом двое его прихлебателей, потом развалился на камнях тощий надсмотрщик с копьём. Я ждал. Ждал, пока их храп не стал ровным, а ноздри перестали подёргиваться в чутком полусне. В моей прошлой жизни, когда я ходил с внезапными проверками на копчёный цех под покровом ночи, я научился одному: пьяный сторож — не сторож. А здесь эти уроды были вдобавок сытые, а сытой твари, будь то человек или нелюдь, спится сладко.

Я начал медленно, очень медленно подниматься. Внутри, в грудной клетке, ухало так, что я боялся — этот звук разбудит мёртвых. Но каменная плоть заглушала всё. Я перекатился на бок, опёрся на локоть, замер. Тварь с плёткой что-то пробормотала во сне, перевернулась — и затихла.

Первый этап занял пять минут. Я встал на четвереньки — так меня было меньше видно в темноте. Прополз между двумя тушами, перешагнул через чьи-то ноги, обмотанные грязными тряпками. В нос ударило такой вонью немытого тела, что я зажмурился. В голове пульсировала одна мысль: «Рустам, ты прошёл мясокомбинат "Дружба", где в убойном цехе не мыли полы три месяца. Это просто твари. Просто запах. Ты можешь.»

Выход из пещеры был завален костями и каким-то хламом. У самой щели дремал мелкий урод — часовой. Не тот, что с копьём — этот был безоружен, только дубина валялась рядом, и он привалился к ней спиной. Он спал, приоткрыв пасть с жёлтыми клыками, и в свете ущербной луны его зелёная кожа казалась сизой.

Я понял: если разбужу — не уйти. Если убью — шум. Эти твари чуткие даже во сне, а этот лежал лицом ко мне.

Я двигался в ритме его дыхания. Вдох — полшага. Выдох — замирание. Техника «тихого шага» из армейской разведки, приспособленная к трёхсоткилограммовой туше. Два года в разведроте под Оренбургом — такое не забывается, даже если тебя засунули в тело чудовища.

Мои тумбы-ноги, которые обычно гремели, как тракторные гусеницы, сейчас ставились на мягкую подушечку пятки, потом перекатывались на внешний край ступни.

Три метра до выхода. Два. Один.

Мелкий урод всхрапнул, и я замер. Его рука шлёпнула по земле — в сантиметре от моей ступни. Я не дышал. Внутри всё сжалось, я чувствовал, как бешено колотится сердце — вернее, тот огромный, медленный кулак мышц, что заменил мне сердце. Минута. Две.

Тварь затихла, перевернулась на другой бок. Я шагнул в последний раз — и оказался снаружи, в холодном влажном воздухе, который пах не пещерой, а свободой и смертью одновременно.

Я не побежал. Побег — это шум. Я пошёл быстрым, но бесшумным шагом, уходя вниз по склону, прячась за камнями и чахлыми кустами. Только когда пещера скрылась из виду, а в ушах затихли отголоски чужого храпа, я позволил себе выдохнуть — полной грудью, тем самым низким утробным рыком, который вырывался у похожих на меня чудовищ от напряжения. Луна светила мне в спину, и моя тень, огромная, когтистая, бежала впереди, ломаясь о валуны.

Я остановился у ручья. Чистого, быстрого, с каменистым дном. Наклонился — и только тогда увидел своё отражение. Даже в мутной воде оно было страшным: бугристая голова, скошенный лоб, торчащие клыки. Я долго смотрел на этого монстра, а потом отвернулся и начал пить. Холодная вода обожгла горло, но это было лучшее, что я пробовал в своей новой жизни.

Потом я посмотрел на свои руки. Грязные, в наростах, под ногтями — чёрная, вязкая субстанция, похожая на смесь запёкшейся сукровицы и пещерной плесени. Если бы я сейчас зашёл в любую столовую Орска, меня выгнали бы поганой метлой. Но хуже всего был не внешний вид, а ощущение. Я был покрыт коркой чужой, тюремной грязи, и это чувствовалось как предательство самого себя.

Я сел на камень, зачерпнул горсть мокрой глины с берега — жирной, скользкой, тёмно-серой, как пластилин. Растёр между ладонями, добавил золы из старого кострища и песка. Получилась мылкая кашица. Пучок жёсткой осоки, сорванной тут же, стал мочалкой. И я принялся тереть себя — ожесточённо, до скрипа, как отмывают не просто тело, а стыд и страх.

Глина с песком скребла, но приятно, снимая верхний слой грязи вместе с отмершей кожей. Я тёр лицо, чувствуя, как скулы и надбровья освобождаются от сального панциря. Тёр шею, плечи, грудь — везде, куда мог дотянуться. Ручей вокруг меня быстро потемнел, взвесь поплыла вниз по течению. Осока ломалась, я рвал новую, снова макал в глину, снова тёр. И вдруг поймал себя на том, что шепчу: «Чистота — половина веры». Бабушкины слова.

Когда основная грязь сошла, я окунул голову прямо в ручей и долго тряс ею под ледяным потоком, промывая жёсткие, спутанные волосы. Вода затекала в уши, в нос, но я терпел. Холод только бодрил — каменная шкура, похоже, вообще не мёрзла по-настоящему, её до дрожи пробирало только солнце. Потом я сидел на камне, мокрый, но впервые за всё время ощущая своё тело почти чистым. От кожи шёл холодок, запах глины и речной свежести перебивал прежнюю вонь пещеры.

Это была моя первая победа. Маленькая. Личная. Но я запомнил её на всю оставшуюся — какую бы она ни была — жизнь.

До рассвета оставалось не так много времени, и я двинулся дальше, уже по-другому чувствуя себя — не грязной скотиной, а существом, пусть и чудовищным снаружи, но вернувшим себе каплю человеческого достоинства.

Первые дни после побега превратились в кошмарный марафон. Я брёл ночами, прятался днём в расселинах, оврагах, под корнями исполинских деревьев, присыпая себя грязью и ветками. Один раз не успел укрыться — на рассвете вышел из густого ельника, и лучик мазнул по плечу. Кожа мгновенно закаменела. Я рванул обратно со скоростью, какой сам от себя не ожидал, снёс молодое дерево. Сидел потом, трясясь, ощупывал онемевшее место. Обошлось. Но страх остался со мной навсегда.

Я шёл на северо-запад. Точнее, на север — туда, где по ночам горизонт был чист, не затянут багровым заревом, похожим на зарево над горящим заводом. Там, за хребтами, лежали земли, о которых я ничего не знал, но чутьё подсказывало: это шанс. Местность менялась: каменистые осыпи сменились пологими холмами, поросшими чахлым кустарником и низкорослой сосной. Потом пошли туманы. Густые, белёсые, они выползали из низин и лежали до полудня, скрывая землю.

Я спустился в долину, где река — неширокая, но быстрая и говорливая — разливалась на десятки проток среди кочек и островков. Воздух изменился: к привычной гари примешался новый запах — сладковатый, гнилостный, какой бывает на старых свалках органических отходов в жаркий день. Деревья, что попадались по берегам, стояли мёртвые, с голыми, скрученными ветвями. Это была пойма Энтовой Купели, но тогда я не знал её имени. Чутьё инспектора, годами отточенное на выявлении неблагополучных объектов, буквально вопило: это место — очаг заражения. Биологическая опасность. Всё, чему меня учили, требовало надеть защитный костюм и вызвать санитарную бригаду. Но ни костюма, ни бригады у меня не было. Был только я, моя дубина и моя новая каменная шкура.

А потом я увидел их. Впереди, над трясиной, мерцали огни. Маленькие, зеленовато-белые, они колыхались, плыли в воздухе, маня к себе. У меня перехватило дыхание. Детство в ауле, бабушкины рассказы о болотных огнях, которые заводят путников в топь... Но это были не сказки. Это было передо мной.

Я замер на краю большой заводи. Вода здесь была чёрная, маслянистая, и в ней... В ней лежали тела. Сотни лиц смотрели на меня из глубины. Я никогда не видел таких существ — ни в одной энциклопедии, ни в одном учебнике не найти. Первыми бросились в глаза лица — прекрасные, высоколобые, с острыми чертами. Кожа бледная, волосы длинные, струящиеся в воде, точно водоросли. Они походили на людей, но были слишком... совершенны. Будто художник нарисовал идеального человека, а потом вдохнул в рисунок жизнь. Рядом лежали другие — обычные люди в ржавых доспехах, с бородами, с рублеными шрамами на щеках. А чуть дальше — совсем иные: приплюснутые морды с выступающими клыками, тяжёлые надбровья, короткие кривые ноги. Точь-в-точь те твари, что гнали меня в пещерах. И поодаль — ещё: гигантские волчьи туши в ошейниках, останки лошадей с сёдлами, обломки щитов и знамён. Это было поле боя, и река за долгие месяцы стащила павших в эту низину, превратив её в жуткий погост под открытым небом.

Огни приблизились. Теперь я различал: это были не просто огни, а как будто... сгустки света, внутри которых что-то теплилось. Они не жгли, но от них веяло холодом. Холодом и тоской. Я почувствовал, как что-то тянет меня — не за руку, а прямо за мысли, за душу. Иди к нам. Смотри на нас. Оставайся с нами. Голоса не было, но слова звучали в голове отчётливо, как будто кто-то нашёптывал в ухо.

— Я не с вами, — прохрипел я. — Я живой... пока живой.

Я попятился. Шаг, другой. Нога провалилась по колено в жидкую грязь, и меня дёрнуло холодом. Я рванулся, вытащил ногу — одна из обмоток соскользнула и осталась в трясине. Но мне было плевать. Я отступал, сжимая дубину, и огни медленно, нехотя отстали. Только лица продолжали смотреть — безмолвно, бездвижно, бесконечно.

Хорошо, сказал я себе, когда страх немного отступил. Я не могу обойти болота. Не знаю дороги. Значит, придётся идти через них. Но как? И тут сработала профессиональная привычка: всякая проблема решается составлением плана.

На рассвете, сидя под корявым деревом на краю болот и обматывая босую ногу тряпьём, я составил этот план. Первое: защита ног. Трясина — это не просто вода и грязь. В ней могут быть ядовитые вещества, трупные токсины, продукты разложения. Я не знал, действуют ли они на монстра, но проверять не собирался. Я надрал коры с дерева, связал полосами ткани и соорудил подобие высоких обмоток для ног (сам про себя я, конечно, называл их бахилами — привет Роспотребнадзору). Второе: защита дыхания. Надышаться болотным газом — значит, потерять голову или задохнуться. Я разорвал остатки мешковины, сложил в несколько слоёв, смочил в бочажке с относительно прозрачной водой, который приметил у края трясины, и обвязал вокруг носа и рта. Получилась импровизированная марлевая повязка. Третье: опора. Я срезал длинный шест, упёр его конец в расщелину валуна и несколькими ударами дубины расщепил наискось — получился грубый, но острый щуп. Им я буду проверять почву перед каждым шагом.

Снаряжённый таким образом, я двинулся в болота на следующую ночь. Выглядел я, наверное, как оживший кошмар: огромный монстр в противогазной повязке, с шестом в одной руке и дубиной в другой, шагающий по колено в трясине. Но мне было не до смеха.

Идти оказалось тяжелее, чем я думал. Щуп постоянно проваливался в бездонную грязь, и мне приходилось нащупывать обходные пути. Несколько раз я чудом не ушёл в топь — спасала только моя огромная сила: я успевал ухватиться за корягу или поваленное дерево и вытянуть себя. Огни возвращались каждую ночь и кружили рядом, заглядывая в лицо. Один раз пламя метнулось особенно близко, и я увидел в нём лицо — одно из тех, прекрасных, с острыми ушами. Эльфийское? Теперь я почти не сомневался. Оно смотрело сквозь меня, и холод сковал сердце. Я выставил шест, как копьё, и огонь отпрянул.

На третий день (вернее, третью ночь — дни я пережидал, вжимаясь в относительно сухие кочки) я наткнулся на труп. Не древний, а свежий — одно из тех существ, которых я мысленно уже называл «орками». Разведчик, судя по снаряжению. Он лежал лицом в грязь, и его уже начало засасывать. Рядом валялся заплечный мешок. Я, преодолевая брезгливость, обыскал его. Сухой паёк — что-то вроде твёрдых лепёшек, есть не стал, но выбросил. Кремень и кресало — вот это ценность. Я забрал. И ещё кожаную полоску с грубыми зарубками и значками — не то карта, не то памятка разведчика, где было отмечено направление по цепочке примет: скала-череп-дерево. Язык был чужой, оркский, но смысл угадывался: тропа шла по краю болот, вдоль подножия гор. Значит, маршрут здесь был. Использовали твари.

Я двинулся в указанном направлении. Вскоре действительно обнаружилась тропа — вернее, цепочка относительно твёрдых мест, по которым можно было пройти. Орки, или как их там называли в том фильме, пользовались этим маршрутом, и, значит, он выведет меня. Мысль о том, что я иду по следам врага, не радовала, но выбора не было.

Через пять ночей, когда я уже почти отчаялся, болота начали отступать. Земля стала твёрже, вода чище, появились живые деревья. Я вышел к быстрому ручью, впадающему в широкую реку, и, не помня себя от радости, упал на колени и пил — долго, жадно. А потом долго мылся, смывая с себя болотную вонь и грязь. Это было почти счастье.

Оглянувшись на восток, я увидел только серую дымку. Мёртвые болота остались позади, и в памяти они уже казались страшным сном. Но я знал, что сон этот — явь. И лица мёртвых я не забуду никогда. А ещё я знал другое: та фантастика из кинотеатра, похоже, вовсе не была фантастикой. И если здесь есть эльфы и орки, то... что ещё из того фильма может оказаться правдой, жаль что я не запомнил ни персонажей ни сюжет, почти весь фильм продремав в кресле.

С новыми силами, с кремнем в кармане и картой за пазухой, я двинулся дальше. Впереди, я чувствовал, должна быть река — большая, настоящая река. И, может быть, люди. Настоящие люди, а не ожившие картинки из забытого кино.

Я шёл на северо-запад вдоль восточного берега большой реки, ночуя в оврагах и под корнями, питаясь рыбой и изредка — найденными съедобными кореньями. Мытьё в каждом встреченном ручье стало ритуалом, почти молитвой. Глина была моим мылом, трава — мочалкой. Это помогало чувствовать себя человеком.

На пятые или шестые сутки после болот река начала забирать к западу, а я, стараясь не терять её из виду, пересёк каменистые холмы и вышел к широкой равнине. За ней, впереди, угадывалась ещё одна река — Энтова Купель, как я потом узнал. Я перешёл её вброд там, где течение было спокойным, и оказался на земле, покрытой сочной травой. Степь. Настоящая степь, почти как дома. И впервые за всё время я увидел его — золотой свет. Не резкий, не обжигающий, как солнце, а мягкий, тёплый, словно от тысяч свечей или от большого города. Он разливался далеко впереди. Я поднял свою уродливую ладонь и сжал рукоять дубины. Пусть снаружи я чудовище. Но внутри — Рустам из Орска. Инспектор, который прошёл через Мёртвые болота и не сошёл с ума. Человек, умеющий находить выход из безнадёжных ситуаций. Я доберусь туда. И будь что будет.

Золотой свет, который я видел с холмов, не был ни пожаром, ни колдовским сиянием. Когда я спустился на равнину и прополз, прячась за холмами, до первых костров, мне открылась картина, от которой перехватило горло. Огромное море травы колыхалось под ветром, и в нём, точно острова, горели сотни костров — одни маленькие, семейные, другие большие, вокруг которых толпились люди. Пахло дымом, лошадиным потом и чем-то кисловатым, вроде кваса или кумыса. Это был целый кочевой город, развернувшийся посреди степи, с шатрами, повозками и табунами, уходящими за горизонт.

Я лёг в ложбину и долго смотрел. Люди здесь были рослые, светловолосые, бородатые, одетые в меха и грубую шерсть. Они двигались свободно, много смеялись, звенели оружием. Всадники гарцевали между костров, и даже в ночи я слышал дробный перестук копыт. Это не походило на тех уродов, что гнали меня в пещерах, и не напоминало угрюмых следопытов с луками. Это был народ — живой, полный сил, и я, огромный серый монстр с дубиной, выглядел среди них как медведь в посудной лавке. Надо было решаться: либо обойти стойбище стороной и брести дальше в неизвестность, либо попытаться вступить в контакт. Инспектор Рустам никогда не боялся входить в чужие заведения с проверкой. Только сейчас вместо служебной формы у меня была каменная кожа, а вместо служебного удостоверения — дубина.

Дозорные заметили меня прежде, чем я заметил их. Ветер дул в их сторону, и кони почуяли чужой запах. Я только поднялся из оврага, как десяток всадников вылетел из темноты, окружая меня полукругом. Копыта грохотали, факелы шипели, в воздухе мелькали наконечники копий. Огромный бородач в меховом плаще, на сером в яблоках коне, гаркнул что-то зычное, и остальные замерли в пяти шагах. Я видел, как белеют их лица, как напрягаются руки, сжимающие поводья. Ещё бы: перед ними стоял монстр ростом в три с половиной метра, косая сажень в плечах, с дубиной, похожей на телеграфный столб.

Я медленно, очень медленно опустил дубину наземь и выпрямился, показывая пустые ладони. Получилось не очень: ладони у меня теперь были размером с лопату, и каждая могла бы сойти за оружие. Всадник на сером коне что-то резко сказал, и я уловил ритм языка — гортанный, с протяжными гласными, отдалённо напоминавший речь моих преследователей, но мягче. Я напряг свой новый мозг, пытаясь подобрать слова. Странное это было чувство: я не столько понимал слова, сколько угадывал образы, которые они несли, — будто мысль сама находила во мне отклик.

— Рустам, — прохрипел я, стараясь не рычать. — Друг. Не враг.

Язык мой был беден — едва два десятка слов, схваченных за дни плена из брани и окриков орков-надсмотрщиков; но, на счастье, говор эорлингов оказался тому наречию близким, будто ветви одного корня, а новое чутьё помогало угадывать смысл по интонации и образам, как зверь угадывает погоду по запаху ветра.

Всадники переглянулись. Конь под бородачом всхрапнул, прядая ушами, но всадник удержал его. Он что-то спросил, тыча копьём в мою сторону. Я снова повторил:

— Рустам. Человек... был. Умер. Стал... это. — я обвёл себя лапищей. — Не убивать. Мыться. Рыба ловить. Иду... на запад.

Они явно не поняли и половины, но то, что монстр говорит, произвело впечатление. Бородач сплюнул, произнёс короткое слово, и двое всадников спешились, вытаскивая верёвки. Я не сопротивлялся, когда мне связывали руки за спиной — верёвка была толстой, но я чувствовал, что мог бы разорвать её одним движением. Однако я не хотел крови. Вместо этого я покорно позволил вести себя к лагерю, шагая медленно, чтобы не пугать лошадей. За мной бежали мальчишки, крича что-то восторженное, женщины выглядывали из шатров, и их лица искажал страх пополам с изумлением. Я чувствовал себя экспонатом в кунсткамере, но идти приходилось.

Меня привязали к огромной телеге у края лагеря. Верёвки были намотаны в несколько слоёв, но я всё равно ощущал, как играют мускулы под серой кожей. На ночь меня оставили под охраной двух молодых воинов, которые сидели поодаль и тихо переговаривались, бросая на меня косые взгляды. Я сидел, привалившись спиной к колесу, и смотрел на звёзды. Те же чужие созвездия, никакой Медведицы. Но Большая Медведица мне сейчас и не нужна была — я думал о том, что впервые за всё время нахожусь среди людей, которые не воняют гнилью и не тычут плётками. У них, конечно, антисанитария на марше: туши лошадей разделывают прямо на земле, воду берут из мутного ручья, о мытье рук перед едой, похоже, не слышали. Инспектор внутри меня скрипел зубами, но инспектор понимал: сейчас главное — выжить и расположить к себе.