Приключение Питера Симпла

Глава тридцать восьмая

Мы отправляемся в Вест-Индию. – Волонтер, отвергнутый по причинам, которые объяснит читателю эта глава.

Мы очень обрадовались, когда к нам приехал лоцман, чтоб вести нас в пролив, и еще больше, когда заметили, что корабль наш, впервые спущенный на воду, незадолго перед тем, как поступил под команду О'Брайена, имел быстрый бег. Это обнаружилось, как только мы вышли в море: он плыл прекрасно, обгонял все шедшие в том же направлении корабли и превосходно выполнял все повороты и маневры. Через три дня после того, как мы бросили якорь в проливе, экипажу было роздано жалованье, и мы получили приказание ехать с депешами к острову Ямайка. Мы отправились при попутном ветре и скоро вышли из канала. Все время проходило в обучении нового экипажа пушечным приемам и гребле, и мало-помалу мы приучили его к крепкой дисциплине.

Старший лейтенант оказался очень примечательным человеком; у него был брат, страстный любитель лошадей, который и его приохотил к этому занятию. Он знал всех лошадей графства Дерби и Окса, выигрывавших призы лет двадцать тому назад, питал слабость к атлетическим упражнениям, мастерски стрелял и на борту держал легавую собаку. С другой стороны, он был денди, носил перчатки даже на службе, вел себя благородно и опрятно и был недурной моряк, то есть знал все, что нужно, чтобы удовлетворительно исполнять свои обязанности, и, очевидно, с каждым днем приобретал больше опыта, потому что исправлял должность старшего лейтенанта добросовестно. Я никогда не встречал более приятного собеседника и благородного молодого человека.

Шкипер был простой, чистосердечный и сметливый молодой человек, всегда сохранявший прекраснейшее расположение духа. Хирург и казначей дополняли ваше общество. Это были люди неприметные, только хирург немножко льстец, а казначей немного скуп.

Но, увлекшись рассказом о корабле и офицерах, я уклонился от главного предмета и чуть не забыл рассказать об одном происшествии, случившемся за два дня до нашего отплытия. Я находился вместе с О'Брайеном в его каюте, как вдруг вошел к нам мистер Озбалдистон, старший лейтенант, и объявил, что на борт прибыл какой-то мальчик и желает поступить волонтером в службу.

– Что за парень? – спросил О'Брайен.

– Хорошенький мальчик, сэр, очень миленький, – отвечал старший лейтенант. – У нас есть две вакансии.

– Хорошо, посмотрите, что из него может выйти, и если вы найдете его годным, то запишите в книгу.

– Я расспрашивал его, сэр. Он говорит, что очень мало был в море. Я предложил ему лезть на снасти, он не хочет.

– Так делайте, как хотите, Озбалдистон, – сказал О'Брайен, и старшин лейтенант вышел из каюты. Через четверть часа он возвратился.

– С вашего позволения, сэр, – сказал он, смеясь, – я посылал этого мальчика к хирургу для осмотра, он не хочет раздеваться. Хирург говорит, что ему кажется – это женщина. Я призвал ее на квартердек, она не отвечает ни на какие вопросы и хочет говорить с вами.

– Со мной! – вскричал с удивлением О'Брайен. – А, это, должно быть, жена какого-нибудь матроса, которой хочется проехать даром. Хорошо, позовите ее сюда, Озбалдистон; я ей докажу нравственную невозможность служить на королевском корабле «Раттлснейк».

Через несколько минут старший лейтенант прислал ее в каюту; перед ее приходом я собирался выйти, но О'Брайен остановил меня.

– Стой, Питер; моя добрая слава подвергнется опасности, если я останусь с ней наедине, – сказал он с усмешкой.

Был ли это мальчик или девушка, но я не видывал более приятной физиономии; волосы ее, однако ж, были острижены, как у мальчика, и я не мог сказать утвердительно, справедливо ли подозрение хирурга.

– Вы хотите говорить со мной? – спросил О'Брайен. Но внимательно взглянув на ее черты, он закрыл лицо руками, облокотился на стол и проговорил:

– Боже мой, Боже мой!..

Между тем молодая девушка – если это была девушка – то бледнела, то краснела, дрожь пробегала по лицу, колени тряслись и стучали одно о другое; если бы я не поддержал ее вовремя, она упала бы на пол.

Она была в обмороке; я опустил ее на пол и поспешил за водой. О'Брайен вскочил и подбежал к ней.

– Бедная девушка! – вскричал он с горечью. – Это все твоя вина, Питер!

– Моя вина! Каким образом?

– Клянусь всеми святыми, как ни дорог мне корабль и капитанский чин, я бы отказался от них, только бы этого не было!

О'Брайен наклонился над ней, слезы орошали ее лицо, которое я обмывал между тем водой.

Я понял, что это за девушка, хотя прежде и не видал ее. Это была та самая, которую О'Брайен уверял в любви, чтобы выманить у ней тайну обмена моим дядей детей.

Глядя на эту сцену, я не мог удержаться, чтоб нэ подумать: «Кто теперь скажет, что можно позволить; себе зло с доброй целью?» Бедная девушка стала приходить в себя. О'Брайен махнул рукой, сказав:

– Оставь нас, Питер, и постереги, чтобы никто не входил.

Я довольно долго простоял на часах у дверей каюты и многих предостерег от входа к О'Брайену; наконец, он отворил дверь и попросил меня приказать спустить бот и потом прийти к нему. Ясно было, что бедная девушка горько плакала, да и сам О'Брайен был глубоко тронут.

– Все улажено, Питер, – сказал он. – Отправляйся с ней на берег и не оставляй ее, пока не убедишься, что она уехала в ночном дилижансе. Окажи мне эту услугу, Питер, ты обязан это сделать, – продолжал он тихим голосом, – потому что отчасти был причиной этого.

Не отвечая, я пожал руку О'Брайену. Донесли, что бот готов, и девушка твердым шагом последовала за мной. Я отправился на берег, посадил ее в карету без всяких расспросов и вернулся на корабль.

– Я вернулся, сэр, – сказал я, входя в каюту с фуражкой в руке и рапортуя по уставу службы.

– Благодарю, – отвечал О'Брайен. – Затвори дверь, Питер, и расскажи, что она делала, что говорила?

– Она ничего не говорила, потому что я ее не расспрашивал. Кажется, она охотно подчинилась твоим распоряжениям.

– Садись, Питер. Мне никогда не было так грустно, никогда не был я так недоволен собой. Кажется, веселость навсегда покинула меня. Жизнь моряка приводит его в соприкосновение с самой худшей частью женщин, и мы не умеем ценить по достоинству другую, лучшую их часть. Разливаясь соловьем перед этой бедной девушкой, я не знал, что разбиваю добрейшее в мире сердце, что гублю женщину, которая готова жизнью пожертвовать за меня. С тех пор, как ты уехал, я раз двадцать подходил к зеркалу посмотреть, не похож ли я на негодяя. Но клянусь честью! Я думал, что любовь женщины подобна дыму и что наше трехмесячное крейсерство развеет ее.

– Я думал, что она уехала во Францию.

– Я то же думал; но она все мне рассказала. Она приехала сюда с патером О'Тулом и матерью с целью переехать в Дьепп на контрабандистском боте. Когда бот причалил к берегу, чтобы взять их, ее мать и патер Ю'Тул сели, но ей показалось, что, покидая страну, где я находился, она покидает мир, и она отстала нарочно.

Подоспел дозор, раза два выстрелил из пистолетов, бот отчалил, и она осталась с их чемоданами на берегу. Она вернулась в ближайший город с офицерами, рассказала им всю историю, и они отпустили ее. В чемодане патера О'Тула она нашла письмо, из которого узнала, что ее с матерью хотели поместить в Дьеппе в монастырь, а так как в остальных письмах, которые, говорит она, очень важны, но я еще не имел духу прочесть их, упоминается название монастыря, то она возвратилась в дом и попросила отослать к ее матери чемоданы и письмо от нее; она отослала все, кроме писем, прибереженных для меня. Впоследствии она получила от матери ответ, в котором та извещает, что находится в безопасности в монастыре, и просила приехать к ней поскорее. Мать постриглась в монахини через неделю после прибытия, так что мы знаем, где ее найти, Питер.

– А куда отправилась бедная девушка, О'Брайен?

– Вот это-то и есть самое худшее. Оказывается, что она надеялась скрываться на нашем корабле до отплытия в море, а потом, как говорила бедняжка, лежать у ног моих и ухаживать за мною в бурю; но я объявил ей, что это не дозволено, не может этого быть и что мне нельзя на ней жениться. Ах, Питер, это пренеприятное дело! – продолжал О'Брайен, проводя рукой по глазам.

– Но что же с ней будет, О'Брайен?

– Я отправил ее домой к моим родителям с надеждой, что когда-нибудь возвращусь и женюсь на ней. Я написал патеру Маграту, прося его постараться помочь ей.

– Так ты не разуверил ее?

– Это сделает патер Маграт; я не мог. Это убило бы ее, поразило бы в самое сердце, и не мне наносить ей такой удар. Я скорее бы умер, скорее бы женился на ней, чем сделал это, Питер. Может быть, если меня не будет при ней, она легче перенесет это несчастье Патер Маграт все уладит; но, пожалуйста, Питер, не говори больше об этом.

Я замолчал. Однако историю бедной Эллы Фланаган можно тут и закончить. Она больше не появится в моем рассказе. Спустя три месяца мы получили письмо от патера Маграта, извещавшее нас, что девушка прибыла благополучно и с удовольствием была принята родителями О'Брайена, которые изъявили желание оставить ee у себя навсегда. Патер Маграт уверил ее, что если человек вступил в должность капитана корабля, то это все равно, что постричься в монахи и уж жениться нельзя. Бедная девушка поверила ему и, считая О'Брайена навсегда потерянным для себя, нашла приют, по совету патера Маграта, в одном из ирландских монастырей, чтобы, как говорила она, молиться за него день и ночь. Несколько лет спустя мы опять услышали о ней – она не чувствовала себя несчастной; но О'Брайен никогда не мог забыть своей вины перед девушкой. Это было для него источником сожаления, и я думаю, он до самой смерти раскаивался в своем неблагоразумном поведении. Но пора оставить этот печальный предмет и вернуться к «Раттлснейку» который успел уже прибыть в Вест-Индию и соединиться с адмиралом на Ямайке.

Глава тридцать девятая

Описание берега Мартиники. – Подставлять себя под обстрел – не геройство. – Посещение Ноева ковчега под флагом янки. – Взятие французского невольничьего корабля. – Суп из попугаев.

В Барбадосе мы получили приказ крейсировать около Мартиники с целью не допускать подвоза припасов гарнизону острова и тотчас же отправились к месту назначения. Я не видал ничего живописнее прекрасного берега этого острова: хребты холмов выдаются над самым морем; свежая зелень покрывает их; подошвы изрезаны мелкими заливами; берег ослепляет белизной песка; гавань усеяна стоящими на якоре небольшими береговыми судами, перевозящими сахар из соседних стран; каждый холм со стороны, обращенной к морю, увенчан небольшой крепостью, над которой развевается трехцветный флаг, самый воинственный, по-видимому, во всем мире.

На третье утро мы обогнули Алмазную скалу и неслись вдоль подветренной стороны острова, как вдруг, в то время, как перед нами уже открывался залив Форт-Ройяля, у так называемого Соломонова мыса, покрытого кустарником, мы увидели батарею ближе к себе, чем было желательно. Колонна дыма разостлалась над голубой водой, и вслед за тем послышался свист ядер, прорезавших грот-стеньгу и оторвавших флаг почти над самой головой старика Суинберна, стоявшего на каронаде.

Я в это время обедал в каюте с О'Брайеном и старшим лейтенантом.

– Куда это черт завел нас? – вскричал О'Брайен, вскакивая со стула и выбегая на палубу.

Мы оба последовали за ним; но, прежде чем достигли палубы, три или четыре других ядра успели просвистать между мачт.

– С вашего позволения, сэр, – сказал О'Фаррел, дежуривший в это время на палубе, – батарея открыла по нам огонь.

– Благодарю за осведомление, мистер О'Фаррел, – отвечал О'Брайен, – но французы прежде вас успели донести об этом. Позвольте спросить, не намерены ли вы собственной своей особой служить мишенью, или, может быть, вы думаете, что «Раттлснейк» за тем только и послан сюда, чтоб ядра пробуравили его, как решето? Руль на штирборт, квартирмейстер!

Руль был повернут, и бриг тотчас же удалился от огня, однако еще несколько ядер легло около нас, одно из них сорвало фок-стеньгу.

– Теперь, мистер Фаррел, мне остается только заметить вам, что, как мне кажется, ни меня, ни вас, никого другого не заботит свист ядер над ушами, если, этим можно что-нибудь выиграть для себя и отечества; Но я очень забочусь о ногах, руках и тем более о жизни каждого из моих матросов, если нет надобности ими жертвовать. Так помните в другой раз, что нет ничего дурного в том, чтобы держаться подальше от батарей, когда все выгоды на их стороне. Я замечал, что выстрелы, сделанные наудачу, всегда уносят лучших матросов. Но что там такое, мистер Симпл, не парус ли?

Через полчаса мы нагнали этот корабль; он выкинул американский флаг, и оказалось, что это бригантина, нагруженная товарами до самого планшира, который возвышался над водой не более, как на один фут. Груз его состоял из ассортимента разных товаров. С середины мачт до самой палубы были навешаны корзины с яблоками, картофелем, чесноком и орехами всех родов. Палуба была загромождена домашней птицей, овцами, свиньями. Низ наполнен дранкой, мебелью и прочими товарами, слишком многочисленными, чтобы их перечислить тут. Я поднялся на ее борт и спросил хозяину, куда он держит путь.

– Как куда? На рынок, – отвечал он. – Вы очень любопытны; надеюсь, вы меня не станете задерживать?

– Нет, если у вас все в порядке, – ответил я, – но мне нужно взглянуть в ваш корабельный журнал.

– Хорошо, это можно, – сказал он и принес его на палубу.

Мне некогда было рассматривать его в подробностях, но меня очень позабавило то немногое, что я прочел в нем: «Под широтою созвездия коня – вода очень легкая – зарезан теленок с белым лбом – пойман дельфин и съеден за обедом – разбита бочка мелассы № 1, б. Славная ночь: я заметил маленькие кругленькие вещицы, плававшие в воде – зачерпнул их целое ведро – думал, что это жемчуг – рассудил, что ошибся – выкинул их за борт, услышал крик – подумал, морская русалка – вышел посмотреть, не заметил ничего. Заметил по носу странную зыбь – полагал, что это, может быть, морская змея – встал на нос корабля, чтобы хорошенько разглядеть ее и чуть было не наткнулся на Барвудский остров. Повернул назад – встретился с британским кораблем – обошлись учтиво».

Осмотрев журнал, я потребовал созвать матросов, чтобы увериться, нет ли в числе его экипажа англичан. Это ему не понравилось, он заворчал; но тем не менее матросы были вызваны на корму. Один из них, я уверен, был англичанин, я и сказал ему это; но как он, так и, хозяин настаивали на противном. Я, однако, решил взять его с собой, чтобы представить спорный пункт на суд О'Брайена, и приказал ему сесть в мой бот.

– Вот что!.. Ну, если вы хотите употребить насилие – я не могу противиться. Моя палуба не свободна, вы видите, а иначе… я скажу вам, мистер лейтенант, с вашим кораблем было бы то же, что с «Гермионой». Знаю только то, что, если вы станете вербовать коренных янки, Штаты этого вам не простят – это так же верно, как то, что есть змеи в Виргинии.

Несмотря на это увещание, я привез обоих к О'Брайену, который долго разговаривал с американцем в каюте и потом позволил ему вернуться на свой корабль вместе с матросом. Мы поплыли дальше. Я был в первой ночной вахте, и когда мы проходили вдоль берега, заметил корабль, еле ползущий, с парусами, развевавшимися во все стороны по произволу порывистого ветра. Мы повернули к нему и через несколько минут стали в четверти мили от него. Был спущен бот, и я принял команду над ним; но так как это был большой корабль, то О'Брайен посоветовал мне быть осторожнее, если они выкажут хотя б малейший признак сопротивления.

Когда я уже подходил к кораблю, меня окликнули по-французски и приказали убраться восвояси, угрожая стрелять в противном случае. Этого было достаточно: согласно полученному приказанию, я возвратился и донес обо всем О'Брайену. Мы спустили все боты, развернули бриг лагом к неприятелю и разрядили в него полдюжины каронад, заряженных картечью и ядрами. Шум и суматоха на неприятельском корабле были следствием этого залпа, и О'Брайен снова послал меня узнать, не сдаются ли они. Они отвечали утвердительно, и я поднялся на борг. Это был французский корабль «Коммерс де Бордо», с тремястами тридцатью невольниками, оставшимися из пятисот, взятых с берега и переправляемых на Мартинику. Весь экипаж был болен, и большая часть его лежала на койках. Они объелись супу из попугаев; остались в живых только серые попугаи, немногие из которых умели говорить очень хорошо. Выходя в море, они имели около тысячи попугаев на борту корабля.

О'Брайен, заметив, что я овладел судном, послал другой бот узнать, что это за корабль. Я попросил прислать хирурга, так как многие матросы и некоторые из невольников были ранены нашими выстрелами. Нет ничего более жалкого, чем негры на борту невольничьего корабля: духота между палуб; страшная вонь, происходящая от нечистот, которые едва ли когда удаляются; больные, лежащие без всякой помощи, встречающие равнодушие даже у своих более сильных товарищей; мужчины, женщины, дети, в беспорядке валяющиеся в тесноте, чуть не друг на друге, совершенно нагие, исхудавшие, зачахшие от голода и атмосферы, какой, кроме негров, никто не может сносить. Если бы было известно все, что происходит на невольничьем корабле, – всякий бы согласился совершенно справедливо считать торговлю неграми преступлением наравне с морским разбоем. Но хотя на нее и смотрят, как на разбой, тем не менее она все-таки продолжается.

На рассвете корабль был совсем готов к плаванию, и О'Брайен решил отправиться к острову Доминго, чтобы скорее высадить на берег несчастных негров. Несколько дней спустя мы вместе с пленником своим бросили якоря в заливе принца Руперта, где в двадцать четыре часа пополнили свои запасы и распоряжались насчет приза, который, нечего и говорить, был значительной ценностью.

Глава сороковая

В Новом Свете за деньги можно все сделать. – Не всегда можно полагаться на слова американца. – На нас нападение нас отбивают. – Впрочем мы кое что спасаем от огня.

На следующее утро мы снялись с якоря к отправились назад к своей стоянке у Мартиники Находясь в трех милях, от острова Св. Петра, мы заметили корабль, плывший с временными мачтами. Мы погнались за ним и увидели, что это та самая американская бригантина, которую мы незадолго перед тем повстречали. О'Брайен спустил бот, приказав привести к себе хозяина.

– Что, капитан, – сказал он, – вы встретили шквал, кажется.

– Не думаю, – отвечал тот.

– Фу, черт, так что же с вами случилось?

– Что? Да то, я думаю, что продал я свой груз, да вдобавок еще мачты.

– Продали мачты! Кому же вы их продали?

– Одному премилому французскому корсару, находящемуся у Св. Петра, который лишился всех своих мачт в стычке с одним из ваших бесстыжих кораблей, – и я знаю теперь, что они прекрасно платят.

– Ну, а как же вы домой воротитесь?

– Надеюсь добраться как-нибудь до попутного течения, а там уж дело пойдет на лад Если же встречусь с каким-нибудь американским кораблем, то подам сигнал о помощи, и, может быть, он дотащит меня на буксире.

– Славно! – вскричал О'Брайен. – Но не угодно ли вам войти в каюту, капитан, и закусить чем-нибудь?

– С особенным удовольствием, – отвечал этот странный смертный и сошел вниз.

Через полчаса оба воротились на палубу, и бот отвез американца на его корабль О'Брайен тотчас же пригласил в каюту мистера Озбалдистона и меня На столе лежала карта залива Св. Петра.

– Я имел длинный разговор с американцем, – сказал нам О'Брайен. – Он говорит, что корсар стоит на – якоре в этом месте (и он указал на карту, где была отмечена точка карандашом). Если так, то он в довольно беззащитном положении, и я не вижу затруднений в том, чтобы овладеть им Вы видите, он находится у берега, где глубина – четыре сажени, и притом под самой батареей, так что пушки невозможно будет навести вниз на боты Я осведомился также у американца, настороже ли они, и он говорит, что они считают себя в такой безопасности, что вовсе не остерегаются: капитан и офицеры проводят каждую ночь на берегу, пьют, курят и хвастают будущими подвигами. Вопрос теперь только в том, правду ли сказал нам американец. Но мы хорошо обошлись с ним, и нет причины сомневаться в его словах.

Я предоставил Озбалдистону говорить первому; он соглашался с О'Брайеном, я нет. Именно то обстоятельство, что корсар покупал новые мачта, заставляло меня сомневаться в показаниях американца относительно места, где он находился; а если американец лгал в одном, то, значит, он лгал и в остальном. О'Брайена, казалось, поразила моя мысль, и он решил, что боты отправятся только для рекогносцировки и попытаются овладеть корсаром лишь в том случае, если он находится именно там, где указал американец. Далее было решено, что рекогносцировка предпринята будет ночью, потому что, если предположить, что корсар находится на означенном месте, то, по всей вероятности, он тут не останется, а войдет дальше в гавань, чтобы поставить новые мачты. Известие о предстоящей экспедиции быстро разнеслось по кораблю, и матросы вынули и осмотрели свои ножи, чтобы приготовить их к действию. Экипажи военных ботов, не ожидая приказания, занялись ботами и рвали старые простыни на обвязку весел. Все матросы засуетились, снуя по палубам, что очень напоминало суматоху пчелиных ульев. Наконец вышел на палубу Озбалдистон и приказал подать сигнал готовиться к экследиции. Он назначен был командовать баркасом, я – первым катером, О'Фаррел – вторым, Суинберн – ботом. В сумерки корабль снова повернул к острову Св. Петра, и мы стали тихонько приближаться к нему. В десять часов мы достигли острова, а в одиннадцать было приказано спустить боты. О'Брайен снова повторил мистеру Озбалдистону приказание не нападать на корсара, если он не стоит на якоре у самого города. Матросам был сделан смотр на квартердеке с целью увериться, что у них у всех есть примета на куртке, то есть четырехугольный лоскут канвы, пришитый к левому рукаву, для того, чтобы отличать друга от неприятеля, – необходимая предосторожность в ночной экспедиции. Потом их усадили в боты, и был отдан приказ отчаливать. Весла окунулись в воду, озаренную фосфорическим светом, явлением обыкновенным в том климате – и мы отправились. Через час плавания Озбалдистон остановился, и мы подошли к нему.

– Мы теперь у входа в гавань, – сказал он. – Необходимо хранить строжайшую тишину.

– У входа в гавань, сэр? – возразил Суинберн. – Я полагаю, мы уже на самой середине ее: уж десять минут, как мы проплыли мыс, и теперь находимся против второй батареи.

С этим Озбалдистон не согласился, да и я не думал, чтобы Суинберн был прав; но он стоял на своем и указывал на городские огоньки, открывшиеся перед нами, утверждая, что их не было бы видно, если бы мы еще находились у входа в гавань. Но и это не убедило нас, и Суинберн замолчал из уважения к своим офицерам.