Идентичность Лауры

Рамзи. Красное платье

Ее красота выедает глаза. Если так можно выразиться, то это о Джессике. О худышке Джесс. Девочке с кожей, как арахисовое масло, солоноватой и одновременно сладкой на вкус. Я повидал немало женщин за два сезона работы в баре. Честно скажу, жаловаться тут не на что. Всего в избытке, смотри не хочу. И натуральных, и тюнингованных женщин. Разных. Но Джесс особенная. Я это сразу понял. Все это понимали.

Впервые я увидел ее на берегу. Она шла с мужем. Я потом узнал, что с мужем. А тогда смотрел и думал: «Этот малый счастливчик». Он, надо сказать, тоже был хорош. Я такое могу оценить. Пристрелялся. Глаз у меня выхватывает «равные» и «неравные» союзы. Так вот, эти двое были из первой категории. Небожители. Он высокий, коротко стриженный, с хорошим жилистым телом и непропорционально маленькой головой. Такая гора мышц и насаженная сверху башка. Симпатичная вполне башка, это тоже надо признать. И держал он Джесс за руку так, будто она невесомая. Будто шарик воздушный или змей. Будто она взмоет в воздух и унесется в облака, если не держать. Но он крепко держал ее и вел за собой, а Джесс вприпрыжку за ним. И глаза ее горели на всю округу, как проблесковые маячки. Одета она была в красное платье. Только представьте: цвет чуть темнее кетчупа на фоне черно-синей воды и пенных брызг. Я в оттенках не сильно разбираюсь. Но хочу сказать, образ ее был особым видом искусства. Как Сикстинская капелла или еще что из великого. Не знаю, с чем сравнить, да только дух захватывало.

А потом она остановилась, что-то сказала мужу, и оба направились к бару. Прямиком ко мне. Я же бармен как раз и есть. Работаю сутки через двое. День был тухлый. Чаевых мало. Настроение на нуле, а тут это явление. Помирать буду, а взгляд ее глаз цвета карамели навсегда со мной останется. Это как шрам, или тату, или, не знаю, контузия. Что-то такое. Точно физический отпечаток на душе. Так меня сильно проняло. Мне казалось, она меня до печенок ест. Молчит, уставилась и ест. Съела за полминуты. Без остатка, всего. Честно говорю. Я даже ойкнуть не успел.

– Эй, друг, плесни чего-нибудь покрепче и сооруди фреш даме! Манго там или апельсин. Не знаю, что у вас есть, только уж именно фреш, не байду из концентрата.

Это Гиг, муж ее, мне сказал. А она молчит. Я кивнул и начал заказ выполнять. Джесс уселась на барный стул у стойки, прямо напротив меня. Сидит и смотрит, а лямочка с плеча сползла и потянула за собой краешек выреза у платья. Я оторвать глаз не мог от ее ключиц и… Ну, вы поняли. Ничего такого, просто вырез глубокий и лямочка случайно спущена на арахисовые плечи. А потом Гиг пошел в уборную, а она со мной заговорила:

– Ты симпатичный. Только уж больно палишься.

Я не понял. Говорю:

– Чего?

– Палишься тем, что пялишься на меня. Гиг заметит, и ты начнешь его раздражать. – Она пожала плечами и вернула сбежавшую лямку на место.

Вот фигня.

– Не пялюсь я. Это работа у меня такая – учтивым быть, – ответил я и засмущался как дурак.

Обычно я с приезжими говорю не как остальные наши, без раболепства. Отец у меня итальянец. Прожил я большую часть жизни в Италии. А приехал на Ланку к бабушке поработать пару сезонов в баре, посерфить от души. Ну и были на то еще кой-какие причины, о которых не хочется говорить.

Джесс молчала. Набрала полную грудь воздуха и шумно выдохнула раза два или три. Так дышат спортсмены-ныряльщики после того, как долго под водой пробудут. Ее маленькие ноздри задрожали. Это было естественно. Прекрасно. Может, естественность в ней больше всего и подкупала.

– У тебя хороший английский, – сказала она.

То есть первая разговор начала. Я не лез. Гордо кивнул, само собой. Папа с мамой на нем общались, пока она итальянский не выучила. Потому я тремя языками владею. Еще сингальским, маминым родным.

– Я тут уже два дня, а тебя не видела, – говорила она, не отводя желтоватых глаз.

Океан за ней бесновался, выплескивал на пляж мутную пену, как поломойка воду из ведра. По гладкому берегу перекатывались кусочки морского добра и пластикового мусора. Возвращенные океаном «подарки», как бывшей после расставания.

– Дык я работаю сутки через двое. Как раз сегодня заступил, – пожал я плечами, а сам подумал, что непременно бы ее запомнил. Ясное дело, что они только приехали.

Джесс показалась мне потерянной. Несмотря на наличие супруга и общую развязность ее поведения.

– Тебя как зовут? – спросила она с настоящим интересом.

Говоря, она всегда смотрела прямо в глаза, будто боялась что-то упустить или не заметить. Мне кажется, так смотрят на людей звери, побывавшие в неволе.

– Рамзи, – ответил я. Это мое имя.

– А я… – Она замолчала, словно решаясь, говорить ли свое. – А я Джесс. Ты играешь в теннис?

– Ну, так, – ответил я правду. Сказать, что совсем не играю, не мог. Пробовал пару раз. А чтобы утверждать, что играю – тоже не про меня.

– Это мне как раз подходит! – загорелась моя новая знакомая.

Я впал в ступор, а тут Гиг вернулся. Глянул на меня так кисло, будто у него во рту цельный лайм. А она ему с ходу и заявила:

– Гиг, крошка, я нашла себе спарринг-партнера!

– Кого?

– Рамзи. Нашего бармена!

Гиг закатил глаза, смерил меня чуть более внимательным взглядом и выдал:

– Ну, может, этот тебе и пойдет. Судя по комплекции.

Опустил меня, короче. Но мне было все равно. Я был рад, что ей понадобился. Хотелось, ну, что ли, просто вместе побыть. В ее лучах погреться. Слащаво звучит. Ну уж так, как есть.

Труди. Тотошка

Я рухнула в нашу просторную кровать, раскинув руки в стороны. Люблю большие лежбища. Они как дом. Теплый уютный домик. А тут еще сетчатый балдахин сверху. Капроновый кокон, в котором можно спрятаться. За окном сплошная зелень. Пальмы так и тычутся в окна острыми, как сабли, листами. Настоящая природная дикость. Но мы именно этого искали. Хотели затеряться в глуши. Правда, как городскому жителю мне не хватает шума машин и быстрой доставки еды. В остальном я ничего не теряю.

Сегодня произошло кое-что неприятное. Я рвала и метала, когда почувствовала запах ее духов и увидела присохший к подолу песок. Противно ее безразличие. Немного успокоившись, я отнесла вещь в стирку. Умеет Джессика выводить из равновесия. Я берегла платье на особый случай. Красный цвет, юбка в пол, спина открыта. Ей же случай не нужен. У нее каждый день праздник.

– Почему она вечно берет мои вещи без спроса? Вот ты мне ответь, Эл!

Так было обидно! Эл принялся меня утешать. Присел рядом, стал гладить по волосам. Перебирать их шершавыми пальцами. Он совсем не умеет ласкаться. Хотя хочет. Я его потихоньку учу. Хорошо, что у нас у обоих стремление к нежности. Я бы не смогла с таким, как Гиг. Стоит только взглянуть, как он резко хватает Джессику за руки. Тягает туда-сюда. Похлопывает по ягодицам. А она хохочет. Ее это веселит. Нездоровые отношения. Гиг мне совсем не нравится. Надеюсь, что-то решится с нашим совместным проживанием в обозримом будущем.

– А ты убирай свои вещи в шкафчик и запирай дверь, – предложил Эл. – Тогда Джесс не будет их брать.

Я глянула на него с удивлением.

– То есть ты считаешь, что единственный способ сделать так, чтобы она не брала мои вещи – запирать дверь? Это какой-то нонсенс. Взрослые люди должны договариваться между собой, – сказала я возмущенно.

– Взрослые, да, – улыбнулся Эл. Смесь простоты и силы.

Я почувствовала волну возбуждения, но сдержалась. Не хотела днем. Мне больше нравится вечером, когда полумрак. Атмосфера тогда совсем другая. Чарующая. Я перед этим зажигаю ароматические свечи и включаю легкий джаз. Без преувеличения, это лучшая музыка на земле. Эл, кажется, почувствовал исходящий от меня трепет. Стал постукивать по моему животу грубоватой ладонью, как бы намекая: тук-тук, кто там?. Я рассмеялась. Даже заигрывания у него неумелые. Ну что это, в самом деле, за способ?

– Ты как дровосек, Эл, – сказала я смеясь, а он нахмурился.

– Это потому, что я недостаточно нежный для тебя? – спросил он. Вроде несерьезно, а в глазах испуг.

– Нет! – рассмеялась я. – Конечно, нет! Это потому, что ты, как Железный Дровосек, думаешь, что не умеешь любить. А ведь у тебя самое больше сердце на свете! – Меня переполняли нахлынувшие чувства.

– Ладно, – улыбнулся он. – Уговорила. А кто тогда Гиг?

– В смысле? – не поняла я.

– Если я Железный Дровосек, то кто из той сказки Гиг?

– Гиг – надо подумать, – отозвалась я. – Гиг – Трусливый Лев. Кичится показной силой, а в глубине души не верит, что на что-то способен. Он выставляет своего «альфа-самца» на передний план. И чаще всего это выглядит глупо. По крайней мере, для меня.

Эл улыбнулся и потрепал меня по голове. Опять эти его неумелые ласки.

– А Джессика кто? – спросил он.

– Джессика. – С лица моего сошла улыбка. – Ты только никогда не говори с Джессикой про «Волшебника Страны Оз», – сказала я уже без шуток.

– Почему? – удивился Эл, еще не понимая, что я серьезно.

– Неважно. Не говори, – тон моего голоса донес до него смысл сказанного.

– А с тобой можно? – аккуратно уточнил он.

– Со мной можно.

– Ты сама начала, – пожал он большими плечами, как провинившийся мальчишка. Эл не может выносить никакой критики. Сразу расстраивается.

– Для меня это только сказка. Для нее – нет, – попыталась объяснить я, так, чтобы ничего не объяснять.

– Ладно. – Эл смотрел, конечно, ничего не понимая. – Раз с тобой можно, то кто тогда Джессика в «Стране Оз»? – спросил он. Смешной. Будто это действительно имело какое-то значение.

– Джессика? Хорошо же: Джессика – это Тотошка, – сказала я весело, в отместку за красное платье. – Ее собачье дружелюбие и вечное виляние хвостом перед любым, кто способен связать хотя бы два слова, тому подтверждение. А еще то, как она по-собачьи заглядывает Гигу в глаза. Меня с души воротит. – Я довольно рассмеялась, а Эл чмокнул меня в макушку.

– А кем ты назовешь себя, Труди? – все не унимался он.

– Я Дороти. Я рассудительная и смелая.

– Такая смелая, что сидишь на вилле «Мальва» и никуда не выходишь?

– Не люблю пустой болтовни и одноразового общения, – заметила я. Хотя мы оба знали, что причина в другом.

– Такая смелая, что не можешь договориться с Джессикой, чтобы та не брала твои вещи? – подзадоривал меня Эл.

– Тут ты прав, – согласилась я, – но Джесс – отдельная тема. Не люблю, когда ко мне относятся так, будто меня не существует. – И, немного подумав, добавила: – Знаешь, а может, я – тетушка Эм? А ты не Дровосек, а дядюшка Генри? Не зря же ты, в конце концов, фермер.

– Бывший фермер. Ты же знаешь, что я все продал, – вздохнул Эл.

– И вот мы сидим в своем домике, как старикашки в Канзасе, и слушаем джаз, – проскрипела я старческим голосом для пущего эффекта.

– Сидим в своем домике и ждем, когда наша племянница Дороти вернется из Страны Оз? В таком случае Дороти должна быть Лаура?

Его вопрос вывел меня из равновесия. Обычно мы о Лауре не говорим. Вообще лишний раз стараемся не произносить ее имени. Мне стало не по себе.

– Нет. Если бы Лаура была Дороти, не произошло бы то, что произошло.

– Потому что Дороти смелая?

– Потому что Дороти – главный герой. Лаура не пропала бы, будь она Дороти.

– Может, просто ее домик унесло слишком далеко от Канзаса и она пытается вернуться? – спросил Эл с таким простодушным выражением, что мне захотелось дать ему теплого молока с печеньем и подоткнуть одеяло.

Зеленые пальмовые листы с опаленными желтоватыми краями заглядывали в окна, словно любопытные ланкийцы, что дивятся на белых людей. Они шуршали, едва заметно шевелясь. Замирали и постукивали по стеклу, как рыбы, что тычутся в стенку аквариума.

– Может быть, – согласилась я, чтобы побыстрее закончить разговор.

Гиг. Сожители

Вилла не соответствует заявленной цене. Не скажу, что совсем плоха, но потрепана изрядно. Остатки былой роскоши. Паутина по углам. В этом вся Азия. Думают, раз у них круглый год хорошая погода, до банального сервиса можно не опускаться. Ладно, привыкнем. Нашему простофиле Элу нравится. Вылез с фермы, где жил по колено в коровьем дерьме. Джессика тоже в восторге. В этом у нас с ней расхождение. Она обожает, как это называется, аутентичность. А такого добра тут на каждом шагу. Зато в остальном мы с ней одинаковые сладенькие половинки, будь они неладны. Труди – та в плане порядка со мной солидарна. Бегает с тряпками и веничками, снимает паутину. Ну а в остальном мы как кот Сильвестр с цыпой Твитти – на ножах. Зануднее бабы я не встречал.

Я принял душ, заодно отметив плесень в щелях между кафельными плитками. Сплюнул на пол в качестве невысказанного «фи» этой отвратной душевой. Обтерся. Полотенце пахло прелой попкой младенца. Хотя откуда мне знать, как она пахнет? Оделся. Вышел в холл. Эл сидел в большом кожаном кресле, а Труди рядом, на пуфике, поглаживая его руку. Точно благочестивая девственница Джейн Эйр и мистер Рочестер. Натурально тошнит, когда эти двое вместе. Я ждал возвращения Джесс. Ее долго не было. Может, не так ей и нравится ее хваленая аутентичность. Посмотрим, подождем. Объявится. Никуда не денется.

Труди встала с пуфика, подошла к окну. Я обратил внимание на ее сутулые плечи. Джесс такая прямая, упругая, как молодая веточка. А Труди нет. Слышал, осанка зависит от уверенности в себе. Похоже на то!

– Попроси ее больше не брать мои вещи, – сказала Труди таким тоном, будто я хозяин Джесс, не иначе. Я аж опешил.

– Вы должны сами договариваться, – ответил я, не скрывая раздражения, и нарочито зевнул, так, чтобы всем было видно, как меня с души воротит.

– Я не могу с ней ни о чем договариваться. Она меня игнорирует, будто я ее мамочка, от которой нужно держаться подальше. И которую непременно нужно злить. – Труди прорвало. Обычно она не жалуется мне на Джесс. Она выше этого!

– Может, и так. Может, ты слишком давишь? – спросил я резонно. Только дурак не заметит, что Труди давит. Даже молчанием. Умеют некоторые люди напрягать.

Я плюхнулся на пуфик, на котором раньше сидела Труди, и Эл подскочил на месте, будто под ним хлопнула «подушка-пердушка». Я заржал, ткнул Эла кулаком в плечо. Он хоть и придурок, а все-таки забавный.

– Если бы я не давила, неизвестно, что бы с нами было. Это вопрос безопасности, – сказала Труди, поджав губы. Казалось, она сейчас расплачется и бедняга Эл вместе с ней. От дурацкой эмпатии, которая, видно, выработалась у него из-за долгого общения с телятами.

– Потому ты ее и бесишь! – ответил я. Ну а что, это ведь правда. – Бесишь, потому что давишь.

Труди хмыкнула. Я заметил, что мои слова ее прилично задели. Наверное, она пребывала в иллюзии, что они с Джесс хоть немного подруги. На глазах у нее заблестели слезы. Пожалуйста, только не это. Увольте, а. Спасибо! Появилась Джессика. Ее присутствие всегда наполняет комнату веселостью и такой приятной женской легкостью, что в прямом смысле становится светлее. Ей-богу, сам не знаю, как так получается.

– Почему все такие мрачные? – спросила моя девочка.

– Гиг обидел Труди, – констатировал Эл с недовольным выражением махрового бюрократа из офиса государственных служащих штата, живущего от уик-энда к уик-энду.

Джессика глянула на меня с осуждением.

– Да, есть такое дело. Просто я сказал, что Труди давит.

– Не продолжай, Гиг. Ни к чему это, – осадил меня Эл.

Думаю, он не хотел еще больше нагнетать. Тут я с ним солидарен. Я и сам не хотел. И Джессика тоже. А чего хотела Труди, никто из нас не знал.

Лучше расскажу о хорошем. Вчера мы гуляли вдвоем с Джесс. Был кайф. Океан на Шри самый бушующий из тех, что приходилось встречать. Детство я провел в Майами. Так там не так. Чтобы выпросить у Посейдона идеальных волн, надо поплясать с бубном и принести в жертву молодого бычка. Только это может объяснить редкое появление там хоть сколько-нибудь подходящей волны в тот момент, когда хочется постоять на доске. И те споты, что встречаются на берегу, – так это только болванки для приезжих. Курам на смех такой серф. Не в пример Калифорнии. А тут волны зачетные и спотов полно под любой прогноз. Шум как на параде. Бьются о берег, друг о друга, беснуются. Я рад, что привез Джесс сюда. Она давно не выглядела такой счастливой. Исподтишка надела платье Труди. Та покупает кучу всего по интернету, но никуда не ходит и не носит и половины из того, что таскает с собой. Джесс шопинг ненавидит, а наряжаться любит. Вот и одалживает у Труди без спроса.

Гуляли мы замечательно. Джесс прошлась подолом платья по кромке воды и песка. Оно стало тяжелым внизу, и лямки то и дело падали с плеч. Я сказал ей, чтобы перестала поправлять их. Мне нравится, когда на мою жену смотрят. У ланкийцев голые плечи не приняты. Туристы – ладно. Туристам простительно. А «локал уимен» себе такого не позволяют. Это у них признак распутного образа жизни. Так мне местные сказали. Кто их разберет, брешут или нет? А мне распутство нравится. Чего в нем плохого?

Думаю, отдых и смена обстановки пойдет нам на пользу. Отношениям и вообще. Последнее время у Джесс все больше противоречивых желаний. Мне вроде нравится. Но иногда пугает. Потому что один черт знает, чего от нее ожидать.

А еще и Эл с Труди. Хочется, чтобы их не было. Мы с Элом даже не друзья. Вынужденные сожители. Нашли какой-никакой компромисс. Терплю его. И Труди терплю. А в другой момент думаю: слава богу, что Эл есть. Без него было б совсем тяжко. Ведь он Труди понимает, как ни крути. И мне с ней общаться не приходится.

Эл. За лежаками

Зной спал, и находиться на берегу стало наслаждением. Мы ужинали в пляжном ресторанчике. Разбросанные по береговой линии столы напоминали дрейфующие на воде шхуны. Медленно двигались официанты, утопая ногами в песке. Пошатывались, ловили баланс и, выпрямив спины, выставив вперед подбородки, рывками вышагивали по зыбучей поверхности. На каждом столе горела свеча в высокой вазе. Сквозь стекло в подрагивающем свете виднелся бушующий горизонт, как буря в стакане. Гипнотическая штука. Гиг завелся и с меня не слезал. Как заходит речь про футбол, он неуправляем. Можно, конечно, со всем соглашаться, но я буду не я, если не постою за New England Patriots. Так мы и катались туда-сюда на чертовом колесе противоречий.

– А я настаиваю, что ребята из Miami Dolphins делают всех ваших Брэди вместе взятых, – выпалил Гиг, не дожевав кусок стейка.

– Наших Брэди? Этот парень единственный в своем роде. Назови хоть одного столь же яркого квотербека за всю историю Dolphins! – возразил я.

– Футбол – командная работа, – ответил Гиг так, будто открыл великую истину. – Нельзя всю дорогу выезжать на одном чемпионе. Лучше ты назови кого-нибудь из твоих хваленых Patriots, кроме Тома Брэди, про кого можно сказать: «Раз этот парень в деле, победа за нами»!

– Легко: Дрю Бледсо, Джимми Гаропполо, Кэм Ньютон, – начал перечислять я.

– Ньютон только годик продержался. – Гиг комментировал скучающим тоном, шумно пережевывая пищу. – Гарополло не дали раскрыться, да и слава бедняги Бледсо почила под катком Брэди.

Казалось, у Гига личные счеты с культовым квотербеком Patriots. Наверное, он не мог простить тому брака с Жизель Бюндхен. Я бы не удивился, если б узнал, что Гиг на полном серьезе тягается с ним в своем воображении. Самоуверенность его всегда поражала степенью безграничности. И пока мы бодались в неразрешимом споре, совсем стемнело. Джессика куда-то улизнула. Она думала, никто не видит ее перемигиваний с местным серфером. Про таких парней говорят: на него где сядешь, там и слезешь. Имел честь познакомиться. Ушлый тип. Но харизматичный, это надо признать. Разукрашенный татуировками ланкиец, с вьющимися волосами, собранными в пучок. Высоченный, что не свойственно их брату. Почти с меня ростом. Плечистый. Одним словом, спортсмен. Только то, что Джесс такое вытворила, я не одобряю. Как бы парень ни был хорош. Как бы они с Гигом ни договаривались об открытом браке. По мне, ерунда это. Есть в этом какая-то неправда. Но я в их дела не лезу. А то оглянуться не успеешь, как окажешься по темечко в море чужих обманов. Мне и наших с Труди морей недомолвок хватает.

Подали горячее, и Гиг немного присмирел. Для его спокойствия я признал (небезосновательно), что Miami Dolphins проявили себя наилучшим образом в минувшем сезоне. Мой визави расслабился и стал налегать на виски. Пьяным Гиг мне нравился больше. Выпив, он переставал быть надменно-агрессивным и становился надменно-дурашливым.

И тут я смотрю: вместо Джессики по берегу от бухты идет – Труди. Точно она. Небо за ней черное, и перевернутый экваториальный месяц, как рога буйвола, горит пуще прежнего. Я не ожидал ее здесь увидеть. Она не любительница шумных мест. Идет, волосы собраны в тугой хвост. Она терпеть не может ходить непричесанной, как Джессика. Подошла ближе, взволнованно улыбнулась и остановилась у столика. Лицо бледное. Мне не по себе стало. Я приподнялся, чтобы выдвинуть ей стул, а Гиг растекся по столу и спросил ее громче, чем требовалось:

– Труди?

Он, когда выпивает, становится шумнее, как помноженный надвое. А чтобы было понятно – Гиг и в трезвом виде парень не тихий.

– Да, – ответила она, тоже довольно резко.

– Что ты тут делаешь? – наседал он, видно, накрученный темой футбола. Не люблю, когда у них начинается этот бессмысленный пинг-понг.

– Не разговаривай с ней так, – осадил я его. Гиг стал помягче, но ненадолго.

Еще одна особенность пьяного Гига – наигранно подкатывать к Труди в отсутствие Джессики. Словно он не может принять того факта, что не цепляет ее своей мужской харизмой. Хотя Труди, по правде говоря, тоже не в его вкусе. Он не любит тихонь. Но именно ее реакция его и забавляет.

– Ну же, Труди, детка, пойдем купаться голышом, а? Чего я там не видел, а! – И на этом месте он так безобразно заржал, что аж еда изо рта полетела в разные стороны.

Мне тоже стало смешно от почти детского смущения Труди. Но я сдержался. Погладил ее по плечу. Она глянула на меня испуганно. Природа словно бы подыгрывала ее тревоге. Волны обрушивались на берег, как реплики оппонентов, не давая и слова сказать. Заставляли перекрикивать друг друга.

– Пойдем отсюда. Пойдем домой, Эл, – прошептала Труди.

– Что? Я не слышу. – Я нагнулся ближе к ее рту.

– Мне надо уйти отсюда! – прокричала она в тот момент, когда океан выжидательно замолчал, и люди за соседними столиками стали оборачиваться.

Мне стало жаль ее. Так жаль, как только может быть. Агорафобия ее усиливалась, и то, что Труди оказалась на берегу, было странным. Мы поднялись. Гиг остался допивать и доедать заказанное. Я обнял ее за плечи и повел к таксистам, дежурившим у выхода с пляжа.

– На виллу «Мальва», – сказал я первому попавшемуся тук-тукеру.

– Мал-ва, Мал-ва. Ок, мистер. Я знаю Мал-ва, – убедительно запричитал мужик с кожей чернее ланкийской ночи. Его белки и зубы сияли, как эмалированные, освещенные фарами придорожных рикш.

Мы уселись в таратайку, украшенную постерами голливудских фильмов вперемешку с разноцветными буддистскими венками. Странное сочетание. Труди положила голову мне на плечо, и сразу потеплело. Куда уж теплее, чем на экваторе? Однако стало. Ветер задувал в открытые проемы транспортного средства. Тут я заметил, как с крыши из темноты на меня таращится унылое растянутое изображение Джека Воробья. Капитана Джека Воробья. Хоть что-то родное в этой дикой Азии. «Да, компас не указывает на север, но ведь нам туда и не нужно», – сказал мне этот прохвост. «А куда нам нужно?» – хотел уточнить я. Но не стал. Разговаривать с дерматиновой крышей было бы нелепо даже для члена нашей чокнутой компашки.

Ночью Труди плохо спала – стонала, вздрагивала, просыпаясь. Наутро Гиг шутил в своей скабрезной манере. Спрашивал, что я такого делал, раз из комнаты доносились хоть какие-то звуки кроме джаза. На пару с Джессикой они гордились шумом, который производили. В ход шли томные вздохи, стуки, сотрясение стен и мебели. Одним словом, театральное представление. Я ту нежность, что между нами с Труди, ни на что не променяю. А Гиг и Джесс только и делают, что провоцируют друг друга. И окружающих.

Мне Джессика никогда не нравилась. На меня ее магия не действует. Я не люблю распущенности. Одежда, манера говорить. Вечно лохматые волосы. Вечный вызов. Как по мне, такое действует только на незрелых альфачей, как Гиг и тот серфер. Или на детей, как бармен Рамзи из пляжного заведения, который с нее глаз не сводит.

– Почему ты была вчера на пляже? – спросил я осторожно, когда принес завтрак Труди в постель. Гренки с джемом на сливочном масле и свежевыжатый лаймовый лимонад. Она сидела под антимоскитным пологом, такая загадочная, красивая, будто английская колонистка XVIII века.