Роды. Partus

Обливание

«Потерпите, потерпите ещё немного», – сквозь зубы повторяла Мира, обращаясь к нагруженным продуктами пакетам, которые она несла.

В последний рабочий день года было слякотно, на дорогах собирались пробки.

«Я же обещала себе, что больше не буду много покупать. Но эти отпускные! Ждала их каждый день, а получила как раз сегодня, в такую погоду!» – продолжала свой монолог Мира, неся большой, туго набитый полиэтиленовый пакет – того и гляди лопнет.

Другой рукой она придерживала второй пакет, внутри которого виднелись рулоны туалетной бумаги нежно-розового цвета.

«Может, подхватить пакет снизу?» – подумала Мира, чувствуя, как полиэтилен предательски выскальзывает у неё из-под пальцев. «Это мне в наказание, потому что я пожадничала и не купила те жёлтые пакеты, которые покрепче. Да вот ещё, платить этим мошенникам! Я не позволю им обдирать меня на каждом шагу!» – сказала она, удерживая пакет обеими руками.

Маленькая элегантная сумка из чёрной кожи соскользнула с её плеча и ударилась о пакет. Из неё вылетела неумело запакованная коробка со шприцами для палаты номер 39 и упала прямо в лужу на тротуаре. Дождь, как назло, усилился.

Мира наклонилась, чтобы поднять сумку, решив бросить коробку. Пакет словно этого и ждал и сразу лопнул. По тротуару и улице разлетелись лимоны. Мимо, словно реактивный самолет, пролетел спортивный автомобиль, облив водой из лужи стоящую на тротуаре Миру с головы до пят.

Вода стекала по её лицу, а завитые накануне локоны стали похожи на мочалку. Мира заплатила пятьсот динаров за эту «водяную» укладку, сделанную в преддверии новогодней ночи. Её светлые волосы пахли дождём и краской для волос.

«Сволочи!» – крикнула она вслед автомобилю. «Это из-за вас у нас все разваливается, папенькины сынки! Когда-нибудь вы за это заплатите!»

Мира посмотрела в витрину, рядом с которой она остановилась. Вид у неё был смешной. В отражении стекла она встретилась глазами с насмешливым и дружелюбным взглядом усатого мужчины, стоящего прямо за ней. Он, наверное, всё видел и слышал, подумала Мира, покраснев.

Высокий мужчина с усами стоял рядом, словно заслоняя её от улицы. В руках он держал несколько собранных лимонов.

– Это ваше! – дружелюбно сказал мужчина и помог ей придержать остатки пакета, в который Мира пыталась сложить испачканные вещи, поднятые с тротуара.

Мира молча кивнула. Она была настолько удивлена, что даже рта не раскрыла, чтобы его поблагодарить. Мира чувствовала не столько стыд, сколько растерянность. Она вспомнила, что постоянно видела этого мужчину, когда с ней что-нибудь происходило. Прошлой зимой Мира поскользнулась и упала, и тот же мужчина подошёл к ней и подал ей руку. Когда в подъезде её дома кого-то ограбили, он и тогда был там. Может быть, он полицейский?

Мира спокойно, с достоинством отвернулась от усатого, не проронив ни слова, по-женски проворно собрала грязные вещи в мокрый пакет и не спеша пошла к пешеходному переходу. Старомодный каблук на её сапожках, которые она носила ещё со времен училища, отклеился от намокшей кожаной подошвы и начал хлюпать. Но Мира, не задерживаясь, почти насмешливо пошла дальше.

Сквозь запотевшие стекла автобуса пассажиры с удивлением смотрели на женщину, стоящую у светофора.

«Словно медведя увидели!» – с облегчением подумала Мира и начала неестественно медленно переходить улицу.

«Я – укротительница дождя», – подумала Мира упрямо. – «Э-то смеш-но!» – декламировала она в ритме шагов.

Автобус бешено рванул на зелёный свет, всколыхнув огромную лужу.

Мира беспечно улыбнулась. Как же человек зависим от всех этих атмосферных явлений! А всё потому, что он отдалился от природы!

«Дождь – совершенно естественное явление. Хотя, по правде говоря, сейчас должен идти снег. А ведь сказали, что сегодня выпадет снег».

Мира вскинула голову движением, которое выдавало в ней бывшую красавицу.

«И совсем не страшно промокнуть и быть мокрой и грязной, это даже весело. Это лучшее из того, что произошло со мной сегодня».

Она не смогла бы расслабиться и выйти из стресса другим способом. «Будь беспечной, расслабься, иди домой, приготовь кофе». Решения следовали одно за другим.

«Порвался пакет, машина облила водой из лужи – какая ерунда! Как будто это смертельно! Та машина вообще могла меня сбить!»

Ей не было холодно: «Ничего страшного!»

«Даже если на меня выльют бочку воды, мне всё равно!» – повторяла Мира, направляясь к своему дому.

У входа в подъезд она столкнулась с соседом. Он придержал дверь, чтобы дать Мире пройти, но намеренно встал так, чтобы задеть её грудью. Искра с сигареты, которую сосед держал во рту, упала на его клетчатое пальто.

– Кто же это вас так облил, соседушка? – попытался пошутить сосед, отгоняя в сторону дым, а вместе с ним и свой затхлый запах. – Наверное, надо вас обсушить и обогреть. А то я смотрю, это некому сделать, – продолжил он.

Мира повернулась к соседу и поняла, что хорошее настроение, завладевшее ею после того, как автомобиль окатил её водой из лужи, быстро улетучивалось. Она резко, с нажимом, спросила:

– А что делает твоя жена? Бьет баклуши?

– Мадам, не надо сразу злиться, я просто спросил, – сказал сосед насмешливо. – Вам ведь тяжело без мужского плеча.

Мира посмотрела на него.

– Слушай ты, кобель! Вот что я тебе скажу – иди ублажай себя сам! – взъярилась она. – Это нетрудно, ты только наклонись пониже.

Мира подумала, что когда-нибудь она действительно ударит соседа ногой в пах. Она хотела сделать это с того самого дня, когда сосед начал рассказывать всем соседям по подъезду и во дворе, как он устанавливал Мире телефон. Он усмехался и рассуждал, какими страстными могут быть женщины, у которых давно никого не было.

Миру охватила слабость. Она ощутила брезгливость и дурноту. И какой-то сладковатый запах, будивший воспоминания об унижении. И усталость.

Мрачный коридор погасил её порыв, навеянный дождем. Мира вошла в холодную квартиру.

«Да я уже привыкла к дуракам», – мелькнула у неё мысль.

Мира разложила на столе мокрые покупки. Бумажные тарелки с клоунами и салфетки не намокли. Ей казалось, что эти клоуны развеселят пациенток из палаты номер 39. В другом пакете было раскрошенное печенье. Сыр и колбаса уцелели. Мира хотела испечь пирог с луком-пореем и тмином и подогреть его на больничной кухне. Но сейчас она подумала, что вряд ли успеет это сделать.

«Не знаю, как женщины всё это выдерживают», – подумала Мира, думая о своей работе. Она была главной медсестрой гинекологическо-акушерской клиники.

«Если бы я была замужем, мне пришлось бы и за мужем ухаживать. Что тогда?!» – подумала Мира и решила, что ей неплохо и одной, без лишних обязанностей. «А если бы у меня был кто-нибудь? Пришлось бы ходить по салонам, делать макияж, педикюр, эпиляцию… Ещё и на свидания ходить. А сколько всё это стоит! Я и так ничего не успеваю». Мира остановилась, а затем резко повернулась в сторону балкона: – «Да пропади оно пропадом!» Она побежала туда, чтобы внести одеяло, которое в то утро оставила проветриваться под ярким солнцем. Подскочив на балконе, Мира поскользнулась и упала.

Она в отчаянии ударила кулаком о балконные ограждения и засмеялась над собой.

Мира вернулась в комнату, неся тяжёлое намокшее одеяло, неуклюже опустила его на пол и села на ковер.

Она пыталась взглянуть на ситуацию со стороны и не воспринимать ее всерьёз. Обычно это помогало. Надо взглянуть на ситуацию с позитивной точки зрения! Ведь столько людей в данный момент голодают и не имеют крыши над головой…

«Мы ощущаем себя маленькими и ничтожными по сравнению с Космосом. Наши проблемы кажутся смешными. Мы вновь достигаем равновесия. На самом деле это очень просто!

Когда-нибудь всё это пройдёт, просто я очень устала» – подумала Мира.

Не помогло. Сегодня Мира не могла сконцентрироваться, чтобы нейтрализовать события и достичь гармонии, как её учили на занятиях йогой.

Глубокий вдох.

Мира обняла себя за плечи и притихла, закрыв глаза и пытаясь убежать от всего. Она тосковала по надёжному прибежищу, по утешению, недоступному для большинства людей. Вспомнила о своей больной матери, которая когда-то лежала на кровати на кухне с выходящим во двор окном.

Окно было украшено кружевным подзором, который мать связала своими руками. Оно всегда было открыто и выходило во двор, который они делили с тремя соседними домишками. Все соседи могли подойти к окну, заглянуть в комнату, или же сидели на скамейке рядом со старой шелковицей, откуда доносился аромат послеобеденного кофе.

«Кофе!» – кричала тётя Анка, и все собирались за столом, в тени шелковицы, словно под стенами городской крепости, у земляного обрыва Бежании1.

Они жили в маленьких домиках рядом с Тошиным Бунаром2 спокойно, по-провинциальному. В мире, в котором все уважали и заботились друг о друге.

Рядом со школой дети играли в мяч на мостовой, по которой не проезжали машины.

Детство Миры закончилось неожиданно, когда погиб её отец.

Мира как раз была на выпускном вечере, когда сообщили, что на заводе случился пожар и есть жертвы.

После этого всё стало происходить очень быстро.

На похоронах Мира чувствовала себя торжественно. Она не плакала. Отец был офицером запаса, поэтому на похоронах играла военная музыка, под которую провожают генералов. Потом солдаты дали торжественный залп из ружей. Прогремели выстрелы. Стоя над могилой, серьёзные люди в военной форме вспоминали её отца добрым словом. Мира гордилась отцом и всё время думала о том, что бы он сказал, если бы узнал, что его ожидает такой конец. Мире казалось, что она ничего не знала из того, что другие люди говорили о её отце. Для неё он был просто папой. Солдаты опустили гроб в яму. Мира и мать держались друг за друга. Воцарилась тишина, которую прерывали лишь воробьи, шумно ссорясь в кустах и нарушая торжественность похорон.

Вот и сейчас птицы вернули Миру в реальность. Они пронеслись над городом в низком полёте, изредка вскрикивая. Над окном собиралось свинцовое облако надвигающегося холода.

«Чёрные стаи сменились белыми», – подумала Мира. Ей нравилось вести себя как в кино и разговаривать вслух, когда она нервничала. И если слова звучали глупо и банально, она тут же смеялась и подтрунивала над собой, словно беседовала с лучшей подругой или наивной младшей сестрой. «Да кому какое дело до их цвета, пусть себе летят».

Сегодня, накануне Нового года, этот слякотный день не дал ей ни одного шанса убежать от грусти.

В проветренной квартире стало очень холодно. Миру охватил озноб, и она накинула одеяло на худые плечи.

Именно тогда всё это и началось. В мыслях она вернулась к умирающей матери, вспомнив её сморщенное серое лицо. Мать когда-то была крупной женщиной, работала счетоводом в только что открывшемся «Меркаторе»3 и очень гордилась этим. До тех пор, пока ей не сообщили о гибели мужа.

В том же месяце они получили результаты обязательной рентгенографии, которую тогда делали в смешных маленьких автобусах, припаркованных возле тротуара.

Не верилось, что те мини-автобусы могли решить чью-то судьбу. Мира всегда думала, что такой диагноз могут поставить только в больших больницах с бетонными стенами, где доктор вызывает тебя и говорит: «Мы должны вам кое-что сказать. Речь идёт о вашей матери. Она ничего не знает, но вы должны знать. Вам придётся подписать эти бумаги, хоть вы и несовершеннолетняя. Вы единственный член её семьи, больше у неё никого нет. Ваша мать умирает от неизлечимой болезни». Хуже всего, что Мира это подписала. Мать «разрезали и зашили», после чего выписали из больницы под присмотр ребёнка, едва созревшей пятнадцатилетней дочери. Наверное, именно поэтому Мира поступила в медицинское училище.

– Будешь жить для других, дочка, – сказала ей мать. Она говорила о девушке, которая смотрит смерти в глаза и остаётся в этом мире совершенно одна. Мать не могла проронить ни слезинки, скрывая от дочери сильные боли, и только вздыхала, лёжа в комнате. Дочь слышала её плач в своём сердце, словно надвигающийся страх, который не давал ей ни сна, ни покоя.

Мира не спала ночами, вскакивая от каждого шороха и прижимая мать к себе. От раны на груди матери неприятно пахло, но дочь не обращала на это внимания, судорожно обнимая мать и молясь, чтобы боль отступила. Иногда Мира ненадолго засыпала, лежа одна в темноте, с открытыми глазами, застывшими и неподвижными.

Оконные стекла сияли, словно насмехаясь над ними. Фонтанчик, в котором во время летней духоты плескались дети, теперь стоял спокойно и терпеливо, словно поджидая кого-то. Мира прислушивалась, предчувствуя приход незнакомца в чёрном одеянии, который напьётся над холодным камнем и унесёт с собой то, что ему принадлежит.

В конце лета, когда затих плеск дворового фонтанчика, Мира неожиданно повзрослела. Это время стало для неё моментом встречи со смертью самого близкого ей человека на Земле.

Мира встречалась со смертью ночью. Смерть приходила в облике большого чёрного мотылька, который нападал тихо и незаметно. Он опускался ей на лицо, расправлял большие крылья и приникал к коже, пытаясь протиснуться, пройти сквозь кожу и добраться до души, чтобы задушить её, утопить в клейкой смоле.

Перед рассветом мотылек улетал, распадаясь на чёрные лепестки.

Днём Мира вытесняла страх постоянной заботой о матери и работой по дому.

Мира сбросила влажное одеяло и придвинулась к окну, чтобы увидеть небо. Птицы появлялись над городом, словно грустные мысли, которые беспорядочно роятся в голове. Они летели размеренно и безучастно, ничего не зная о страданиях одной женщины.

«Вы спросите, знала ли я? Конечно, я все десять лет знала, что он не разведётся и не оставит семью. Знала, что он никогда не хотел ребёнка, которого я хотела ему родить. Когда он ушёл из больницы и получил повышение, то сменил и главную медсестру». Мира смиренно посмотрела на стаю птиц: «Да кому я всё это говорю! Вы же просто глупые птицы с птичьими мозгами». Мира посмотрелась в зеркало, висящее на стене, примеряя на себя роль страдалицы. В последние несколько месяцев по телевизору крутили один итальянский сериал, действие которого тоже происходило в больнице. В нём была роль, похожая на её собственную судьбу.

Это был всего лишь момент жалости к себе в той роли, которую Мира играла и репетировала, иногда полностью погружаясь в неё. Каждый день с ней происходила какая-нибудь несправедливость. Когда Мира разрешала себе пожаловаться и поплакать над своей судьбой, она словно смотрела новую серию. «Всё под контролем», – думала она, пила кофе, выкуривала сигарету, и, засучив рукава, начинала всё сначала. Люди ошибаются, когда говорят, что телевизионные сериалы – чепуха. «Чепуха?! Да в моей жизни происходит то же самое, что и в этих сериалах. И не только в моей». Мира вспомнила о своей подруге, к которой недавно вернулся её парень и признал ребёнка своим, хотя вначале сомневался. А теперь они уже ждут второго.

«Было бы легче, если бы погода была хорошая», – подумала Мира, наблюдая в окно за окончанием холодного декабрьского дня. И в мыслях снова вернулась к матери и ее словам: «Ты будешь жить для других».

Мира боролась за каждого больного, словно одержимая. Полностью отдавала себя дружбе. С мужчинами, которых она выбирала, Мира вела себя так, будто боролась не на жизнь, а на смерть.

«Это не засчитывается в стаж!» – перебирала воспоминания Мира. Её первый парень был врачом-интерном. Мира обстирывала его и гладила ему вещи, записывала его на экзамены и готовила обеды, пока он готовился к сдаче квалификационного экзамена. А потом он неожиданно уехал из города. Второй не был врачом, жил неподалёку. Мира провожала и дожидалась его с дороги, как мужа. Он бросил её, женился на другой. Потом были длительные отношения с женатым мужчиной, врачом в её больнице. Они работали вместе, в одном отделении. Потом он ушёл. Сменил больницу, жену. Сменил и любовницу.

Мать умерла в погожий сентябрьский день, когда шелковица оделась в осенний наряд, а двор был освещён солнцем. В окно вплывал аромат сливового повидла, которое варили прямо во дворе, на дровах, в больших кастрюлях. Пахло углями и печёным болгарским перцем, по двору разносился кисловатый запах помидоров, кипящих в армейских котелках. Весь двор варился и кипел. Мама умерла после обеда, прямо перед тем, как пришло время пить кофе под шелковицей. Только кофе так и не успели подать. Никто не ожидал прихода смерти в такое время – обычно умирают ночью, а не в озарённый солнечным светом осенний день.

Мама просто уснула, почти спокойно и без боли. Мира услышала только глубокий вздох или зевок и спросила: «Что, мама?» И лишь потом, когда Мира подошла укрыть мать, она увидела, что та уже упокоилась.

Ей не осталось ничего, кроме воспоминаний. Вместе с мамой перестал существовать целый мир. Вскоре после её смерти их домишки снесли, а улицу перекопали.

Каждый год, в день смерти матери, Мира брала отпуск. Она шла на продуктовый рынок, покупала болгарский перец и помидоры, иногда сливы. Открывала балкон и целыми днями варила запасы на зиму и закручивала банки. Вся улица на Дорчоле4 начинала благоухать. Кому-то это не нравилось. «Воняет, как в пригороде», – говорили какие-то дамы. Мира купила у беженцев дровяную плиту и топила ее «Политикой»5. Это раздражало соседей. Запах горелых газет и печёного болгарского перца напоминал Мире о матери и Бежании.

Каждый год одно и то же, в то же время.

После этого Мира успокаивалась.

Ей показалось, что она вспомнила об этом потому, что у неё снизился уровень сахара в крови. Мира обрадовалась, что можно открыть новую банку сливового повидла. Может, приготовить пациенткам рулет с этим повидлом?

Мира съела целую банку повидла, как любая женщина «на нервах», продрогшая и мечтающая о любви.

«Зиму нельзя прогнать словами. А у меня в сердце зима». Поникшая Мира перебралась на кухню. Ей уже не было дела до своих пустых заявлений. Теперь Мира чувствовала себя жалкой. Ей не хватало теплых объятий, она словно отреклась от собственного тела. Мира подтянула колени к груди и обняла их руками. Маленькие тёплые груди заныли. «Для чего они?» – спросила она себя. Мире казалось, что она уже забыла о прикосновениях мужской кожи к своёму измождённому телу.

Она посмотрела на свои некрасиво выступающие косточки на стопах и подумала: «Да какая разница».

Подавленная, наедине с собой, вышедшая из роли.

«Если бы у меня был щенок! Но ему нужно время, внимание, любовь. Ради чего бы он сидел дома целыми днями? Только ради того, чтобы согреть мне ноги, когда я приду с работы уставшей?»

«Побыстрее бы прошел этот ужасный день!» – подумала Мира в тот вечер перед сном. Она закуталась в три одеяла, чтобы не чувствовать себя такой одинокой.

Завтра будет новый день и Новый год. В больнице будет много работы. Это было последнее, о чём подумала Мира прежде, чем заснуть.

В полумраке прохладной комнаты танцевали тени включённого телевизора с приглушенным звуком.

Мира заснула, не досмотрев до конца тридцать третью серию любимого сериала.

Признание

Когда Неманя был маленьким, всё было просто.

А весной он впервые спросил Дару:

– Кто мой папа?

Дара растерянно пробормотала:

– Я пока не могу тебе этого сказать.

– Не можешь? – вскрикнул сын и выбежал из комнаты, хлопнув дверью.

Так между ними началась война.

Годами Дара обманывала его. Говорила ему полуправду, не рассказывала всего. Сначала говорила, что папа живёт в Америке. Потом – что он не может приехать, потому что не служил в армии. Однажды Дара пыталась убедить Неманю, что его отца, возможно, уже нет в живых. Она говорила, что его отец заболел и она уже долгое время ничего о нём не слышала. Якобы он был в гуманитарной экспедиции в Африке, помогал детям, и там тяжело заболел. И с тех пор от него ни слуху, ни духу!

Когда Неманя был маленьким, выдумывать было легче. Пока Дара рассказывала ему такие истории, отец мог быть для него кем угодно, от принца до лётчика. Сын рос, и мать остановилась на полуправде, сказав, что его отец – врач, а о том, где он живёт, выражалась неопределенно. В действительности отец жил всего лишь в километре от своего сына.

Дара спокойно жила до недавнего времени, пока Неманя не начал задавать конкретные вопросы. Он стал злым, неуверенным в себе и растерянным. Дара боялась, что сын отдалится от неё.

Сложно было притворяться, будто бы всё в порядке. Каждое утро сын встречал Дару взглядом, полным презрения. Всматриваясь за обедом в его лицо, Дара читала в его глазах упрёк и даже отвращение.

– Ты можешь не чавкать во время еды? – прерывал он обед своим ворчанием. Неманя смотрел на её рот и пожелтевшие зубы, поэтому Дара и жевала еле-еле. – Почему ты не сходишь к зубному? – спросил Неманя вместо того, чтобы снова вспылить. Он думал о том, почему его мать выглядит неряшливой и не такой ухоженной, как другие женщины.

Из-за этого Даре кусок в горло не лез. Она прекращала есть. Дара вставала из-за стола и уходила на кухню будто бы для того, чтобы выпить воды, и там задыхалась от слёз и беспомощности.

Неманя часто провоцировал её своими грубыми ответами. Дара сдерживалась, как могла.

Ситуация ухудшилась, когда его обозвал школьный приятель, который, получив встрепку, сказал Немане: «Ты жалкий выродок!»

После этого Неманя начал открыто упрекать мать.

Ночью Дара просыпалась и прислушивалась, как Неманя ворочается во сне. Она следила за его сном и всегда знала, когда сын не спит. Дара ждала, пока Неманя заснет, почти не дыша, чтобы слышать каждый его вдох. Когда он успокаивался и начинал дышать равномерно, Дара уже не могла заснуть до самого рассвета.

Дара вспомнила, сколько раз она сама мысленно упрекала свою мать за её простоватость и неухоженность.

Какое заблуждение: верить в то, что ты будешь лучше своих родителей, и тебя не коснется осуждение собственного ребёнка!

Когда-то давно Дара стала презирать своих родителей.