Приключение Питера Симпла

Глава двадцать восьмая

Капитан Кирни. – Бал знати. – Образец коренного барбадосца.

На рассвете следующего утра мы разменялись сигналами с адмиральским кораблем, салютовали его флагу, и к восьми часам вся эскадра стояла уже на якоре. Мистер Фокон отправился к адмиралу с депешами и с донесением о смерти капитана Савиджа. Через полчаса он возвратился, и мы с удовольствием заметили на его лице улыбку, из которой заключили, что он, вероятно, получил диплом командира. До тех пор это обстоятельство подлежало сомнению, так как адмирал имел полное право отдать вакансию кому угодно, хотя это было бы очень несправедливо по отношению к мистеру Фокону. Ведь капитан Савидж умер в то время, когда корабль наш находился под начальством адмиралтейства, и мистер Фокон стал капитаном по праву. И все же адмирал мог не дать ему корабль и отослать домой ни с чем. Но он распорядился вот как: капитан «Минервы» был переведен на «Санглиер», капитан «Оппосума» на «Минерву», а капитан Фокон получил команду над «Оппосумом». В тот же вечер ему прислали диплом, а на следующее утро перемещение это уже состоялось. Капитан Фокон хотел взять меня с собой и предлагал мне это; но я не решился покинуть О'Брайена и предпочел остаться на «Санглиере».

Нам очень хотелось знать, что за человек наш новый капитан, которого звали Кирни, но мы не имели случая расспрашивать о том мичманов, разве что когда они приезжали к нам с ботами, нагруженными его имуществом. Мы получили ответ общий: что он очень добрый малый и никому не делает зла. Ночью я был на вахте с Суинберном; он подошел ко мне.

– Ну, мистер Симпл, – сказал он, – у нас теперь новый капитан. Я служил с ним два года тому назад на одном бриге.

– Так скажите, пожалуйста, Суинберн, что он за человек.

– С большим удовольствием, мистер Симпл! Вот видите, у него прекрасный характер, он такой ласковый, но…

– Что же?

– Большой самохвал!

– Что это значит?

– Боже мой, мистер Симпл, как вы не понимаете родного языка. Это значит, что он лжец, какого не видывала палуба. Вам известно, мистер Симпл, я умею иногда сочинить сказку.

– Конечно, доказательством может служить ураган, о котором вы рассказывали в прошлую ночь.

– Ну так, мистер Симпл, я ему в подметки не гожусь. Не то чтобы, при некотором старании, и я не мог зайти в шутке так же далеко, как он, но – черт его возьми! – он вечно лжет. А правду скажет разве только по ошибке. Беден, как крыса, ничего не имеет, кроме жалованья, а послушать его, так он богаче гринвичского госпиталя. Но вы скоро узнаете его: он даст вам повод посмеяться, только помните, мистер Симпл, что в таких случаях не годится смеяться в лицо.

На следующий день явился капитан Кирни. Для встречи матросы были построены на баке, все офицеры находились на квартердеке.

– У вас прекрасные матросы, мистер Фокон, – заметил он, – те, которых я оставил на «Минерве», годятся только на виселицу, и мичманы здесь хороши, а те, что остались у меня на «Минерве», не стоят даже виселицы. Если вам угодно будет собрать экипаж на корме, я прочту ему приказ.

Приказ был прочтен в присутствии всего экипажа, слушавшего, приложив руку к шляпе, из уважения к власти, от которой он исходил.

– Теперь, ребята, – сказал капитан Кирни, обращаясь к матросам, – мне немногое остается прибавить. Я назначен командовать этим кораблем, и, мне кажется, ваш бывший старший лейтенант внушил вам очень хороший дух. Требую от вас одного: будьте деятельны, трезвы и никогда не лгите. Довольно; скомандуйте разойтись. Джентльмены, – продолжал он, обращаясь к офицерам, – надеюсь, мы будем друзьями – да иначе и быть не может.

Сказав это, он поклонился нам, отвернулся и позвал своего боцмана.

– Уильямс, отправляйтесь на «Минерву» и скажите моему человеку, что я зван обедать у губернатора, так чтоб он приехал одевать меня. Да и не забудьте разостлать на задних рострах моей гички[15] ковер из овечьего меха, да не тот, что был у меня на берегу в карете, а другой, что употреблялся в коляске, – вы знаете, про который я говорю.

Случайно я взглянул на Суинберна; он мигнул мне, как бы желая сказать: «Что я говорил?»

Нам опять пришлось сойтись с офицерами «Минервы», и на этот раз они подтвердили все, что говорил Суинберн, хотя теперь этого и не нужно было: сам капитан на каждом шагу проявлял себя лжецом.

Приглашения на обеды полились потоком: гостеприимство этого острова известно. Они распространялись даже на мичманов, так что во время этой стоянки мне очень часто случалось бывать на хороших обедах и веселых вечерах. Больше всего, однако ж, я желал видеть так называемый «бал знати», о котором я очень много наслышался. Но здесь кое-что надо пояснить, а то читатели не поймут меня.

Губернатор разослал пригласительные билеты на бал и ужин, имеющие быть на следующей неделе; мулатка мисс Бетси Остин, узнав об этом, разослала приглашения на тот же вечер. Это было сделано не из соперничества, а потому, что она знала, что большая часть флотских офицеров и мичманов получат позволения идти на губернаторский бал, а оттуда тайком уйдут к ней, и таким образом она будет иметь полный дом гостей.

В день праздника капитан приехал на борт и сказал старшему лейтенанту – я расскажу о нем впоследствии подробнее, – что губернатор убедительно просит всех его офицеров к себе на бал, отговорок никаких не принимает и уверен, что они будут.

Бал губернатора был очень роскошен, но женщины показались нам немного желтыми, конечно, вследствие климата. Впрочем, были исключения, и вообще мы очень весело провели время; однако ж нам хотелось посмотреть «бал знати» у мисс Бетси Остин. Я тайком с тремя мичманами вышел, и мы отправились к ней. Толпа негров окружала дом, но бал еще не начинался за недостатком джентльменов, так как бал был аристократический и никто из стоящих по цвету кожи ниже мулатов не был приглашен.

Дверь дома мисс Остин была открыта и украшена апельсинными ветками; лишь только мы вошли, к нам подошел джентльмен-мулат, исправлявший, кажется, должность швейцара. Голова его была тщательно напудрена, одет он был в желтовато-белые брюки с поясом шириной не больше шести дюймов и в полуизношенный почтальонский сюртук вместо ливреи. С низким поклоном он осмелился побеспокоить джентльменов вопросом относительно билетов для входа на бал; мы показали их, и он ввел нас в большой зал, в дверях которого стояла мисс Остин в ожидании гостей. Она приняла нас с низким книксеном и заметила, что «очень рада видеть у себя флотских джентльменов; надеется, однако ж, что и офицеры будут на ее „аристократическом балу“.

Это замечание затронуло нашу честь, и один из товарищей моих отвечал, что мы, мичманы, считаем себя офицерами, и не из последних; а если она ждет лейтенантов, то ей придется терпеть, пока тем не надоест бал у губернатора; мы же предпочли ее бал.

Танцы продолжались до трех часов утра. К этому времени, благодаря новым пришельцам, беспрестанно стекавшимся со всего Барбадоса, давка сделалась нестерпимой. Думаю, несколько бутылок одеколона, разлитые по комнате, очистили бы несколько атмосферу. Прибавьте к этому необыкновенный жар и неприятную сонливость в лицах дам. В это время доложили, что готов ужин, и так как я только что протанцевал кадриль с мисс Минервой, то имел удовольствие вести ее под руку в столовую. Возле меня стояла прекрасная индейка, и я спросил свою даму, не угодно ли ей кусочек грудинки. Она взглянула на меня с негодованием.

– Что за бесстыдство, сэр! – сказала она. – Где вы выучились этим манерам? Я хочу кусочек индейки, сэр. Говорить дамам о грудях – это ужасно!

Я совершил еще два или три таких промаха до окончания ужина. Наконец, он закончился, и, признаюсь, я никогда еще не видал такого славного ужина.

Когда веселье начало принимать несколько бурный характер, хозяйка поднялась с места и сказала:

– Ну, джентльмены и леди, мне кажется, пора домой. Я не позволяю напиваться и шуметь в моем доме, а потому выпьем по стакану вина на прощание и – благодарю вас за посещение.

О'Брайен заметил, что это был откровенный намек, а потому, выпив по прощальному стакану вина, согласно с пожеланием хозяйки и нашими собственными стремлениями, мы приготовились провожать наших дам домой. Между тем как я укутывал красной креповой шалью мисс Минерву, в другом углу собирались тучи над мистером Аполлоном Джонсоном и О'Брайеном. О'Брайен заботливо прислуживал мисс Эвридикии, нашептывая ей разные любезности, как вдруг к ним подошел мистер Аполлон, в груди которого кипела ревность, и сказал мисс Эвридикии, что он будет иметь честь провожать ее домой.

– Можешь избавить себя от этого труда, – возразил О'Брайен, – эта дама под моим покровительством, так что убирайся со своей противной черной рожей, не то я покажу тебе, как поступлю с храбрым барбадосцем.

– Троньте меня только пальцем, масса лейтенант, и я – клянусь Богом – я покажу вам, что такое барбадосец.

Сказав это, мистер Аполлон попытался протиснуться между О'Брайеном и его дамой, но О'Брайен оттолкнул его и продолжал идти к дверям. Они были уже в коридоре, когда я услышал сердитый голос О'Брайена. Оставив мисс Минерву, я направился к нему.

По просьбе О'Брайена мисс Эвридикия оставила его руку, и оба противника стояли уже в позиции: О'Брайен, прислонясь к запертой двери, а мистер Аполлон против него в позе нападающего. О'Брайен, зная чувствительное место негров, встретил мистера Аполлона таким ударом в колено, которым мне переломил бы, наверное, ногу. Джонсон завопил от боли и отступил шага на три, раздвигая толпу. Негры никогда не дерутся кулаками, а головами, подобно козлам, и с такой же силой. Отступив, мистер Апполон еще раз потер колено, громко вскрикнул и бросился на О'Брайена, направив голову ему в живот. О'Брайен, заметив его намерение, ловко отклонился в сторону – мистер Аполлон проскочил мимо и с такой силой ударился в стеклянную дверь, что застрял в ней и, кипя яростью, завизжал о помощи. Его высвободили, впрочем, не без труда; но вид его в это время был очень жалок: лицо изрезано, пышное жабо в клочьях. По-видимому, он рассудил, что с него довольно этого, и воротился в столовую в сопровождении нескольких приятелей, не обращая внимания на О'Брайена.

Но если мистеру Аполлону достаточно этого, друзья его были так раздосадованы, что не хотели отпускать нас безнаказанно. Огромная толпа собралась на улице, пылая мщением за такой поступок с их соотечественником, и следовало ожидать стычки. Мисс Эвридикия ускользнула от О'Брайена, и руки его остались, следовательно, свободны.

– Выходите, висельники, выходите! Жаль, что тут нет камней, чтобы размозжить вам головы! – кричала толпа негров.

Офицеры вышли все разом и были встречены апельсинными корками, кочерыжками, грязью, кокосовой скорлупой. Мы пробивались целой толпой, но по мере приближения к берегу толпа негров увеличилась так, что, наконец, совсем стеснила нас, и мы не могли ступить шагу вперед, тем более что головы негров были так же нечувствительны, как куски мрамора.

– Придется обнажить шпаги, – заметил один офицер.

– Не годится это, – возразил О'Брайен. – Если мы прольем кровь, то не уйдем от них живыми. Экипаж наших ботов, вероятно, скоро заметит, что тут стычка.

О'Брайен был прав. Не успел проговорить он нескольких слов, как мы заметили, что в некотором расстоянии негры начали раздвигаться. Появился Суинберн в сопровождении остального экипажа, вооруженного веслами, которыми они действовали не по головам, а по ногам негров. В продолжение всего нашего шествия к ботам они не переставали отмахиваться направо и налево в нашем арьергарде, наделяя ударами тех черных, которые подходили слишком близко к нам. К этому времени почти совсем уже рассвело, и через несколько минут мы в безопасности прибыли на борт нашего фрегата. Так кончился первый и последний «аристократический бал», на котором я присутствовал.

Глава двадцать девятая

Капитан Кирни втирается ко мне в родство. – Состязание в перепалке между капитаном и старшим лейтенантом. – Акула, обезьяна и завещание. – Сцена в квартердеке.

Адмирал, человек деятельный, недолго позволил кораблям, находившимся под его начальством, оставаться праздными в гавани, и через несколько дней после «аристократического бала», описанного мной, вся эскадра разошлась по своему назначению. Я с удовольствием покинул залив, потому что изобилие скоро надоедает, и тогда не захочешь смотреть на все эти апельсины, бананы, кокосы, обеды и клареты армейских офицеров и джентльменов острова. Морской ветер сделался для нас драгоценнее всего на свете, и, если бы не акулы, мы охотно купались бы в море, что составляет первое наслаждение в тропических странах. Мы, следовательно, с радостью приняли известие о назначении нашем в крейсерство близ французского берега, что у островов Мартиники. Капитан большую часть времени проводил на берегу, так что мы очень мало его видели, и корабль находился в полном распоряжении старшего лейтенанта, о котором я до сих пор не успел еще ничего сказать. Это был человек небольшого роста, рябой, с рыжими волосами, хороший моряк и недурной офицер; то есть он был практический моряк и мог обучить любого матроса фок-мачты его обязанностям – качество очень редкое, и потому матросы уважали его. Впрочем, я никогда не видал офицера, который бы так гордился своими практическими знаниями, был хорошим мореплавателем и так вредил своему авторитету, разыгрывая роль простака и опускаясь до грубости в обращении. Таков был мистер Филлот: он гордился своим офицерским шарфом и в то же время запанибрата обращался с матросами; то беседовал с ними, как с равными, то их же в сердцах колотил. Характером он был добр, но очень вспыльчив; в разговорах с офицерами иногда груб, с мичманами же всегда невежлив. Но вообще он был любим, хотя и не так уважаем, как следовало бы уважать старшего лейтенанта. Должно, впрочем, отдать ему справедливость: он был одинаков с вышестоящими и с подчиненными; резкость, с какой он противоречил и высказывал свое недоверие к россказням капитана Кирни, часто вызывала между ними некоторую холодность.

Днем позже после того как мы вышли из Карлайльского залива, я был приглашен обедать в каюту. Кушанья подавались на блюдах из серебра, имевших очень пышный вид, но в сущности стоивших немного.

– Это блюдо, – заметил капитан, – подарили мне купцы за то, что я спас их имущество от датчан во время крейсерства близ Гельголанда.

– А этот лжец – слуга ваш – сказал мне, что вы купили их в Портсмуте, – возразил старший лейтенант. – Я спрашивал его сегодня на кухне.

– Как ты смел позволить себе такую ложь? – спросил капитан своего слугу, стоявшего за стулом.

– Я сказал, только не совсем так, – ответил слуга.

– А не ты ли мне говорил, что за деньгами присылали семь или восемь раз и что капитан расплатился шкотом?

– Ты осмелился сказать это? – спросил рассерженный капитан.

– Мистер Филлот не понял меня, сэр. Он в это время бранил матросов, ловивших устриц, и не расслышал меня. Я сказал, что мичманы заплатили за свою посуду фор-марселем.

– Ну да! – подтвердил капитан. – Это может быть.

– Браво, мистер камердинер! – вскричал мистер Филлот. – Ты, черт возьми, такой же лжец, как и твой… – он готов был брякнуть «господин», но к счастью, остановился и прибавил: – Как и твой отец.

Капитан переменил разговор, спросив меня, не хочу ли я ветчины.

– Это настоящий вестфальский окорок, мистер Симпл. Мне прислал его граф Тронингскен, мой искренний друг; он сам бьет кабанов на горах Хартц.

– Каким же образом вы его получили, капитан Кирни?

– Есть средства на все, мистер Филлот, и первый консул – Наполеон – не так зол, как о нем рассказывают. В первый раз окорок был прислан мне с очень любезным милым письмом, написанным им собственноручно; я вам покажу его на днях. Я написал ответ и переслал ему через контрабандистов два честерских сыра; с тех пор я получаю окорока регулярно. Едали вы когда-нибудь вестфальскую ветчину, мистер Симпл?

– Да, сэр, – отвечал я, – ел однажды у лорда Привиледжа.

– Лорд Привиледж! Э! Да он мне дальний родственник, нечто вроде кузена в пятом колене, – объявил капитан Кирни.

– В самом деле, сэр? – спросил я.

– Так позвольте вам представить еще родственника, капитан Кирни, – сказал старший лейтенант. – Мистер Симпл, внук лорда Привиледжа.

– Неужели! Скажу вам, мистер Симпл, что почту за счастье служить вам во всем, чем могу, и очень рад видеть вас в числе моих офицеров.

В этом не было ни на волос правды. Капитан Кирни никаким образом не был мне родней, но, сказав это однажды, он не мог уже отпереться, а последствия его лжи были для меня очень выгодны, потому что с эти-; пор он всегда обходился со мной очень ласково.

Старший лейтенант улыбнулся и, когда капитан закончил свою речь, подмигнул мне, как бы желая сказать: «Вот вам счастье привалило». Разговор переменился. Капитан Кирни рассказывал чудеса, превосходившие всякое воображение, и всегда с таким серьезным видом, что я и теперь думаю: он верил тому, что говорил. Тут я впервые увидел, что такое привычка. Рассказывая историю о взятии какого-то корабля, он сказал:

– Французский капитан пал от моей руки; но в ту минуту, как я поднял мушкет, пуля отбила курок от моего ружья так гладко, как будто его отрезали ножом. Замечательный случай! – прибавил он.

– Далеко до того, что случилось на одном корабле, на котором я служил, – возразил старший лейтенант. – У второго лейтенанта оторвало картечью клок волос на виске, и только он повернулся посмотреть, что такое, – пуф! – и на другом срезало картечью точно столько же. Вот что я называю обрить, так обрить.

– Да, конечно, – заметил капитан Кирни, – очень замечательное бритье, если только это правда; но, извините меня, мистер Филлот, вы иногда рассказываете странные истории. Мне все равно, но вы подаете дурной пример моему молодому родственнику, мистеру Симплу.

– Капитан Кирни, известно ли вам, как горшок назвал котел? – спросил старший лейтенант, хохоча во все горло.

– Нет, сэр, не знаю! – ответил капитан с оскорбленным видом. – Мистер Симпл, вам угодно стакан вина?

Я думал, эта маленькая ссора остановит капитана. Так оно и случилось, но только на несколько минут, и он опять начал. Старший лейтенант заметил, что нужно было бы каждое утро впускать воду в корабль и потом выкачивать с помощью насосов, чтобы уничтожить в трюме дурной запах от застоявшейся воды.

– Бывает запах и хуже, чем от застоявшейся воды, – возразил капитан. – У меня весь корабельный экипаж однажды чуть не отравился запахом корабельных роз. Это случилось со мной в Средиземном море. Я был у Смирны, крейсируя для поимки французского корабля, отправившегося во Францию с пашой в качестве посланника. Я знал, что это хороший приз, и зорко высматривал море, как вдруг однажды заметил его с подветренной стороны. Мы погнались за ним на всех парусах, но он все уходил от нас, пока мы оба очутились против ветра и к ночи потеряли его из вида. Зная, что он направляется в Марсель, я постарался встретиться с ним опять. Ветер дул легкий и переменный; но пять дней спустя, лежа перед рассветом в своей каюте, я почувствовал сильный запах с надветренного борта; втянув в себя два или три раза воздух, я распознал, что это запах роз. Позвав дежурного офицера, я осведомился, не видать ли чего на море. Он отвечал, что нет; я приказал осмотреть хорошенько горизонт в подзорную трубу, особенно по направлению к ветру. Запах сделался еще ощутимее, когда ветер посвежел. Я велел поставить реи и распустить все паруса, потому что чуял, что турок недалеко. На рассвете я действительно увидел его в трех милях впереди нас. И хотя при попутном ветре бег его превышал наш, однако ж, против ветра он не мог уйти от нас – к полудню турок и его гарем были в нашей власти. В другое время я вам расскажу прекрасную историю об этих леди. Корабль составил богатый приз; между прочим на нем была целая бочка духов.