Приключение Питера Симпла

Глава сорок третья

Я послан за призами и встречаю ураган. – Выкинут на берег, потеряв половину матросов. – Где «Раттлснейк»?

Через три недели мы опять были готовы к отплытию в море, и адмирал назначил нас на прежнюю стоянку у острова Мартиники. Мы крейсировали около двух недель у острова Св. Петра, и, гуляя ночью по палубе, я часто смотрел на огоньки города, мечтая, что, может быть, некоторые из них освещают мою Селесту. Однажды вечером, находясь в шести милях от земли, я заметил два корабля, огибавшие мыс Негро у самого берега. Полный штиль господствовал в это время, и боты были вынуждены тащить корабль.

– Через полчаса наступит ночь, – сказал мне О'Брайен, – и, я думаю, мы успеем нагнать их, прежде чем они бросят якорь. Если они бросят его, то, вероятно, по эту сторону. Как ты думаешь?

Я согласился с ним, потому что чувствовал себя счастливее всякий раз, как бриг подходил ближе к берегу, так как это приближало меня к Селесте, и, наоборот, чем больше мы удалялись от земли, тем грустнее становилось у меня на сердце. Беспрестанные размышления о ней и свидание после стольких лет разлуки превратили мою юношескую привязанность в сильное влечение, можно сказать, даже в сильную пламенную любовь. Поэтому уже мысль плыть в гавань радовала меня, и не знаю, на какую глупость, на какое сумасшествие не решился бы я, чтоб только увидеть стены, заключавшие в себе предмет моих постоянных мыслей. Правду сказать, мечты мои походили на дикий бред, не представляли ни малейшей надежды на воплощение; в двадцать два года мы все любим строить воздушные замки и легко предаемся любви, не раздумывая, имеем ли какие-нибудь шансы на успех.

Я ответил, что считаю это очень возможным, и попросил поручить мне атаку, обещая вернуться, если попытка будет представлять слишком большую опасность.

– Я знаю, что на тебя можно положиться, Питер, – отвечал О'Брайен, – и мне доставляет удовольствие сознание того, что у меня есть надежный офицер. Да ведь я сам воспитал тебя и сделал человеком, как и обещал, когда ты был еще сопляком с двумя морковками вместо ног. Прикажи приготовить боты как можно скорей. Какая жара сегодня, ни одной рябинки на воде, а небо все в тумане. Посмотри на солнце, как оно заходит, раздувшись втрое против обычной своей величины, как будто гневается. Я думаю, будет сильный ветер с земли. Через полчаса я отчалил с ботами. Совсем стемнело, и я принялся грести к гавани Св. Петра. Жара чрезмерная и необыкновенная: ни малейшее дыхание ветерка не сотрясало воздуха, облаков не было, но между тем звезды были завешаны каким-то туманом; стихии, казалось, находились в совершенном застое. Матросы сняли свои куртки, потому что невозможно было грести в них. Между тем атмосфера стала еще гуще, темнота еще непроницаемее. Мы полагали, что находимся у входа в гавань, но видеть ничего не могли даже в трех ярдах от ботов. Суинберн, участвовавший также в этой экспедиции, работал веслом около меня, и я обратил его внимание на необыкновенное состояние ночи.

– Я уж давно наблюдаю – за этим, сэр, – отвечал он. – Вот что я скажу: если бы мы могли теперь найти наш корабль, лучше всего было бы вернуться. Ему сегодня будут нужны руки, или я ошибаюсь.

– Почему вы так думаете? – спросил я.

– Потому что я думаю, нет, уверен, что до наступления утра будет ураган. Я не в первый раз крейсирую в этих широтах. Помню, в девяносто четвертом…

– Мне кажется, вы правы, Суинберн, – прервал я. – Во всяком случае, мы вернемся и, может быть, нагоним бриг прежде, чем начнется ураган. На нем зажжен фонарь, так что нам легко будет отыскать его.

Я повернул бот и поплыл по направлению, в котором, как полагал, находился корабль. Но мы не гребли и двух минут, как послышался в воздухе глухой стон. Мы пробивались сквозь плотную темноту. Суинберн огляделся кругом и указал мне в сторону штирборта.

– Начинается! Многие живые, сэр, будут мертвыми к утру. Посмотрите!

Я взглянул и, несмотря на темноту, увидел как бы черную стену, скользившую по воде прямо на нас. Стон, постепенно разрастаясь в грохот, вдруг разразился треском, с которым не сравнится никакой гром. Море было совершенно гладко, но словно кипело и покрывалось белой пеной так, что в темноте мне казалось, будто под нами молоко. Ветер так сильно ударил в весла, что матросы попадали кувырком и многие жестоко ушиблись. К счастью, весла были вставлены в уключины и продеты в оси, иначе разбились бы планшир и доски, имы пошли бы ко дну. Неожиданно ветер ударил в самый бок бота, и, случись малейшая волна, он неминуемо опрокинулся бы. Но Суинберн отпустил руль, и бот, повернувшись по направлению урагана, понесся сквозь кипучую воду с необыкновенной быстротой, делая в час по десяти миль. Матросы переругались. Они заняли было свои прежние места, но оставили их, чтобы сесть на дно и держаться за банки. Оглушительный грохот урагана мешал говорить, и мы объяснялись только жестами. Прочие боты исчезли: будучи легче нашего, они унеслись разрушительной стихией. Не проплыли мы по ветру и двух минут, как море уж визжало каким-то необычайным образом.

Из всего ужасного, что мне случилось видеть, ничто не может сравниться с картиной этой ночи. Мы только слышали ветер, перед которым неслись, как стрела, – куда? – сами не знали, хотя и предполагали, что к верной смерти. Суинберн управлял ботом, при всяком повышении волн оглядываясь назад. Через несколько минут мы очутились среди страшных валов, которые то взбрасывали нас наверх, то чуть не разбивали, кидая навстречу урагану. Весь воздух наполнился брызгами; ветер как ножом резал верхушки волн и уносил их.

Бот наполнился водой и, казалось, стал быстро опускаться. Матросы в молчании вычерпывали воду шляпами. Вдруг вновь огромная волна обрушилась на нас, затопив бот почти до банок. Еще через минуту мы получили такой сильный удар, что попадали со своих мест; Суинберн перелетел через мою голову. Разом рассыпались все доски бота; он разверзся под ногами, и мы очутились в воде, среди волн.

Без малейшей надежды на успех бились мы в воде, стараясь спасти жизнь; но следующая волна выбросила нас на ту скалу, о которую разбился наш бот. Эта волна даровала жизнь одним и смерть другим. Меня, благодарение Богу, она спасла: я был вскинут так высоко, что попал на самую верхушку скалы, переломив себе только два ребра. Со мной спаслись Суинберн и восемь других, но тоже не без ран: двое переломили ноги, трое руки, остальные были более или менее контужены. Нас было восемнадцать на боте: десять спаслись, других выбросило волнами к нашим ногам, и утром мы нашли их страшно изуродованными. Один или двое буквально раскроилисебе череп о скалы.

Я благодарил Бога за свое спасение, но ураган все еще ревел, волны продолжали окатывать нас. Я пополз далее по берегу и встретил Суинберна. Он каким-то чудесным образом остался невредим и теперь сидел, устремив глаза на море. Он узнал меня, взял мою руку, сжал в своей и долго держал, не выпуская. Мы пробыли в этом положении несколько минут, пока волны, беспрестанно возраставшие в своем объеме, не достигли нас и не заставили ползти далее. Я огляделся: ураган продолжался во всей своей ярости, но было уже не так темно. Я мог проследить на некоторое расстояние очертания гавани по пене, скопившейся у берега, и в первый раз вспомнил об О'Брайене и его корабле. Приложив рот к уху Суинберна, я закричал: «О'Брайен?» Суинберн покачал головой и снова принялся смотреть в открытое море. Я размышлял о судьбе корабля. Он должен был находиться в шести или семи милях от земли, да притом и ураган направлен был не к берегу. Возможно, его снесло миль на десять, но что это значило по сравнению со страшной силой? Я помолился Богу за оставшихся на корабле и поблагодарил Его за собственное спасение. Без всякого сомнения, я теперь был или должен стать в скором времени пленником; но что за беда? Я подумал о Селесте и утешился.

Часа через три ярость ветра утихла. Все еще дул сильный шквал, но небо просияло, звезды снова заблестели, и мы могли видеть на довольно значительное расстояние.

– Ураган уменьшается, сэр; он удовлетворен наделанным злом, – сказал Суинберн. – А зла-то наделал немало. Это хуже, чем в девяносто четвертом…

– Я отдал бы жалованье и все призовые деньги за то, чтобы сейчас было утро и можно было узнать что-нибудь о судьбе «Раттлснейка». Что вы думаете об этом, Суинберн?

– Все зависит от того, сэр, захватил ли их ураган врасплох или нет. Капитан О'Брайен – моряк не хуже всякого другого, но он не видывал ураганов и, может быть, не знает знаков и предзнаменований, которые создал для нас Бог по благости своей. Эти красивые корабли легко наполняются водой, но надо надеяться на лучшее.

С нетерпением ожидали мы дня, который, казалось нам, никогда не наступит. Наконец появилась заря, и, когда осветилось море, мы принялись смотреть во все стороны, но не видали брига. Солнце взошло, стало светло и ясно, но мы не озирались кругом; глаза наши были обращены единственно к тому месту, где мы оставили корабль. Море все еще волновалось, но ветер скоро утих.

– Слава Богу, – произнес вдруг Суинберн, оглядев море вдоль берега, – он еще цел покуда!

Взглянув по направлению, которое он указывал, я заметил корабль в двух милях от берега, расснащенный и качающийся на волнах.

– Вижу! – закричал я, едва переводя дух от радости. – Но, кажется, его несет на берег?

– Все будет зависеть от того, хватит ли у него кусочка паруса, чтобы обогнуть мыс, – отвечал Суинберн. – А уж капитан О'Брайен знает свое дело.

К нам подошли и другие спасшиеся матросы. Мы пожали друг другу руки. Они показали мне тела погибших наших товарищей. Я велел отнести их выше и сложить вместе; потом вместе с Суинберном продолжал следить за кораблем. Через полчаса мы заметили на нем треугольник, а еще через десять минут – подставную мачту сзади, к ней привязали грот. Потом показался кран для подъема мачты в передней части корабля, и спустя короткое время новый грот и фок распустились по ветру.

– Вот все, что они могут сделать, – заметил Суинберн, – им должно надеяться теперь на это и на Провидение. Они не более как в миле от берега.

Более получаса с трепетом следили мы за кораблем; прочие матросы вернулись к нам и начали высказывать свои предположения… Минуту мы отрицали возможности для корабля обогнуть мыс, в следующую уже были уверены, что он преуспеет в этом. Наконец, приблизившись к берегу, он рванулся вперед: биение моего сердца стало невыносимым. Чуть переводя дыхание, я переминался с ноги на ногу. Он, казалось, был уже около мыса, уже сталкивался со скалами…

– Боже мой, он ударился! – вскричал я.

– Нет! – возразил Суинберн.

И мы увидели его на другой стороне самой крайней скалы; но он тотчас скрылся.

– Спасен, мистер Симпл! – вскричал Суинберн, махая в восторге шляпой. – Он обогнул мыс, клянусь Богом!

– Слава Богу! – отвечал я, вне себя от радости.

Глава сорок четвертая

Опустошения, причиненные ураганом. – Я приобретаю друзей. – Ни в разрушении, ни в избавлении никому не сравниться с английскими матросами. – Я встречаюсь с генералом О'Брайеном к величайшему своему удовольствию. – Другая такая же встреча. – Множество рукопожатий и «всего такого», как говорит Поп[18].

Теперь, когда корабль был уже спасен, мы начали помышлять о самих себе. Первое внимание было обращено на мертвые тела, и, видя, как они были изуродованы, я еще раз выразил признательность Богу за свое чудесное спасение. Мы принялись осматривать берег в надежде найти какие-нибудь остатки от прочих ботов, но напрасно. Мы находились в трех милях от города, который был сильно разрушен ураганом; весь берег был усеян развалинами и обломками. Я объявил матросам, что нужно идти в город и сдаться в плен; они согласились, и мы отправились, обещая прислать за несчастными ранеными, которые не могли идти с нами.

Что за зрелище представилось, когда мы взобрались на скалы и углубились внутрь страны! Всюду валялись деревья, выдернутые с корнем, мертвые стада, там и сям остатки домов, половину которых ураган унес за несколько миль. Все, что было выстроено не из твердого камня, исчезло. Мы проходили мимо руин, которые прежде были негритянскими хижинами. Негры рылись в развалинах, отыскивая свое имущество; тут были женщины с младенцами на руках и прочими детьми, стоявшими около них. Матери рыдали над мертвыми телами задавленных малюток. Они не обращали на нас внимания.

Дальше, в полумиле, мы, к величайшему своему облегчению, наткнулись на экипажи прочих наших ботов, сидевшие на обочине дороги. Они остались невредимы, их боты, будучи гораздо легче нашего, были выброшены на берег гораздо выше. Они присоединились к нам, и мы продолжали свой путь.

По дороге встретили опрокинутую телегу и попавшего под нее негра, с ногой, придавленной колесом. Высвободили беднягу: нога была переломлена. Положив его у дороги в тень, пошли дальше. На всем пути мы наблюдали картины бедствия и разрушения; войдя в город, увидели, что и тут все так же, но только в больших размерах. Не было почти ни одного дома, оставшегося в целости; берег загроможден трупами и обломками кораблей, мачты которых, изломанные на несколько частей, глубоко врезались в песок. Отряды солдат занимались уборкой тел и немногого, что можно было спасти. Никто не подходил к нам и даже не обращал внимания. На некоторых улицах раскапывали развалины и вытаскивали оттуда раненых – их крики услышали; в других местах выносили трупы. Рыдания родственников, вопли негров, крики раненых, ругательства французских солдат, беспрестанные приказания офицеров, разъезжавших верхом, суматоха, происходившая от толпы зрителей, чьи голоса сливались с общим шумом, – все это представляло сцену столь же страшную, как и новую для нас.

Поглядев на нее несколько минут, я подошел к офицеру, сидевшему верхом на лошади, и сказал ему по-французски, что хочу сдаться в плен.

– Нам некогда принимать пленных, – ответил он, – сотни людей погребены под этими развалинами, и мы должны спасать их. Прежде всего нужно следовать заповедям человеколюбия.

– Позвольте моим матросам помогать вам, сэр, – сказал я. – Они дельные и сильные ребята.

– Благодарю вас именем моих несчастных соотечественников, сэр, – сказал он, снимая шляпу.

– Покажите, где мы можем быть полезны?

Он повернулся и указал на дом в развалинах, находившийся несколько выше.

– Там, под этими развалинами, есть живые, – сказал он.

– Пойдемте, ребята! – крикнул я.

Матросы ревностно принялись за дело. Я не мог участвовать сам, чувствуя сильную боль в боку, а потому только распоряжался их действиями.

В полчаса мы разгребли завал настолько, что вытащили несчастную негритянскую девушку, крики которой были еще слышны во время работы. Мы положили ее на улице, и она тотчас потеряла сознание: левая рука ее была переломлена. Я помогал, сколько мог, а матросы активно разгребали развалины, отбрасывая в сторону бревна и доски. К нам подъехал какой-то офицер. Он остановился и спросил меня, кто мы такие. Я отвечал, что мы с английского корабля, потерпели крушение и теперь помогаем им, сколько можем, в ожидании, когда у них будет время посадить нас в тюрьму.

– Вы, англичане, – бравые молодцы, – ответил он и поехал дальше.

Между тем наши люди нашли другого несчастного; это был старый седой негр; но он был так изуродован, что спасти его уже не было возможным. Мы вынесли его и уложили рядом с негритянской девушкой, когда на улице появилось несколько офицеров верхом. В том, который ехал впереди всех в генеральском мундире, я тотчас же узнал моего прежнего друга полковника О'Брайена. Они остановились около нас. Я сказал им, кто мы такие. Генерал О'Брайен снял шляпу и поблагодарил матросов.

Он не узнал меня и уже готовился проехать далее.

– Генерал О'Брайен, – сказал я, – вы забыли меня, но я никогда не забуду вашей доброты.

– Боже мой, – вскричал он, – это вы, мой милый? – Он соскочил с лошади и крепко пожал мне руку. – Неудивительно, что я не узнал вас: вы теперь совсем не тот маленький Питер Симпл, который в женской одежде Танцевал на ходулях. Я не буду просить вас прекратить это доброе человеческое дело; но когда закончите, приходите ко мне. Вам всякий укажет мой дом, и если не найдете меня, то найдете Селесту, потому что, как видите, я не могу оставить это грустное место. Бог с вами!

И он уехал со своей свитой.

– Ну, ребята, – сказал я, обращаясь к матросам, – будьте уверены, что дурно с нами не поступят. Работайте прилежнее, делайте все, что можете, и французы не забудут этого.

Мы полностью разгребли этот дом и вернулись к тому месту, где работали солдаты под присмотром офицера на лошади. Я подошел к нему и объявил, что мы спасли двоих, и если угодно, поможем теперь его отряду. Он с благодарностью принял наши услуги. – Ну, ребята, – сказал Суинберн, – забудьте на время свои ушибы и покажем этим французам, как мы умеем работать.

Они принялись за дело, отбрасывая направо и налево доски и бревна с таким проворством и ловкостью, что удивили офицера и прочих бывших при этом жителей; в полчаса они сделали больше, чем можно было ожидать. Несколько человек были спасены. Французы выразили свою благодарность нашим матросам, принесли им вина, в котором они очень нуждались. С удвоенными силами матросы снова принялись за работу и спасли многих, которые неминуемо погибли бы.

Бедствия, причиненные ураганом, были очень велики, так как он налетел ночью, когда большинство жителей спали. Деревянные дома обрушились в самом начале урагана. К полудню уже нечего было делать, чему я был очень рад. Бок болел, и кроме того я чувствовал тошноту и боль в животе от солнечной жары.

Я спросил у одного почтенного старика, француза, где дом генерала. Он указал мне. Я отправился туда в сопровождении матросов. Прибыв к месту, я встретил ординарца, ведшего лошадь генерала О'Брайена, только что вернувшегося домой. Я обратился к сержанту, стоящему у дверей с просьбой доложить генералу, что я внизу. Воротясь, он попросил меня следовать за собой. Меня привели в большую комнату, где я нашел его в обществе нескольких офицеров. Он снова горячо поздоровался со мной и представил меня обществу как того самого офицера, который позволил дамам, попавшим в плен, вернуться на берег.

– В таком случае должен поблагодарить вас за жену, – сказал один офицер, подавая мне руку.

Вслед за тем ко мне подошел другой и выразил мне признательность по тому же поводу. Завязался разговор, и я рассказал обо всем со всеми подробностями. Упомянул о том, что сегодня утром видел корабль наш весь расснащенный, однако он обогнул мыс и теперь в безопасности.

– Ваш бриг, должно отдать справедливость, очень беспокоил нас. Мой однофамилец лучше меня умеет держать наши батареи настороже, – сказал генерал О'Брайен. – Не думаю, чтоб на острове был хоть один пятилетний негр, который не знал бы вашего корабля.

Мы заговорили о нападении на корсара, которое было отражено.

– А, – сказал один адъютант, – вы много побили на нем народа. Он ушел отсюда месяца четыре назад. Капитан Карно поклялся сразиться с вами при первом случае.

– Он сдержал свое слово, – ответил я и рассказал им о битве с тремя корсарами и взятии одного из них. Это очень удивило их и, полагаю, огорчило.

– Ну, друг мой, – сказал генерал О'Брайен, – вы будете жить у меня, пока останетесь на острове, и если в чем нуждаетесь, дайте мне знать.

– Боюсь, что я нуждаюсь в хирурге, – ответил я, – у меня так болит бок, что я едва дышу.

– Так вы ранены! – вскричал генерал О'Брайен встревоженно.

– Не опасно, полагаю; но чувствую сильную боль, – отвечал я.

– Покажите, – сказал один офицер. – Я хирург, положитесь на меня. Снимите мундир.

Я с трудом исполнил это требование.

– У вас переломлены два ребра, – продолжал он, щупая мой бок, – и очень значительный ушиб. Вы должны лежать в постели или на софе несколько дней. Через четверть часа я вернусь наложить повязку, а через десять дней вылечу в награду за то, что вы отдали мою дочь, взятую в плен на «Викторине» вместе с прочими дамами.

Офицеры между тем распрощались и оставили меня одного с генералом О'Брайеном.

– Я вам говорю раз и навсегда, – сказал он. – Помните: мой кошелек и все, что мне принадлежит, в вашем распоряжении. Если вы не примете и этого, я подумаю, что вы нас не любите. Это ведь не в первый раз, Питер; тогда вы расплатились со мной честным образом, хотя, впрочем, я в это дело вовсе не вмешивался. Селеста сама распорядилась, – прибавил он улыбаясь. – Я, разумеется, не мог вообразить, что это вы, одетый в женское платье, так бесстыдно танцуете по всей Франции на ходулях. Но вы должны рассказать мне обо всех ваших приключениях по порядку. Селесте не терпится увидеть вас. К ней пойдете или подождете, пока позаботится о вас хирург?

– Пойду, если позволите, генерал. Но прежде, могу ли я попросить, чтоб позаботились о моих матросах: они не ели со вчерашнего дня, все в ушибах и вдобавок все утро работали. Да еще попрошу вас послать тележку за теми, которые так изуродованы, что не могли идти с нами, и лежат на берегу.

– Мне следовало об этом раньше подумать, – ответил он, – но, кстати, я заодно велю похоронить несчастных, оставшихся на берегу. Пойдемте теперь к Селесте.

Глава сорок пятая

Переломанные ребра разрывают сердце. – О'Брайен объявляет перемирие. – Я объясняюсь в любви. – Быстрые успехи во всех делах.

Я вошел вслед за генералом в изящно убранную комнату, в которой нашел Селесту, ожидающую меня. Она бросилась навстречу. С каким наслаждением я взял ее за руку и взглянул в ее очаровательное личико! Мы не могли выговорить ни слова. С минуту я держал ее руку в своей, не в силах отвести от нее глаз; генерал же, стоя около нас, с улыбкой переводил взгляд с нее на меня и обратно. Наконец он отошел к окну; я поднес ее руку к губам.

– Мне кажется, это сон, – проговорила Селеста.

Я не мог отвечать и только смотрел на нее. Какой прекрасной стала она, как выросла! Выражение ее безукоризненного лица было так полно ума и чувства. Глаза, наполнившиеся слезами, так кротко, так ласково блестели, что я готов был упасть перед ней на колени.

– Пойдемте, друг мой, – сказал генерал О'Брайен, – вы видели Селесту, теперь хирургу надо видеть вас.

– Хирургу! – вскричала испуганная Селеста.

– Да, моя милая; но ничего страшного: пара ребер переломлена.

Я вышел вслед за генералом О'Брайеном из комнаты, но в дверях обернулся, чтобы взглянуть на Селесту. Она отошла к софе и закрыла глаза платком.

Хирург дожидался нас; он перевязал бок, приложил к нему какую-то прохладительную примочку, и я тотчас же почувствовал большое облегчение.

– Я должен уйти, – сказал генерал О'Брайен, – вам надобно полежать часа два, а потом, если я не возвращусь, то вам известен путь к Селесте.

Я лег, чтоб исполнить его желание, но лишь только заслышал топот лошади, встал и отправился в гардеробную. Тут была Селеста; она поспешила осведомиться о моей ране. Я отвечал, что она не опасна и что пришел именно для того, чтобы доказать это. Мы сели на софу.