Корабль-призрак

Глава XXIII

– Так я видел его, видел своими глазами на этот раз! – проговорил Филипп. – Можешь ли ты еще сомневаться, Амина?

– Нет, Филипп, я не сомневаюсь. Но тебе надо собраться с духом, надо внушить себе бодрость!

– За себя я ничего не боюсь, но ведь ты знаешь, что его появление предвещает гибель и несчастье!

– Так что же! – спокойно ответила Амина. – Я давно к этому была готова и ты тоже! Ты дважды уже терпел крушение и оставался жив, почему же не может этого случиться и со мной? А страданий я не боюсь; и хотя я слабая и хрупкая с виду женщина, но тебе не придется краснеть за меня в минуту опасности; напротив, если я смогу утешить и поддержать тебя, то утешу и поддержу; если я буду в состоянии помочь тебе, то помогу; а если нет, то во всяком случае ты не услышишь ни ропота, ни жалоб, не увидишь ни малодушных слез, ни отчаяния твоей Амины!

– Да, но одно твое присутствие здесь будет внушать мне страх за твою участь, а гибель неминуема!

– Так пусть она идет, но пока тебе следует показаться на палубе, Филипп: команда страшно напугана и взволнована; ты должен их успокоить и подбодрить; они наверное успели уже заметить твое отсутствие!

– Ты права, Амина! – сказал Филипп и, поцеловав жену, вышел из каюты.

«Так значит, все это правда; предостережение было, и надо готовиться встретить беду. Как бы я хотела знать больше!.. О, мать моя, сжалься над твоей дочерью и открой ей во сне твое мистическое искусство, которое я, по молодости лет, забыла! Правда, я обещала Филиппу не прибегать к нему иначе, как только в разлуке с ним, но меня томит тяжелое предчувствие и покидает бодрость при одной мысли о предстоящей разлуке!» – шептала про себя Амина, оставшись одна;

Тем временем Филипп вышел на палубу, где застал весь экипаж и даже Кранца в ужасном унынии; он еще помнил первое появление «Корабля-Призрака» и страшную катастрофу, случившуюся тогда, и потому это вторичное видение совершенно сразило его.

– Мы не увидим больше гавани, сэр! – сказал он Филиппу, когда тот подошел к нему.

– Молчите, Кранц, люди могут услышать!

– Что из того?! Они и сами все знают, что мы должны погибнуть!

– Но это вовсе не так! – возразил Филипп. – Ребята! – обратился он к матросам. – Что какое-нибудь несчастье приключится с нами, это весьма вероятно, можно даже сказать, почти неизбежно; я уже раньше не раз видел «Корабль-Призрак», и каждый раз за этим следовало какое-нибудь несчастье. Но вы видите меня перед собою живым и здоровым, а потому видеть «Корабль-Призрак» еще не значит непременно погибнуть! Мы можем спастись, как спасся я, Кранц и многие другие. Но для этого мы должны делать все, что в наших силах, и уповать на Бога. Вы сами видите, что буря быстро стихает, и через несколько часов будет прекрасная погода. Я говорю, что видел «Корабль-Призрак» не раз, и не боюсь увидеть его еще много раз. Мингер Кранц, прикажите принести наверх спирт: люди достаточно поработали в эту бурю, им надо подкрепиться.

Одна мысль о раздаче спирта уже подбодрила матросов. Наутро море было спокойно, погода ясная, и «Утрехт» весело продолжал свой путь.

Последовавший затем долгий ряд прекрасных дней при легком попутном ветре вскоре заставил экипаж забыть о грозном видении, предвещавшем гибель. Они прошли Малакский пролив и вошли в пределы Полинезийского архипелага. Филиппу было предписано зайти для возобновления припасов и за получением инструкций на маленький островок Ботон, принадлежавший тогда Голландии. Они прибыли туда вполне благополучно и, простояв двое суток, вышли снова в море, рассчитывая пройти между Целебесом и Галаго.

Погода продолжала стоять ясная, и ветры дули не сильные; они подвигались с большой осторожностью из-за обилия рифов и течений, а, главное, большого обилия пиратских судов, которые положительно опустошают эти воды. Но и здесь «Утрехт» прошел благополучно и находился немного севернее Галаго, когда их вдруг застигнул мертвый штиль, а течением стало относить судно к востоку. Штиль продолжался несколько дней кряду, и они нигде не могли найти якорного места; наконец, благодаря все тому же течению их занесло в группу островов и островков, лежащих к северу от Новой Гвинеи.

Здесь им удалось спустить якорь, и на ночь убрали паруса. Падал небольшой частый дождик, и погода стояла туманная; вахтенные были расставлены повсюду из опасения неожиданного нападения пиратов. Течение, обладавшее быстротой от 8 до 9 узлов в час по направлению к берегу, могло дать пиратам возможность подойти к «Утрехту» незамеченными.

Время было после полуночи, когда Филипп, спавший в каюте, был внезапно разбужен сильным толчком. Полагая, что на них наскочило какое-нибудь пиратское судно, он вскочил и выбежал наверх. Кранц бежал наверх, даже не успев одеться. В этот момент последовал второй толчок, и судно накренилось влево; тогда Филипп сразу понял, что «Утрехт» сел на мель.

Из-за густого тумана нельзя было разглядеть, где они находились, но тотчас же бросили лот, и промер указал, что они сели на песчаную мель, и что в самом глубоком месте у них было не более 14 футов воды. Врезались они в мель не носом, а бортовой стороной, причем течение несло их все дальше и дальше на мель.

При дальнейшем осмотре оказалось, что судно тащило свой якорь за собой, но это не мешало ему быть уносимым течением. Можно было предположить, что якорь сломился в стержне. Спустили другой якорь. Но до рассвета ничего решительно нельзя было сделать.

Когда взошло солнце и туман рассеялся, то они увидели, что сели на большую песчаную мель, только небольшая частица которой виднелась над водой, закругленная течением, которое здесь было чрезвычайно сильно. Приблизительно в трех милях от этого места виднелась группа мелких островов, поросших кокосовыми деревьями, но, по-видимому, не населенных.

– Боюсь, что мы ничего сделать не можем, – сказал Кранц. – Если мы облегчим судно, а якорь не возьмется, то нас отнесет еще дальше на мель; а закинуть здесь якорь против этого страшного течения нет никакой возможности!

– Во всяком случае мы должны попытаться, хотя я и согласен с вами, что наше положение незавидное! – заметил Филипп.

Вызвали людей наверх; те явились мрачные и угрюмые.

– Ребята, с чего это вы духом пали?

– Мы обречены на гибель, сэр, это верно, и мы это раньше знали!

– Я считал вероятным, что судну суждено погибнуть, – сказал Филипп, – но судно одно, а экипаж другое. Кроме того, из того, что судно в опасности, еще вовсе не следует, что его нельзя спасти. И чего нам бояться, ребята? Смотрите, море спокойно; времени у нас много; мы можем построить плот; кроме того у нас есть шлюпки; ветров здесь никогда не бывает, да и берег у нас чуть не под самым бортом! Но прежде давайте попытаемся спасти судно и только в том случае, если это не удастся, позаботимся о самих себе!

Люди поддались увещанию и бодро принялись за работу. Воду выкачали, все, что можно было, выкинули за борт, чтобы облегчить судно; насосы работали вовсю, но якорь продолжал тащиться по дну, нигде не находя прочной задержки, и Филипп с Кранцем видели, что их несет все дальше и дальше на мель.

До самой ночи люди не переставали работать; а перед ночью поднялся свежий ветер и вызвал легкое волнение, которым стало бить судно о мель.

Поутру снова принялись за работу, но вскоре насосы стали выкачивать песок. Это являлось показателем того, что в судне образовалась щель, и что труды их напрасны.

Тогда Филипп приказал прекратить эту работу и приняться за постройку прочного плота, на который можно было бы снести припасы и посадить тех, кто не поместится в шлюпках.

После непродолжительного отдыха люди снова принялись за работу, и Филипп с Кранцем, памятуя страшную катастрофу, которой они были свидетелями, лично наблюдали за прочностью сооружения.

Так как плот предстояло тяжело нагрузить, то Филипп счел за лучшее построить его из двух отдельных частей. Опять проработали до ночи, затем легли спать. Погода была прекрасная и ветра мало; на другой день к полудню плот был готов. Запасы воды и пищи снесены на него и хорошее сухое местечко припасено посредине для Амины. Взяли с собой и паруса, и запасные снасти, и известное число ружей и зарядов, словом, все, что могло понадобиться. Кроме того, на судне было большое количество звонкой монеты, и экипаж заявил настоятельное желание увезти с собой все. Филипп дал разрешение, мысленно решив, как только они будут в порту, потребовать с них обратно эти деньги от имени компании, которой они принадлежали.

Наконец, все было улажено, и шлюпки с плотом отчалили от судна, причем приходилось усиленно грести, чтобы не унесло течением на мель.

Всего их было восемьдесят шесть душ; тридцать два человека уместилось на шлюпках; остальные – на плоту. Первоначально было решено, что Филипп останется на плоту, а Кранц на одной из шлюпок, но затем, когда оказалось трудным совещаться относительно направления течения и курса, который следовало держать, то оказалось; что оба они очутились на плоту. С наступлением ночи люди на шлюпках, чтобы дать себе отдых и не тащить на буксире тяжелый плот, закинули железные абордажные лапы и сцепились ими между собой и с плотом.

Преодолев опасность в том месте, где течение было особенно сильно, наши мореплаватели очутились теперь в сравнительно безопасном месте, где течение было не особенно сильно, а море совершенно спокойно. Накрывшись парусами, захваченными с собой, измученные люди вскоре заснули крепким сном, расставив часовых на случай какой-либо опасности.

– Не лучше ли мне остаться на одной из шлюпок, – заметил Кранц, – на случай, если они вдруг вздумают, спасая себя, уйти и оставить плот на произвол судьбы?!

– Я уже подумал об этом, – отвечал Филипп, – и потому не разрешил брать на шлюпки ни воды, ни припасов, а без этого они, конечно, не рискнут бросить нас.

– Без сомнения!

Кранц остался на вахте, а Филипп прилег отдохнуть подле своей Амины, встретившей его с распростертыми объятиями и веселым лицом.

– Мне даже нравится это жуткое разнообразие, дорогой мой! – говорила она. – Мы построим на берегу под кокосовыми пальмами хижину и будем терпеливо ждать, когда придет судно и захватит нас!

Забрезжило утро. Небо было ясно, море спокойно. За ночь плот и шлюпки отнесло в подветренную сторону от островов, которые были всех ближе от них, и теперь не было никакой надежды добраться до них; но на западе, на краю горизонта, виднелись уже верхушки и стволы кокосовых пальм, и решено было плыть в этом направлении. Людям был роздан завтрак; все подкрепились пищей и теперь с новыми силами приналегли на весла.

Вдруг они увидали небольшое судно, переполненное людьми, несущееся за ними со стороны островов, лежащих с наветренной стороны. Не подлежало сомнению, что то были пираты, но Филипп и Кранц рассчитывали, что их силы более чем достаточны для отражения нападения. Людям роздали оружие и заряды, но чтобы не дать им испытать чувство страха перед атакой, приказано было приналечь на весла и стараться не открывать огня до последней крайности.

Когда пират оказался на расстоянии выстрела, то на нем перестали грести и принялись стрелять из маленького орудия на носу. Картечью ранило нескольких человек из бывших на плоту и в шлюпках, несмотря на то, что Филипп приказал всем лечь плашмя.

Пират подошел еще ближе, и теперь его огонь стал еще более угрожающим. Наконец, было решено, чтобы шлюпки атаковали пирата. Кранц принял на себя командование атакой; плот отцепили, и шлюпки, в одной из которых находился Кранц, устремились было вперед, но вместо того, чтобы атаковать врага, они вдруг повернули и стали уходить в противоположном направлении.

До Филиппа донесся голос Кранца, затем в воздухе сверкнула его сабля, и в следующий затем момент он бросился в воду и поплыл к плоту. Как видно, люди на шлюпках, спасая захваченные ими деньги, решили уходить от пирата, предоставив плот на произвол судьбы. Напрасны были окрики и угрозы Кранца, они грозили даже убить его; тогда он решил предоставить их самим себе.

– Так значит мы погибли, нас теперь осталось слишком мало! – сказал Филипп. – Мы едва ли будем в состоянии отразить их. Как вы думаете, Шрифтен? – обратился он к лоцману, стоявшему подле него.

– Да, погибли, только не от пиратов, – угрюмо отозвался он, – от них нам не будет беды! Хи! Хи!

И это действительно было так. Пираты, видя, что шлюпки стали уходить от них, оставив плот на произвол судьбы, решили, что там находится самое ценное, и потому, прекратив огонь по плоту, пустились в погоню за шлюпками. Поначалу казалось, что пиратское судно быстро настигает беглецов, но затем скорость хода пирата стала заметно уменьшаться, и когда день стал клониться к вечеру, то и шлюпки, и пират совершенно скрылись из вида.

Так как плот теперь был оставлен на произвол ветра и волн, то Филипп и Кранц, собрав плотничьи инструменты, захваченные с «Утрехта», стали устанавливать на плоту мачту, чтобы поутру поднять парус. Едва только забрезжило утро, как первое, что они увидели, были шлюпки, возвращавшиеся к ним обратно и преследуемые пиратом. Очевидно, несчастные всю ночь не выпускали весел из рук и теперь падали от изнеможения. Беглецы рассчитывали вернуться к плоту и здесь защищаться вместе с товарищами, а главное, получить пищу и воды, которых у них не было при себе. Но судьба судила иное: один за другим, обессилев окончательно, они падали на дно шлюпки, не будучи в состоянии уйти от настигавшего их пирата, который захватывал одну за другой все шлюпки и расправлялся с людьми, предварительно завладев имуществом, без малейшей пощады и сожаления. Видя это, сердце Филиппа сжалось, так как он предполагал, что следующим движением пирата будет нападение на плот. Но он ошибся. Удовольствовавшись своей добычей, пират, вероятно полагая, что на плоту не осталось ничего ценного, повернул и пошел на восток, по направлению к тем островам, из-за которых он появился.

Оставшихся на плоту людей было всего сорок пять душ: Филипп, Кранц, Амина, Шрифтен, два младших офицера, шесть матросов и двадцать четыре человека солдат. Припасов у них могло хватить недели на три, на четыре, но воды было мало, всего только на несколько дней; решено было убавить обычную порцию воды настолько, чтобы ее хватило на двенадцать дней.

В течение трех дней держался штиль; солнце палило нещадно; жажда мучила всех, особенно же тех, которые продолжали пить спирт. На четвертые сутки подул попутный ветер и парус надулся; все почувствовали невероятное облегчение и отраду приятной прохлады, и так как плот несло теперь с быстротой четырех узлов в час, то во всех сердцах проснулась радость и надежда.

Теперь земля была уже в виду, и спасшиеся рассчитывали, что на следующий день они пристанут к берегу и добудут воды, в которой они чувствовали такой недостаток.

Всю ночь они шли под парусом, но поутру увидели, что течение несло их сильно в обратную сторону. Поутру всегда дул свежий ветер, а под вечер стихал, и так продолжалось целых четверо суток. Каждый день в полдень они находились не более как в десяти милях от берега, но за ночь их опять относило далеко в море.

Так прошло восемь суток; люди начинали роптать; они страшно страдали от палящих лучей солнца и мучительной жажды в течение дня и только немного приходили в себя за ночь. Одни требовали отрубить вторую часть плота, чтобы достигнуть скорее берега, другие настаивали на том, чтобы выбросить за борт съестные припасы и тем облегчить плот. Но все это были меры, которые бы в сущности ни к чему не привели, и потому Филипп упорно не соглашался на них. Главная беда заключалась в том, что у них не было якоря, так как шлюпки увезли с собой все, что захватили с судна. Ввиду этого Филипп предложил команде и матросам, у которых было громадное количество золотой и серебряной монеты и серебра в слитках, зашить в отдельные мешочки каждому свое серебро и золото и все эти мешочки, связав вместе в один общий большой мешок, опустить вместо якоря на дно, как только ветер перестанет дуть, чтобы таким образом не дать течению снести плот; тогда они могли бы на другой день наверное пристать к берегу; но на это они не соглашались: никто не хотел рискнуть своими деньгами. Безумцы, они готовы были скорее расстаться с жизнью и погибнуть самой ужасной смертью, чем расстаться со своим золотом. Несколько раз и Филипп и Кранц возобновляли это предложение, но все безуспешно.

Во все это время Амина сохраняла бодрость и спокойствие духа и была истинной опорой и поддержкой своему мужу.

– Не унывай, Филипп, – говорила она, – мы еще поживем с тобой на берегу под кокосовыми пальмами и, быть может, даже проведем там остаток дней своих: ведь кому придет в голову разыскивать нас в этом медвежьем углу?! – шутила она.

Шрифтен был все время спокоен и держал себя примерно. Он много беседовал с Аминой, но больше ни с кем; по-видимому, он питал к ней теперь еще более сильное чувство привязанности и заботливости, чем раньше.

Прошел еще день, и опять их пригнало ветром ближе к берегу, а когда ветер спал, понесло течением от берега – тогда команда взбунтовалась и, не слушая ни угроз, ни увещаний Кранца и Филиппа, выбросила в море все, что было из провианта и запасов, кроме одного бочонка спирта и оставшегося запаса воды, и затем удалились на передний конец плота с мрачными, угрожающими лицами и все о чем-то совещались между собой.

Настала следующая ночь, и Филипп был крайне встревожен: положение начинало становиться почти безнадежным. Он снова стал уговаривать их перед закатом спустить в воду чеканную монету и слитки, которые с успехом могли в данном случае заменить якорь, но все напрасно; они грубо прогнали его от себя, и он вернулся на заднюю часть плота к Амине, сильно удрученный.

– Что тебя тревожит, дорогой мой? – спросила она.

– Меня возмущает алчность и безумие этих людей! – отвечал он. – У них есть средство спасти и себя, и других от страшной, бесславной смерти; но они, из боязни потерять свои ненавистные деньги, не хотят прибегнуть к этому средству! У нас остается всего на двое суток воды, при распределении чуть не по глотку на человека; они извелись, истощились, а все не хотят расстаться с деньгами, которыми им даже не придется, вероятно, и воспользоваться!

– Ты истомился, Филипп! Вот возьми, выпей воды; я приберегла здесь четыре бутылки; выпей, и ты сразу почувствуешь облегчение!

Он выпил и сразу как будто ожил.

Настала ночь, звезды светились ясно, но луны не было. В полночь Филипп проснулся после хорошего освежительного сна и пошел сменить Кранца у руля. Обыкновенно в это время команда спала врастяжку на всем плоту, но на этот раз большинство сидело на передней части плота; вдруг Филипп услышал возню на передней части плота и крик Кранца, призывающего на помощь. Бросив руль, Филипп с тесаком в руке кинулся вперед и увидел Кранца, которого негодяи повалили и вязали веревками; при виде Филиппа они схватили и его и тотчас же обезоружили. «Руби канат! Руби канат!» – кричали те, что держали Филиппа, и к своему ужасу Филипп увидел, что задняя часть плота, где находилась Амина, отделилась от передней, и ее подхватило течением.

Он отчаянно выбивался и кричал: «Бога ради, спасите мою жену! Спасите мою Амину!» Но все было напрасно; и Амина тоже подбежала к краю плота, простирая вперед руки к своему мужу. Но расстояние между плотами увеличивалось с каждой секундой. Филипп сделал еще одну отчаянную попытку вырваться и упал без чувств на руки державших его людей.

Глава XXIV

Только когда уже совсем рассвело, Филипп очнулся и раскрыл глаза. Он увидел подле себя склонившегося над ним Кранца; в первую минуту он не мог дать себе ясного отчета в том, что случилось, но затем вдруг разом вспомнил все и, закрыв лицо руками, глухо зарыдал.

– Мужайтесь, – говорил Кранц, – мы, вероятно, сегодня еще пристанем к берегу и тогда сейчас же отправимся разыскивать ее.

«Так вот она, эта ужасная разлука, которую прочил нам негодяй Шрифтен, и страшная мучительная смерть, которую предвещал он Амине!» – подумал Филипп.

Кранц утешал его, как мог, но видя, что это мало помогает, стал говорить о мщении, и это заставило Филиппа поднять голову.

– Да, Кранц, мщение! Мщение этим негодяям-предателям! На скольких из них мы можем положиться?

– Да добрая половина из них, можно сказать, принимала лишь пассивное участие в этом бунте! – отвечал верный помощник. – Все совершилось так неожиданно, что многие сами были удивлены.

К плоту пристроили руль и на этот раз подошли к земле ближе, чем когда-либо. Люди были чрезвычайно хорошо настроены; каждый из них сидел на своем мешке с червонцами и серебром и мечтал о близости спасения.

От Кранца Филипп узнал, что главными зачинщиками являлись солдаты и худшие из матросов; все же лучшие люди оставались безучастными в этом деле.

– А теперь я полагаю, что надежда пристать к берегу примирила и их с предательством и изменой товарищей, – прибавил Кранц.

– Да, вероятно, – сказал Филипп с горькой усмешкой, – но я знаю, что возбудит их друг против друга.

Филипп стал говорить с матросами; он указал им на предательство остальных и на то, что на таких людей ни в чем нельзя положиться, так как они всегда пожертвуют товарищами своей корысти и, зная, что у них есть деньги, не постесняются уничтожить и их, чтобы присвоить себе их долю, – будь то на плоту, или на берегу; что из-за них лучшим людям нельзя ночью сомкнуть глаз из опасения, что те не перережут им горло во время сна или столкнут в море, как камни. Потому было бы разумнее теперь же избавиться от них. Это облегчило бы им спасение, и они могли бы разделить между собою деньги тех негодяев. Кроме того, Филипп сообщил матросам, что намеревался, как только они высадятся на берег, обратиться к законным властям, чтобы те принудили всех, забравших деньги и слитки, принадлежавшие Ост-Индской компании, возвратить их полностью компании. Но если они согласятся помочь ему и встанут на его сторону, то он отдаст им все эти деньги и ничего не заявит властям.

Чего только не сделает с людьми корысть? И эти лучшие люди, которые, в сущности, были немногим лучше тех, сразу согласились на предложение Филиппа. Решено было, если они не пристанут к берегу, напасть на остальных в эту же ночь и столкнуть их с плота в море.

Однако продолжительное совещание товарищей с Филиппом возбудило подозрение остальных, и они тоже стали держать совет между собой и не выпускали из рук своего оружия. Когда ветер стих, до берега оставалось не более двух миль, но опять их стало уносить в море. Филипп поминутно нащупывал свой тесак в ожидании момента мщения.

Ночь была прекрасная, море спокойно и в воздухе ни малейшего дуновения ветерка. Люди делали вид, что спали, но и те, и другие подстерегали друг друга. Филипп должен был подать сигнал, который состоял в том, чтобы разом спустить парус так, чтобы он упал на противников, и они запутались бы в нем. По приказанию Филиппа Шрифтен взялся за руль, а Кранц оставался подле него. Парус и рея с шумом упали на спящих, и с этого момента началась страшная забава. Каждый молча вскочил и пустил в ход свое оружие; слышны были голоса Филиппа и Кранца. Филипп, не покладая рук, тоже работал тесаком: жажда мщения в нем была ненасытна. Парус упал и накрыл многих и тем облегчил работу сторонников Филиппа. Многие падали на месте, другие защищались, падали за борт и исчезали в морской глубине. В несколько минут страшное дело взаимной резни было сделано. А Шрифтен стоял у руля, и время от времени раздавался его демонический хохот: Хи! Хи! Хи! Хи!