Корабль-призрак

Глава XXV

Как описать весь ужас того, что испытала Амина, увидев, что она разлучена с мужем! Не отводя глаз, она следила за уплывавшей частью плота, пока ночь и мрак не поглотили всего; в порыве безумного отчаяния она лишилась чувств. Солнце пекло нещадно, причиняя ей острую боль, когда она, наконец, очнулась и раскрыла глаза.

– О, Филипп, Филипп! – воскликнула она. – Так это правда! Так это не страшный сон!..

Ее страшно мучила жажда; она схватила одну из бутылок и сделала несколько глотков, после чего сразу почувствовала облегчение. Но кругом не было никого и ничего, кроме неба и моря. Самые ужасные мысли приходили ей в голову: то она спрашивала себя, зачем ей поддерживать свою жизнь, если она разлучена навек с Филиппом; то опять рождалась надежда: «а может быть я могу еще свидеться с ним?» – и тогда она готова была вытерпеть все, вынести все терзания и муки ради одной этой надежды.

Прошел длинный, томительный день; наступила ночь. На небе собрались тучи и засверкала молния; мало-помалу гроза все усиливалась, и Амина радовалась в душе, что если ей грозит неминуемая смерть, то смерть от молнии казалась самой желанной, самой прекрасной. Приветствуя такую смерть, Амина отошла к средине плота и опустилась на свое ложе, устроенное для ее удобства Филиппом, и незаметно для себя заснула.

Гроза разразилась страшнейшим ливнем, и поутру Амина проснулась промокшая и продрогшая до костей. Но яркое солнце живо обсушило ее и вместе с тем так сильно напекло ей голову, что мысли ее стали путаться, затем у нее открылся бред, и она увидела себя на зеленеющем берегу и Филиппа, спешившего к ней. Она протягивала к нему руки, звала его, хотела подняться и бежать навстречу, но ноги не слушались ее, и, приподнявшись, она снова упала на свои подушки и лишилась чувств.

Глава XXVI

Теперь мы возвратимся к Филиппу и его странной судьбе. Спустя несколько часов после того, как он кинул в море Шрифтена, их плот пристал, наконец, к берегу. Берег этот представлял собою пологую песчаную отмель, усеянную самыми разнообразными ярко-цветными ракушками. Как и все остальные острова этой группы, остров был покрыт густым лесом кокосовых пальм. Тени и прохлады, пищи и питья здесь было вдоволь, но Филипп не думал ни о чем, кроме своей утраты, а команда ни о чем, кроме своих сокровищ. Кранц почти насильно отвел Филиппа в тень и предложил ему отдохнуть, но едва он отошел от него, как Филипп вскочил и побежал к той части берега, откуда он полагал, что можно будет увидеть плот, где осталась Амина. Но этот плот был теперь далеко, далеко!

– Пропала, пропала навсегда! – в отчаянии воскликнул он.

– Вовсе нет, Филипп, – возразил Кранц. – Провидение, спасшее нас, спасет и ее, я уверен в том. Невозможно, чтобы она погибла среди этого архипелага цветущих островов, из которых многие населены; как женщина, она, вероятно, не встретит недоброжелательства ни в ком!

– Пусть так, Кранц, но мы должны построить плот и отправиться разыскивать ее; нам нельзя оставаться здесь! Я буду искать ее по всему свету.

– И я последую за вами всюду, Филипп! – сказал Кранц. – Но прежде всего надо позаботиться о настоящем; вернемся на наш плот, возьмем с него те припасы, в которых мы теперь так нуждаемся, и затем, отдохнув, обсудим этот вопрос.

Они возвратились к тому месту, где на песке был оставлен плот. Матросы покинули его и теперь расположились на берегу под сенью пальм, поодиночке, каждый над своим мешком с золотом и слитками. Все, что находилось на плоту, так и осталось на нем: ничего не было перенесено на берег. Кранц крикнул людей и приказал им приступить к разгрузке плота, но ни один не двинулся с места. Они боялись отойти от своих денег, чтобы кто другой не взял их себе, и теперь, когда жизни их были в сравнительной безопасности, еще более дрожали над своим богатством.

– Проклятые деньги совсем лишили их рассудка! – сказал Кранц, обращаясь к Филиппу. – Давайте попробуем, не управимся ли мы и без них.

И они стали сносить на берег все, что было самого необходимого, плотничьи инструменты, лучшее оружие и заряды, так как, завладей ими матросы, дело неминуемо дошло бы до резни. Паруса, снасти и кое-какие мелкие колья они также стащили под пальмы, где на некотором расстоянии от матросов разбили себе небольшую палатку, куда сложили все, что успели забрать с плота. Оставив при себе незначительное сравнительно количество патронов, остальные они зарыли у палатки в сухой песок так, чтобы их нельзя было найти посторонним, затем Кранц срубил топором молодое кокосовое деревцо, густо увешанное плодами, и молоко, содержащееся в этих громадных орехах, утолило жажду, мучившую Филиппа и Кранца. Матросы же, боясь отойти от своих мешков с золотом, только облизывали свои слипшиеся и сухие губы, глядя на своих начальников, с наслаждением утолявших свою жажду молоком кокосовых орехов.

Когда наступил вечер, Филипп кинулся на свое одеяло и заснул мертвым сном, а Кранц отправился исследовать остров, на который их забросила судьба. Это был небольшой островок, имевший не более трех миль в длину и не более пятьсот ярдов в ширину в самом широком месте. Воды на нем не было, или только подпочвенная, но зато громадное изобилие кокосовых орехов могло возместить этот недостаток.

Возвращаясь в свою палатку, Кранц прошел мимо матросов; все они разлеглись, положив под голову свои мешки с золотом; но ни один не спал, и при его приближении каждый тревожно приподымался и, только убедившись, что золото цело и никто на него не покушается, снова ложились. Кранц прошел на плот и при свете луны собрал все оставшееся здесь оружие и забросил каждое как можно дальше в море. Затем он вернулся в палатку, где застал Филиппа крепко спящим, и, растянувшись подле него, вскоре заснул и сам.

Филиппу снились Амина и Шрифтен; он слышал его ехидное хихиканье, видел его лукавый, насмешливый взгляд, видел, что Амина кинулась от него в волны, но волны выкинули ее на берег целой и невредимой. Филипп спешил к ней навстречу, но какая-то неведомая сила мешала ему, а Амина ласково махала ему рукой и кричала: «Мы еще встретимся с тобой, Филипп, да, еще раз, один раз мы непременно еще встретимся на этой грешной земле!».

Солнце стояло уже высоко, когда первым проснулся Кранц и разбудил Филиппа. Они снова подкрепились кокосовыми орехами. Филипп молчал: он все еще был под впечатлением своего сна, а Кранц отправился взглянуть на матросов. Он застал их совершенно истомленными и ослабевшими, так что едва ли бы они еще могли долго прожить в этом состоянии. Тогда Кранц посоветовал каждому из них зарыть свои деньги в землю настолько глубоко, чтобы для вырытия их потребовалось много времени, а следовательно всякого, кто покусится взять чужие деньги, всегда можно было бы успеть накрыть вовремя, т. е. прежде, чем он успеет осуществить свое намерение. Когда они последовали его совету, то получили возможность утолить свой голод и жажду, для чего Кранц дал им имевшийся у него топор, с помощью которого они срубили несколько пальмовых деревьев и их плодами восстановили свои упавшие силы.

Утолив свою жажду и голод, они разлеглись на тех местах, где были зарыты их деньги, и заснули крепким, живительным сном, в котором все так нуждались.

Филипп и Кранц стали обсуждать, как бы им покинуть этот остров и отправиться на поиски Амины. Последнее Кранц считал бесполезным: он был уверен, что ее уже нет в живых, но покинуть этот остров и попытаться достигнуть одного из населенных островов было необходимо, и, чтобы поддержать бодрость духа в Филиппе, он не высказывал ему своих предположений.

Решили построить легкий плот с хорошо приспособленным рулем и парусом. Но, – увы! – работать Кранцу и Филиппу над этим плотом пришлось одним, так как матросы теперь и не помышляли о необходимости покинуть необитаемый остров. Восстановив свои силы и здоровье, эти люди, не думавшие ни о чем другом, как только о деньгах, не захотели уже довольствоваться тем количеством драгоценного металла, какое имел каждый из них; каждый мечтал о большем. Тогда каждый вырыл часть своих денег, и на эти деньги они стали играть в камешки, обыгрывая друг друга. Кроме того, со свойственной матросам изобретательностью, они сделали в пальмовых стволах надрезы и подставили под них пустые скорлупы от орехов, куда стекал из стволов через маленькие деревянные желоба пальмовый сок или пальмовое вино, которое в первой стадии брожения именуется «тодди», а затем дистиллируется и превращается в арак. Но и тодди чрезвычайно хмельной напиток, так что люди, напиваясь им без меры, становились пьяными и буйными и в связи с азартом игры доходили до самых возмутительных сцен пьянства и насилия друг над другом. Счастье еще, что Кранц позаботился уничтожить или припрятать все оружие, а то дело давно дошло бы до убийств.

Но и теперь кровопролитные схватки происходили почти ежеминутно. При таких условиях прошло около двух недель; сооружение плота понемногу подвигалось вперед. Некоторые из матросов проиграли все до последней копейки и были изгнаны товарищами на отдаленную часть острова из опасения, что они вздумают ограбить своих более счастливых товарищей. Кранц и Филипп предложили этим изгнанным из общества товарищей людям покинуть остров вместе с ними, но те угрюмо отказались.

Кранц теперь ни на минуту не расставался с топором; он сам срубал ежедневно одно-два дерева, необходимые для продовольствия людей, но не давал им в руки топора, чтобы избежать, с одной стороны, убийств, с другой, помешать этим безумцам добывать большое количество «тодди».

На шестнадцатые сутки пребывания на острове все деньги перешли в руки трех искуснейших и счастливейших игроков, и на следующее утро их всех троих нашли задушенными на берегу. Деньги снова поделили поровну, и игра началась сызнова.

– Чем все это кончится?! – воскликнул Филипп.

– Смертью всех остальных, всех до последнего! – мрачно сказал Кранц. – И мы ничего не можем сделать: никак не можем помешать этому!

Между тем плот был построен, и Филипп с Кранцем рассчитывали на другой день покинуть остров; поэтому они снесли на плот все, что думали увезти с собой, в том числе и значительный запас молодых и старых кокосовых орехов и, конечно, все имевшееся в наличности оружие. К несчастью, один из людей увидел оружие и, нырнув под плот, уже спущенный на воду, добыл себе тесак; его примеру последовали и остальные, и все вооружились, кто чем мог. Это вынудило Филиппа и Кранца ночевать на плоту и караулить всю ночь.

Всю ночь матросы играли и пьянствовали, а под утро все накинулись друг на друга, и произошла страшная схватка между проигравшими и выигравшими; в результате только трое остались в живых, но и из этих троих двое накинулись на третьего и убили его.

– Боже милосердый! – воскликнул Филипп. – Да неужели это Твои создания?

– Нет, – сказал Кранц, – это были служители дьявола, поклонявшиеся ему под видом мамона! И как вы думаете, эти двое, у которых сейчас больше денег, чем они могут нести или израсходовать за всю свою жизнь, эти двое согласятся поделить между собой эти деньги? Никогда!

И, действительно, не успел Кранц договорить последнего слова, как один из уцелевших, воспользовавшись моментом, когда его товарищ отвернулся к нему спиной, воткнул ему свой тесак в шею, и тот замертво упал тут же.

– Ну, видите, не сказал ли я вам! – заметил Кранц и, вскинув мушкет, который он держал в руке, пристрелил негодяя.

– Вы нехорошо сделали, Кранц, избавив его от заслуженного им наказания! – заметил Филипп. – Он должен был остаться здесь один на этом необитаемом острове, лишенный возможности добывать себе пропитание, и умереть медленной мучительной смертью, окруженный грудами этого проклятого золота.

– Может быть, вы правы; но я не мог подавить своего возмущения этим предательским убийством. Теперь нам следует сойти на берег, собрать все их сокровища в одну общую груду и зарыть их в одном месте, чтобы, вернувшись, мы могли найти их в случае надобности; затем следует похоронить всех этих несчастных. Часть денег нам надо взять с собой: неизвестно, что с нами может случиться, а потому нужно непременно иметь возможно больше денег при себе.

На все это Филипп согласился, и весь следующий день прошел для них в работе. Для себя они взяли пятьсот червонцев и с рассветом покинули остров и, установив парус, поплыли в том направлении, где они в последний раз видели плот с покинутой на произвол судьбы несчастной Аминой.

Глава XXVII

Плот прекрасно слушался руля, был легок, прочен и шел довольно быстро. И Кранц, и Филипп хорошо отметили все особенности местоположения того острова, где зарыли золото и слитки, чтобы, в случае надобности, суметь опять найти этот островок. Поплыли они по направлению к югу, намереваясь осмотреть лежащий в этом направлении остров. Кроме поисков Амины они хотели отыскать направление к Тернату, так как король Терната имел сношения с португальцами, у которых в Тидоре был форт и фактория; оттуда можно было сесть на китайскую джонку, которые по пути в Бантам заходила на этот остров.

К вечеру они подошли к тому большому острову, что лежал у них на пути, и поплыли вдоль берега. Филипп жадно вглядывался в каждую малейшую подробность на берегу в надежде открыть какие-нибудь следы плота Амины. Но, – увы! – ни следов Амины, ни вообще следов человеческих здесь не было заметно.

Чтобы быть уверенными, что они не проглядели ничего, они пристали к берегу в маленькой бухточке и провели на берегу всю ночь, а когда рассвело, отправились дальше. Кранц стоял у руля и управлял плотом, что они делали поочередно. Филипп сидел в сторонке и молчал. Кранц оглянулся и заметил, что он держал в руке какой-то предмет и в глубокой задумчивости созерцал его.

– Что это у вас, Филипп? Портрет?

– Нет, это мой рок!

– Ваш рок? Что вы хотите этим сказать? Я уже не раз видел эту вещь у вас в руках и хорошо помню, как Шрифтен старался похитить ее. По-видимому, с этим предметом связана какая-то тайна, а если так, то теперь вы, думаю, достаточно знаете меня, чтобы удостоить меня вашего доверия.

– То, что вы мне друг, Кранц, я хорошо знаю и глубоко ценю; я знаю также, что мог бы вам довериться. Но вместе с тем мне почему-то кажется, что не следует сообщать вам тайны, связанной с этой реликвией. До сего времени о ней знали только моя жена и святые отцы!

– Мне думается, что если можно было доверить эту тайну святым отцам, то и святой дружбе!

– Да, но у меня есть предчувствие, что знание моей тайны станет роковым для вас! Почему это так, я не могу вам сказать, – я и сам не знаю; но я не могу решиться потерять такого друга, как вы, Кранц, да еще в такое ужасное, тяжелое для меня время!

– Значит, вы не желаете пользоваться моей дружбой? Если же только боязнь вовлечь меня в затруднения или подвергнуть какой-либо опасности останавливает вас, Филипп, то вспомните, что я уже не раз рисковал своей жизнью, и что опасности не могут испугать меня. Между тем мы теперь так одиноки, так отрезаны от целого мира, что для вас было бы, наверное, большим облегчением, если бы вы могли поделиться с кем-нибудь давно гнетущими вас мыслями. И если вы верите моей дружбе, то позвольте мне разделить ваше горе, вашу тревогу и ваши опасности.

После этих слов Филипп не мог отказать Кранцу в его желании и без всяких дальнейших возражений рассказал все без исключения.

– Ну, теперь вы все знаете, дорогой мой Кранц, и что вы на это скажете? – докончил свой рассказ Филипп. – Не кажется вам все это невероятным?

– Нет, – ответил Кранц, – как вы сами знаете, я был очевидцем появлений «Корабля-Призрака», и если вашему отцу суждено скитаться по морям, то почему же не может быть точно так же суждено и вам снять с него проклятие?! Многое стало мне теперь ясно в вашем поведении, в чем я раньше не мог дать себе отчета, и теперь, когда я все знаю, скажу вам, Филипп, что завидую вам!

– Вы завидуете мне?! – воскликнул Филипп.

– Да, и с радостью принял бы я на себя ваш зарок, если бы это было возможно! Вы избраны совершить великое и славное дело, дело спасения страдальца, можно сказать святое дело! А если вам грозит смерть, то кому же она не грозит? Чем кончается всякая земная жизнь? Все мы должны умереть, но кому из нас дано спасти своею смертью другую страждущую душу, искупить, так сказать, своей смертью чужой грех?! Нет, право, я завидую вам, Филипп! Однако время клонится к ночи, – добавил Кранц после некоторого молчания, – нам надо подумать пристроить наш плот где-нибудь в надежном месте на ночь! Вот как раз подходящая бухточка, как вы думаете?

Филипп согласился; они вошли в бухту и причалили к берегу. Под утро подул такой свежий ветер и поднялось такое волнение, что прибой грозил разбить в щепки их плот. О продолжении пути при этих условиях нечего было и думать; оставалось только вытащить плот на берег настолько, чтобы волны не могли смыть его или разбить о берег.

– Что это там, Кранц? – спросил Филипп, указывая на одну точку горизонта.

– Это парус какого-нибудь небольшого судна, гонимого, по-видимому, ветром. Оно, кажется, хочет укрыться от бури в этой самой бухте, которую облюбовали мы, – сказал Кранц.

– Да, да, вы правы! Это действительно судно! Смотрите, как оно тяжело ныряет; по-видимому, на нем много людей. Это как будто «перока».

Действительно, «перока», род довольно большого катера, быстро неслась по направлению бухты и вскоре подошла к самому берегу. На судне поспешили спустить парус, и находившиеся в ней люди волоком втащили ее на берег и причалили так, чтобы ее не могло унести в море.

Люди эти не обращали на наших друзей ни малейшего внимания, даже не замечали их, пока возились со своим судном.

– О сопротивлении нам нечего и думать, – сказал Филипп, – в случае, если окажется, что они нам враги. Впрочем, мы скоро узнаем, как обстоит дело!

Управившись с судном, трое из вновь прибывших подошли к Филиппу и Кранцу, держа в руках копья, но не проявляя при этом никакой враждебности. Один из них обратился к ним по-португальски и спросил, кто они такие.

– Мы – голландцы, – ответил Филипп, – мы остаток экипажа с потерпевшего крушение судна!

– Так вам нечего опасаться нас: вы тоже враги португальцев, как и мы. Мы – с острова Тернате, и наш король объявил войну португальцам! Где же ваши товарищи? На каком из этих островов?

– Все они погибли! – сказал Филипп. – Но позвольте мне спросить вас, не попадалась ли вам женщина, плывшая на плоту, совершенно одна, или не слыхали ли вы чего о ней?

– Мы слышали, что женщина была найдена на берег к югу от нас, и что жители Тидора отнесли ее в португальскую колонию, полагая, что она родом из этой страны.

– Благодарение небу! Она спасена! – воскликнул Филипп. – В Тидоре, говорите вы?

– Да, но мы ведем войну с португальцами и потому не можем отвезти вас туда!

– Нет, но мы все-таки еще встретимся! Человек, говоривший с Филиппом и Кранцем, был, по-видимому, не простолюдин: платье на нем было как бы магометанское с примесью чего-то малайского. На голове был тюрбан из цветной ткани; за поясом было заткнуто оружие, а в руке копье. Обхождение его было вежливое, ласковое, но полное чувства собственного достоинства.

– Мы теперь возвращаемся на Тернате и возьмем вас с собой, если хотите! Наш король будет рад голландцам, особенно потому, что вы тоже враги португальцев. Я забыл сказать, что с нами здесь один из ваших товарищей, я полагаю. Мы выловили его в море чуть живым, но теперь он уже совершенно оправился.

– Кто бы это мог быть? – заметил Кранц. – Вероятно, кто-нибудь не с нашего судна!

– Нет, – сказал Филипп, – это Шрифтен.

– Я не поверю, пока не увижу его собственными глазами! – воскликнул Кранц.

– Ну, так смотрите! – сказал Филипп, указывая на человека, направлявшегося к ним.

– Мингер Вандердеккен, весьма рад видеть вас и вас также, мингер Кранц. Надеюсь, что вы здоровы! Не правда ли, какое счастье, что мы все спаслись? Хи! Хи!

И, не упоминая ни словом о последнем моменте перед разлукой с ними, Шрифтен с видимым добродушием и легким сарказмом стал расспрашивать Кранца о других товарищах, и тому нелегко было отвязаться от него.

– Ну, что вы о нем думаете? – спросил своего друга Филипп.

– Думаю, что он причастен к вашей истории, и что ему также суждено исполнить какое-то предназначение, как и вам. Он тоже должен сыграть свою роль в этой таинственной драме, и пока он не сыграет ее, до тех пор не исчезнет и не пропадет. Но не думайте о нем, помните только одно, что ваша жена жива и вне опасности!

– Правда! Этот негодяй не заслуживает, чтобы о нем думать! Нам теперь ничего более не остается, как отправиться с этими людьми на Тернате, а там, быть может, удастся избавиться от него и постараться встретиться с дорогой моей Аминой!

Глава XXVIII

Когда Амина снова пришла в себя, то увидела, что лежит на подстилке из пальмовых листьев в маленькой хижине. Подле нее сидел отвратительный чернокожий ребенок и смахивал мух.

В течение двух суток плот кидало из стороны в сторону, а Амина все это время находилась то в забытье, то в бреду. В конце концов подхваченный течением и гонимый ветром плот вбросило на восточный берег Новой Гвинеи. Туземцы, случайно находившиеся в это время на берегу, нашли Амину. Прежде всего они поспешили раздеть ее донага и тут только заметили у нее на пальце очень ценный алмаз, подарок Филиппа. Один из дикарей старался стянуть кольцо у нее с пальца, но так как это не удавалось ему, то он выхватил из-за пояса тупой ржавый нож и принялся усерднейшим образом пилить им палец молодой женщины.

Боль заставила ее прийти в себя; тогда, видя, что она жива, одна старая женщина, видимо, пользовавшаяся большим авторитетом среди своих соотечественников, приказала оставить ее в покое. Оказавшиеся тут же на берегу тидорцы, ведшие меновую торговлю с туземцами и состоявшие в дружбе с португальцами, указали им, кроме того, что спасти и доставить в португальскую колонию женщину их племени – было выгоднее, чем обобрать и убить ее, потому что португальцы выдадут за нее хорошую награду. Этому вмешательству тидорцев Амина и была главным образом обязана не только жизнью, но и уходом и вниманием, оказанным ей туземцами.

Папуаска отнесла ее в свою хижину, где Амина пролежала долго, находясь между жизнью и смертью и пользуясь самым заботливым уходом, хотя, в сущности, ни в чем не нуждалась, кроме холодной воды, которой ей освежали горячую голову и запекшиеся губы.

Когда Амина, наконец, раскрыла глаза и глубоко вздохнула, маленькая папуаска вскочила и побежала оповестить об этом женщину, приютившую у себя Амину. Та тотчас же явилась. Это была очень рослая и тучная женщина, весьма скудно прикрытая; ее кудлатые, как у негров, волосы были местами курчавы, местами гладко прилизаны. Опояска из холщовой ткани и лоскут вылинялого желтого шелка на плечах составляли все ее одеяние. Несколько серебряных колец на пальцах и обручей на предплечье украшали ее черное тело, также ожерелье из перламутра. Зубы ее были совершенно черны, а общий вид таков, что мог возбудить только отвращение.