Приключение Питера Симпла
- -
- 100%
- +
– Ой! – вскричал старший лейтенант. – Целая бочка!
– Ну да! – подтвердил капитан. – Турецкая бочка не так велика, как наша; у них меры совсем другие. Я взял в свой бриг все самое драгоценное – около двадцати тысяч цехинов, ковры и, между прочим, эту бочку розовых духов, запах которых мы слышали за три мили. Мы перенесли ее благополучно на борт, но трюмовой юнга вздумал бросить ее с размаха в отделение для хранения спиртного, и она разлетелась вдребезги. Никогда не видал я подобной сцены: мой старший лейтенант и многие матросы попадали в обморок, а тех, кто находился в трюме, вынесли безжизненными, и не скоро они очнулись. Мы напустили воды в бриг и выкачали ее, но ничто не могло уничтожить запаха, который был так силен, что, когда я прибыл в Мальту, сорок матросов было у меня в списке больных. В Мальте я тотчас же выгнал юнгу со службы за неосторожность. И вздумал окуривать бриг – не помогло; только погрузив его в воду на три недели, добился того, что запах уже можно было терпеть; но совсем уничтожить его никак нельзя было, так что адмирал отослал бриг домой и вывел его из употребления. На верфи с ним ничего не могли сделать. Его определили на слом и продали брайтонским и тебриджским купцам, которые из его материала делали ящики для укладки галантерейных товаров; выдумка ага принесла им большую пользу благодаря сильному запаху роз. Вы были в Брайтоне, мистер Симпл?
– Нет, сэр.
В это время вошел дежурный офицер и объявил, что под кормой появилась огромная акула, – не позволит ли капитан офицерам на нее поохотиться.
– С величайшим удовольствием! – отвечал капитан Кирни. – Я ненавижу акул, как чертей. Будучи в Средиземном море, я чуть не лишился благодаря одной из них около четырнадцати тысяч фунтов стерлингов.
– Могу ли осведомиться, каким образом? – серьезно спросил старший лейтенант. – Мне любопытно было бы узнать.
– История простая, – отвечал капитан. – У меня была старая родственница на Мальте, о которой я узнал совершенно случайно, – девица лет шестидесяти, всю жизнь проведшая на этом острове. Я гулял по Страда-Реале, как вдруг увидел огромного павиана, содержавшегося в зверинце поблизости. Схватив за хвост маленькую обезьянку, он тащил ее к себе. Какая-то старуха визжала изо всей мочи, призывая на помощь, потому что всякий раз, как она старалась вырвать у павиана свою обезьянку, он нападал на нее, делая вид, будто хочет ее прибить, и одной рукой хватался за обезьянку. Я был сердит на этого зверя, потому что однажды ночью, когда я проходил мимо него, он вздумал напасть на меня; а потому, увидев в чем дело, обнажил шпагу и так ударил, что он заревел и отскочил назад, истекая кровью, как свинья. Маленькая обезьяна оказалась в моей власти; я поднял ее, и подал госпоже. Испуганная старуха просила меня проводить ее домой.
У нее был прекрасный дом. Усевшись на софу, она рассыпалась в изъявлениях благодарности за мою помощь, как она выражалась, и между прочим сказала, что зовут ее Кирни. Узнав это, я тотчас же доказал ей наше родство, чему она была рада и просила меня распоряжаться в ее доме, как в собственном. Через два года мне опять пришлось стоять в Мальте, и я как нельзя лучше устроил свои дела с родственницей: старуха намекнула мне, что сделает меня своим наследником, так как не знает других родственников. Когда, наконец, мне приказано было отправляться назад, я, не желая расставаться с ней, упросил ее ехать вместе и предложил собственную каюту. За неделю перед тем она была очень нездорова и написала завещание, в котором отписала мне все имущество; однако ж после выздоровела и потолстела больше прежнего… Мистер Симпл, вино ждет вас. Вряд ли вы выпивали у лорда Привиледжа такой прекрасный кларет; я сам вывез его десять лет тому назад, когда командовал «Кокеткой».
– Странно! – заметил старший лейтенант. – Мы в Барбадосе купили вино совершенно с тем же значком на бутылках и пробках.
– Может быть, – отвечал капитан, – у всех старинных заведений один значок, но сомневаюсь, чтобы ваше вино могло сравниться с этим.
Желая дослушать конец истории, мистер Филлот на этот раз не стал противоречить и доказывать, что он видел, как капитан прислал на корабль это вино в Барбадосе. Капитан Кирни продолжал:
– Ну, так я отдал каюту старухе. Около Цеуты наступило затишье, продолжавшееся два дня. Старуха была очень занята своей обезьяной, и я два раза в неделю распоряжался помыть ее; наконец она, однако ж, мне надоела, и я поручил старшине гички купать ее. Он был большой шутник: он тайком привязывал к обезьяне веревку и таким образом купал ее в море. Во время тиши он вздумал именно так купать обезьяну, как вдруг откуда ни возьмись проклятая акула, и одним глотком съела обезьяну. Мне донесли о ее гибели, как о незначительном происшествии, но я понимал важность случая и велел заковать малого в железо. Потом я сошел вниз и уведомил мисс Кирни о несчастном приключении, прибавив, что виноватого жестоко накажу. Старуха страх разгневалась и объявила, что во всем виноват я, что я, завидуя ее обезьяне, сделал это нарочно. Чем больше я оправдывался, тем больше она сердилась; наконец, чтобы скрыться от ее гнева и сохранить хладнокровие, я вынужден был удалиться на палубу. Не прошло и пяти минут, как она явилась туда же. Она вошла с завещанием в руках и, гордо взглянув на меня, сказала: «Так как акула съела мою обезьяну, то пусть съест и завещание». Сказав это, она бросила его за борт и шлепнулась на каронаду. «Очень хорошо, мадам, – сказал я; но, я надеюсь, вы мало-помалу охладитесь и напишете новое». – «Клянусь моим спасением, что не сделаю этого!» – возразила она. – «А вот-таки сделаете!» – отвечал я. – «Никогда, Бог мне свидетель! Деньги мои, капитан Кирни, достанутся теперь ближайшим наследникам, а вы не принадлежие к их числу».
Зная ее как особу положительную и твердую в слове, я решился тайком от нее поймать завещание, плававшее в каких-нибудь пятидесяти шагах. Подумав с минуту, я позвал боцманского помощника и велел ему подать знак к купанию. «Извините, мисс Кирни, – сказал я, – люди будут сейчас купаться, и я думаю, что вы не захотите видеть их голыми. А если хотите, то можете остаться на палубе». Она злобно взглянула на меня и, встав с каронады, заковыляла к лестнице, приговаривая, что это оскорбление – новое доказательство того, как мало я заслуживаю ее благорасположения. Лишь только она ушла вниз, боты были спущены, я сел в один из них и достал завещание, все еще плававшее. Так как на бригах нет окон сзади, то она, конечно, не могла заметить моего маневра и воображала, что ее завещание погибло. Погода стояла дурная, и благодаря этому, а равно и потере ее любимой обезьяны и беспрестанным ссорам со мной, так как после этого я старался всячески сердить ее, она заболела, и я похоронил ее через неделю по прибытии в Портсмут. Старуха сдержала свое слово и не написала нового завещания. Я представил то, которое имел, в суд и получил все деньги.
Так как ни старший лейтенант, ни я не могли знать, правдива ли эта история, то мы поздравили с удачей и вскоре ушли из каюты поделиться с другими чудными россказнями. Мы увидели, что акулу уже убили и в это время втаскивали на палубу. Мистер Филлот также вышел на палубу. Офицеры были заняты акулой и, перегнувшись через борт, кричали и распоряжались действиями матросов. Квартердек был в полном беспорядке, но так как капитан сам позволил ловить акулу, то это было извинительно. Не так, однако ж, рассудил мистер Филлот: он заговорил своим обыкновенным слогом и начал с офицеров, командовавших морскими солдатами.
– Мистер Уэстли, прошу вас не стоять на койках. Слезайте тотчас же, сэр. Если бы кто из ваших солдат сделал это, я лишил бы его на целый месяц грога и не понимаю, как вы позволяете подавать такой дурной пример: от вас так и пахнет казармами, сэр. Это кто? Мистер Уильямс и Мур – оба на койках тоже; ступайте на верхушку фок-мачты, живо! Мистер Томас, – на грот-мачту! А это кто там крадется? Полезайте-ка на гик посмотреть, не видно ли Лондона. Служба ни к черту не годится. Не понимаю, что нынче за офицеры? Я вот скоро женю этих молодых джентльменов на дочерях пушкарей. Квартердек они обращают в зверинец. Да и неудивительно, когда сами лейтенанты подают пример.
Это последнее замечание могло относиться только к О'Брайену, суетившемуся на боте, пока выходка мистера Филлота не прекратила забавы. Он тотчас же вылез из бота, подошел к мистеру Филлоту и сказал:
– Мистер Филлот, мы получили от капитана позволение поймать акулу, а ее нельзя поймать, чинно расхаживая взад и вперед по палубе. Что касается меня, то пока капитан на борту, я отвечаю только перед ним за свое поведение; и если вы находите, что я дурно поступаю, жалуйтесь ему, но я не позволю вам говорить мне такие дерзости, какие вы говорите другим. Я здесь в качестве офицера и джентльмена и хочу, чтобы со мной поступали сообразно моему достоинству. Притом, позвольте вам заметить, по моему мнению, квартердек гораздо более оскверняется неприличными и грубыми словами, чем когда офицер станет на койку. Впрочем, так как вы сочли нужным сами вмешаться в это дело, то извольте теперь сами втаскивать акулу.
Мистер Филлот вспыхнул; ему никогда еще не случалось сталкиваться с О'Брайеном; все прочие офицеры терпеливо сносили его грубое обращение.
– Хорошо, мистер О'Брайен; вы ответите за эту речь, – сказал он, – я донесу о вас капитану.
– Я вас избавлю от труда; вот идет капитан Кирни, и я сам донесу ему обо всем.
Он привел свое обещание в исполнение, лишь только капитан вошел на квартердек.
– Ну так, – отвечал капитан, обращаясь к мистеру Филлоту, – в чем вы обвиняете мистера О'Брайена?
– Я обвиняю его, сэр, в дерзости. Можно ли со мной так говорить на квартердеке?
– Право, мистер Филлот, – возразил капитан Кирни, – я ничего не вижу неприличного в том, что сказал мистер О'Брайен. Здесь командую я, и если провинился офицер, почти равный вам по чину, то не ваше дело осуждать его. Дело в том, мистер Филлот, что вы сами не так деликатны, как бы я желал. Я все слышал и нахожу, что вы неуважительно поступили с вашим начальником, то есть со мной. Я позволил поймать акулу и несколько уклониться от порядка, что неизбежно в таких случаях. Вы соизволили отменить мое позволение, равняющееся приказанию, позволили грубую речь и наказали молодых джентльменов за исполнение моего приказа. Много обяжете, если позовете их вниз и умерите вашу вспыльчивость на будущее. Я всегда готов поддерживать ваш авторитет, когда вы правы, и сожалею, что в этом случае вынужден действовать против него.
Это был строгий нагоняй для мистера Филлота, который, окликнув мичманов на верхушках мачт и отозвав оттуда, тотчас же удалился вниз. Лишь только он ушел, мы опять вскочили на койки, втащили на борт акулу, и все сковороды, сколько их было на корабле, пошли в дело. Нам всем понравился поступок капитана Кирни.
– Он добрый малый и умный офицер, – заметил О'Брайен. – Какая жалость, что он такой враль!
Должно отдать справедливость мистеру Филлоту: этот случай нисколько не вызвал в нем злобы против нас, и он обходился с нами по-прежнему; а это говорило в его пользу, если принять в соображение, сколько поводов имеет старший лейтенант досаждать своим подчиненным и какая у него есть власть наказывать их.
Глава тридцатая
Еще стычка между капитаном и старшим лейтенантом. – Военная экспедиция. – Ошибка мистера Чакса. – Он умирает джентльменом.
Спустя неделю по прибытии к датскому острову Св. Фомы мы заметили у самого берега бриг. Погнались за ним на всех парусах и были уже за полторы мили от берега; но он успел удалиться под защиту батареи, открывшей по нам огонь. К счастью, батарея находилась на большом возвышении и ядра свистели над нашими головами и между мачт.
– Мне привелось видеть однажды замечательный случай, – заметил капитан Кирни. – Батарея выстрелила по нашему фрегату разом из трех пушек, и все три ядра срезали по канату на фок-мачте, так что все наши фок-мачтовые реи полетели на эзельгофт. Чтобы французы не подумали, что они слишком метки, мы принялись восстанавливать фок-мачтовые паруса и, пока мат-росы укрепили реи, сплели канаты и снова распустили фок-мачтовые паруса.
Мистер Филлот не мог выдержать такой необыкновенной лжи и возразил:
– В самом деле, странный случай, капитан Кирни, но я был свидетелем еще более странного происшествии. В одной стычке с датскими канонерскими ботами мы засыпали пороху в четыре пушки на верхней палубе, и лишь только пушкари вынули свои банники, как в каждое жерло влетело по неприятельскому ядру, и таким образом довершен был заряд. Мы выстрелили в неприятеля его собственными ядрами, и – представьте! – это повторилось три раза сряду.
– Клянусь всем на свете, – вскричал капитан Кирни, наводивший в это время подзорную трубу на батарею. – Это происшествие вам приснилось, мистер Филлот!
– Так же, как и вам, случай с фок-мачтовыми канатами, капитан Кирни.
В эту минуту капитан Кирни поднял подзорную трубу. Ядро засвистело и вырвало у него из рук трубу, разбив ее вдребезги.
– Вот вам раз, – сказал хладнокровно капитан Кирни. – Но неужели вы думаете, что это же самое может случиться три раза сряду? В другой раз они оторвут у меня голову, руку, но уж не подзорную трубу; фокмачтовые паруса легко могли быть срезаны сразу гремя отдельными ядрами. Подайте-ка мне другую трубу, мистер Симпл; я уверен, что это корсар. Какого мнения вы, мистер О'Брайен?
– Я одного мнения с вами, мистер Кирни, – ответил О'Брайен, – и думаю, что было бы очень полезным упражнением для корабельного экипажа взять этот бриг под выстрелами батареи.
– Руль в штирборт, мистер Филлот! Отверните сначала на четыре компасных румба от берега, а об этом подумаем ночью.
Фрегат повернул назад и отошел от батареи. Это было почти за час до захода солнца; а в Вест-Индии солнце заходит совершенно иначе, чем в северных широтах. Сумерек нет; оно садится во всей своей славе, окруженное золотыми и изумрудными облаками восхитительных оттенков; но лишь только оно зашло за горизонт, всюду воцаряется темнота.
С наступлением ночи мы поплыли к берегу. После краткого совещания между капитаном, мистером Филлотом и О'Брайеном, Филлот предложил попытаться взять бриг абордажем. В самом деле, хотя предприятие этого рода опасно, так как все невыгоды на стороне нападающего, но ущерб, причиняемый нашей торговле каперами, был так велик в Вест-Индии, что позволительно было решиться на всякий риск для пользы отечества. Тем не менее капитан Кирни – храбрый и благоразумный офицер, рассчитавший все вероятности и не любивший рисковать жизнью людей без крайней на то необходимости, – не одобрил этой атаки, очень хорошо зная залив, в котором бриг стоял на якоре. И хотя мистер Филлот и О'Брайен советовали произвести атаку ночью, но капитан решил напасть днем. Он рассчитал, что опасность увеличится, но зато силы наши станут надежнее, потому что тот, кто обратился бы в бегство ночью, не осмелится сделать этого днем. Притом, вероятно, батарея и корсар будут всю ночь настороже, а днем, не ожидая нападения, они могут быть захвачены врасплох. Вследствие этого положено было ночью произвести нужные приготовления: спустить боты и отправить их к берегу, где они укроются за скалами, образующими мыс с одной стороны гавани; если их не заметят, они должны будут оставаться там до полудня. В это время, по всей вероятности, большая часть неприятельского экипажа будет на берегу, и корабль будет можно взять без больших затруднений.
Приготовляясь к экспедиции подобного рода, военный корабль представляет собой довольно интересное зрелище, и так как читатель, вероятно, никогда не видал ничего подобного, то, я думаю, нелишне будет описать его. Боты военного корабля всегда имеют два экипажа: обыкновенный, к составу которого не предъявляют особых требований, и военный, набранный из лучших матросов корабля. Командиры ботов – самые надежные люди из всего экипажа и отвечают за то, чтобы боты были как следует оснащены.
К экспедиции этой были назначены баркас, особый бот, ялик, первый и второй катера. Они обыкновенно бывают вооружены пушками на лафетах, поставленными на носу и на корме. Спустив боты, спустили также и пушки и поместили их на носу ботов. Потом уложили ящики с патронами и прочей амуницией; ядра поместили на дне, и все было готово. Весла прикрепили на винтах, чтобы можно было действовать ими без шума, дви-гая их взад и вперед и не роняя за борт. Каждый бот запасся двумя или тремя бочками воды, заключавшей в себе по семи галлонов, и виски, по порции на матроса, на случай задержки по какому-нибудь непредвиденному обстоятельству. Матросы этих ботов занялись своим оружием: кто прилаживал кремень к пистолету, кто точил кинжал на бруске или с помощью напильника, полученного от оружейника, – все весело работали. Мысль участвовать в сражении всегда – источник радости для английского матроса, и никогда не бывает он так весел, никогда не сыплет таким градом шуток, как в это время. Так как в подобных случаях нередко бывает, что двое или трое из экипажа бота находятся в списке больных, то надо видеть, с какими мольбами пристают другие, чтобы их приняли взамен отсутствующих. Серьезность сохраняли только те, кому приходилось оставаться на фрегате и не участвовать в экспедиции. Тут уже не нужен приказ о погрузке в боты, матросы обыкновенно занимают их задолго до свистка. В самом деле, можно было подумать, что дело идет о какой-нибудь вечеринке, а не об опасности и смерти.
Капитан Кирни сам назначил офицеров, которые должны были командовать ботами. Такой опасной обязанности он не хотел вверять ни одному мичману. Он говорил, что видал много случаев, в которых опрометчивость и безрассудная смелость мичманов вредили успеху предприятия. Поэтому он назначил мистера Филлота командовать баркасом, О'Брайена – яликом, шкипера – первым, мистера Чакса, боцмана, – вторым катером. Мистеру Чаксу очень понравилось командовать ботом. Он пригласил меня с собой, и я согласился на это предложение, хотя и намеревался, по обыкновению, отправиться с О'Брайеном.
Почти за час до рассвета фрегат подошел к берегу на полторы мили, и боты отчалили. Потом он развернулся и поплыл обратно в надежде к рассвету быть на таком расстоянии, чтоб не подозревали о том, что он выслал шлюпки; а между тем на ботах спокойно приближались к берегу. Через четверть часа мы достигли мыса, составляющего одну из сторон залива, и как нельзя лучше укрылись среди скал, выступавших из-под воды. Мы положили весла, привязали стоперсы, и был отдан приказ соблюдать строжайшую тишину. Скалы были высоки, и боты нельзя было заметить иначе, как подойти к самому краю пропасти, да и тогда, по всей вероятности, нас приняли бы за подводные камни. Поверхность воды была гладкой, как стекло, матросы беззаботно перевешивались через борта, любуясь подводными кораллами и следя за рыбой, скользившей между ними.
– Не могу сказать, мистер Симпл, – сказал мне вполголоса мистер Чакс, – чтобы я много ожидал от этой экспедиции; думаю, нас порядочно поуменьшится. За тишью следует буря, а здесь так тихо. Однако ж надо снять мундир: солнце порядочно печет. Боцман, подайте мне мою куртку.
Мистер Чакс был в одном только мундире; куртку же положил на пушку с намерением переодеться, как только сойдет утренняя роса. Боцман подал ему куртку, и он сбросил с себя мундир; но, развернув, нашел, что вместо своей куртки он захватил куртку капитана Кирни с эполетами, которую капитанский слуга, бравший ее чистить, положил на ту самую пушку.
– Клянусь дворянством Англии, – закричал мистер Чакс, – я захватил нечаянно капитанскую куртку! Хорошенькое дело! Если я надену теперь мундир, то захлебнусь в поту, если не надену куртку – изжарюсь, а если надену – так это сочтется неуважением.
Послышался с трудом сдерживаемый смех матросов, и старший лейтенант, находившийся в баркасе недалеко от нас, обернулся спросить, что случилось. Вместе со старшим лейтенантом на задней банке сидел О'Брайен; я нагнулся и рассказал им, в чем дело.
– Я, право, не знаю, чем может мистер Чакс повредить капитанской куртке, надев ее, – сказал О'Брайен, – разве только, если ядро прошибет ее. Но это будет вина не мистера Чакса.
– Разумеется, – согласился старший лейтенант. – Притом же, если это случится, капитан возьмет ее и будет клясться, что ядро пробило ему грудь навылет, не причинив ни малейшего вреда. Это послужило бы ему материалом для славной сказки. Наденьте ее, мистер Чакс, вы будете целью неприятеля.
– Этим я с удовольствием рискну, – заметил боцман, обращаясь ко мне, – из-за одного удовольствия быть принятым за джентльмена, так как в сущности я действительно джентльмен.
Улыбка появилась на всех устах, когда мистер Чакс надел капитанскую куртку и с видимым удовольствием опустился на заднюю банку катера. Один из матросов вздумал улыбаться немного дольше, чем допускал боцман Чакс.
– Позвольте, мистер Вебер, – произнес мистер Чакс, наклоняясь к нему, – позвольте заметить вам самым деликатным образом, так, только намекнуть, что не в моем обычае смеяться над своим начальником. Вы проклятый, бесстыжий сын морского повара. И если мы оба будем живы и здоровы, надеюсь доказать вам, что хотя я и смешон в боте в капитанской куртке, зато совсем не смешон на борту фрегата с убедителем в руке. Так что ждите сюрприза, как прибудете на бак: вы у меня запрыгаете, как не прыгал еще ни один французский танцмейстер. Припомни мои слова, ты – подлипала, лизун, собачий сын!
Мистер Чакс повысил голос к концу этой речи больше, чем следовало при тогдашних обстоятельствах, был остановлен старшим лейтенантом и снова опустился на заднюю банку с той важностью и тем почтенным видом, которые приличны паре золотых эполет.
Мы до полудня оставались за скалами незамеченными, так хорошо мы спрятались. Посланный нами офицер, тщательно укрываясь за скалами, несколько раз производил рекогносцировку неприятеля. Боты капера беспрестанно сновали то к берегу, то обратно к корсару; но только к берегу они отправлялись полными народу, а возвращались с двумя или тремя человеками. Мы могли, следовательно, надеяться, что застанем очень мало защитников на корабле. Мистер Филлот взглянул на часы, показал О'Брайену в доказательство, что он с точностью исполнил приказание капитана, и подал знак к отправлению. Стоперсы были отвязаны, пушки заряжены, матросы схватились за весла; через две минуты мы вышли из-за скал и вытянулись в линию на четверть мили от устья гавани и менее чем в полумиле от корсарского брига. Мы гребли изо всей мочи, но без всякого шума, пока неприятель первый не выстрелил в нас из пушки. Он выстрелил совершенно неожиданно, когда мы входили в гавань под флагом Великобритании, плескавшим по воде, потому что была страшная тишь. Оказалось, что на низменностях под скалами по обеим сторонам залива они соорудили батареи, из двух пушек каждую. Одна из этих пушек выстрелила по ботам картечью; но она находилась слишком низко; и хотя вода всплеснулась не более, как в пяти ярдах от баркаса, но мы не понесли никакого ущерба. Так же счастливо избежали мы зарядов трех других пушек; мы так скоро пронеслись мимо двух из них, что они не успели прицелиться, и ядра перелетели через боты. Третье же хотя и ударило в самую середину между нами, но не причинило другого вреда, кроме того, что расщепило весла у первого катера.
Между тем мы заметили, что корсар, увидев нас, тотчас же послал на берег боты, воротившиеся оттуда с людьми; вслед за тем он вторично отправил их, но они не успели еще возвратиться. Теперь они были на таком же расстоянии от корсара, как и мы, и трудно было решить, кто из нас подойдет к нему первым. О'Брайен заметил мистеру Филлоту, что лучше было бы напасть сначала на боты, а потом уже на корабль, так как в этом случае мы, вероятно, найдем оставленный для своих проход в абордажных сетях, привязанных к реям и представлявших страшное препятствие нашим шлюпкам. Мистер Филлот согласился с О'Брайеном; он приказал носовым матросам оставить весла и навести пушки, с тем чтобы выстрелить по первому знаку; прочие должны были грести изо всей мочи. Каждую жилку, каждый мускул напрягли наши нетерпеливые и храбрые моряки. В двенадцати ярдах от корабля и ботов скомандовали стрелять; каронада баркаса разразилась картечью, так хорошо нацеленной, что один из французских ботов тут же погрузился в воду. Другие, меньшие пушки, заряженные мушкетными пулями, произвели страшное опустошение в рядах противника. Еще через минуту раздался страшный гик наших матросов, и мы столкнулись борт о борт с неприятелем; англичане и французы перемешались, и завязался жаркий рукопашный бой. Французы бились отчаянно. Увидев, что они ослабевают, люди, оставшиеся на бриге, поспешили к ним на подкрепление; они не могли видеть их гибель и слышать их отчаянные вопли без того, чтоб не лететь к ним на помощь. Иные прямо с корабля прыгали на наши боты; другие в упор стреляли в нас и в боты с целью потопить их; борьба была, одним словом, отчаянная.