Руководство по этнографии | Избранное

Ремесло этнографа, социологический метод

Из вступительной лекции к курсу «История религий нецивилизованных народов». Журнал «Revue de l’histoire des religions» (1902)

Секция религиоведения Практической школы высших исследований оказала мне огромную честь, пригласив заменить моего бывшего учителя. Пришло время рассказать вам, в каком духе я постараюсь выполнить возложенную на меня задачу. Разумеется, я не должен излагать вам все свои планы; иначе я рисковал бы дать обещания, которые, возможно, не смог бы выполнить. Надеюсь, вам будет достаточно, если я сегодня с определенной точностью обозначу некоторые тенденции, которым буду следовать в работе, к которой мы приступаем. И поскольку Марилье руководил этим семинаром, я ограничусь рассмотрением того же вопроса. Какова будет тема наших лекций? Как мы будем наблюдать собранные нами факты? Как мы будем их объяснять? Вот три различных, но связанных между собой проблемы, по которым я должен сделать откровенные заявления, чтобы вы знали, чего от меня ожидать.

Все это нам даст анализ фактов. Очевидно, что прежде всего мы должны будем их зафиксировать и подвергнуть критике. Именно здесь мы сталкиваемся с глубоко укоренившимися предрассудками, непобедимыми не только в широкой публике, но даже в наиболее осведомленных научных кругах. Этнографические факты окружены определенным недоверием. Вы возразите, что никогда еще подобное недоверие не было столь беспочвенным. Мы несравненно лучше информированы, и вы в этом убедитесь, о ритуале земледельческих праздников хопи, чем о левитском жертвоприношении, и тем более о жертвенном ритуале греков. Недавние наблюдения этнографов отличаются точностью, богатством, надежностью и несравненной достоверностью. Пауэлл, Фьюкс, Бурк сфотографировали, я бы даже сказал, засняли на кинопленку танцы, жесты, процессии, ритуальные предметы хопи и моки в Аризоне. Они записали на фонограф, транскрибировали и перевели формулы, которые читают братства «Флейты» и «Змеи». Именно под руководством самих уичолей Лумгольтц прочитал, расшифровал и сфотографировал их «молитвенные щиты». Наблюдения, которые Хэддон и Рэй сделали и собираются опубликовать о темнокожих жителях островов Торресова пролива, будут, возможно, полнее и точнее, чем переписи и описания нравов и обычаев жителей какого-нибудь французского департамента. Я мог бы бесконечно перечислять великолепные документы, собранные за последние тридцать лет Хейлом, Пауэллом, целой плеядой этнографов, сгруппировавшихся вокруг директора Бюро американской этнологии, а также Бастианом, фон ден Штейненом, Кодрингтоном, Эллисом, Жакотте и Риделем. Кроме того, наблюдения некоторых авторов представляют собой исключительную ценность. Например, Кэлэуэй написал свою книгу «Религиозная система амазулу» так же, как братья Гримм собирали свои сказки. Он знал язык и писал под диктовку авторитетных стариков. Морис среди дене-диндже, Петито среди индейцев канадских Великих озер знают язык своих подопечных не лучше, чем иезуиты XVIII века знали религию ирокезов или алгонкинов, чем Гумилла знал абипонов Южной Америки, или чем некоторые итальянские миссионеры XVIII века знали нравы и обряды племен с берегов Конго.

Достоверных документов масса, правдивых свидетелей — множество. Подлинные факты изобилуют; в науке в них нет недостатка, не хватает лишь ученых, чтобы их наблюдать. Поэтому лишь по незнанию так часто ссылаются на недостоверные факты. Ведь всегда можно отделить зерна от плевел. Некоторые путешественники не заслуживали доверия; как вы знаете, не доказано, что Шатобриан вообще видел натчей. Другие оказались плохими наблюдателями. Иногда они слишком вольно интерпретируют и претендуют на понимание вещей, которых не постигают: таков Имхаус, чьи мнения о меланезийском табу были опровергнуты Марилье. Иногда они предвзяты в пользу аборигенов или против них: например, то или иное племя обвиняют или не обвиняют в антропофагии в зависимости от степени симпатии, которую оно вызывает, или даже от того, какую симпатию оно вызывает у аборигена из соседнего, чаще всего враждебного племени. У иных авторов есть предрассудки, искажающие их наблюдения: один, будучи ярым антропологом, повсюду отрицает наличие понятия о великом боге; другой, ярый апологет, повсюду находит следы первобытного откровения (идею бога-творца, первородного греха, приносящего смерть, легенду о потопе). Но все эти недостатки документов можно устранить, или по крайней мере исправить с помощью критики. Всякий раз, когда известны автор и обстоятельства наблюдения, даже при отсутствии других источников, можно оценить степень доверия, которого он заслуживает.

На мой взгляд, самое худшее — это даже не эти ошибки, а расплывчатые сведения, которые все еще так часто встречаются в этнографических трудах. Только точное указание мест, дат и условий наблюдения позволяет провести надежную критику. Прискорбно слышать рассуждения о «китайцах вообще», но еще более прискорбно — об индейцах, австралийцах, о «меланезийской религии». Это значит говорить о несуществующих вещах. Разнообразие среди слаборазвитых социальных групп, даже принадлежащих к одной расе, таково, что достаточно небольшого расстояния, чтобы появились совершенно иные обычаи. Известно, что соседние племена порой не понимают друг друга. Нет ничего более разнообразного, чем религиозные системы индейцев Британской Колумбии, разве что народные обычаи бретонских или тирольских деревень. Все меняется на расстоянии нескольких лье. Поэтому, если все остальные недостатки исправимы критикой, то неточность почти непоправима. Если с помощью знаний не удается локализовать подобного рода сведения, факт остается в бесконечной туманности. Он не привязан к определенной социальной среде. Вне времени и пространства он плавает без определенного сопровождения других фактов, по отношению к которым его можно было бы критически оценить.

Что касается критики фактов, мне останется лишь следовать примеру, который подал Марилье. Сначала я буду приучать вас к библиографическому поиску, по возможности исчерпывающему и плодотворному, если это осуществимо. Факты крайне разрозненны; совокупность источников еще плохо изучена. Поэтому мы постараемся восполнить здесь, общим трудом, тот важнейший рабочий инструмент, которого еще не хватает этнографам, то полное руководство с исчерпывающими библиографическими указаниями для каждой изучаемой социальной группы, то, что Штейнмец называет «Бремом этнографии» и чего до сих пор не существует. Затем мы будем совместно тренировать наши критические способности. Одна из лекций этого курса будет посвящена именно анализу и тщательному изучению документов, относящихся к фактам определенного порядка, зафиксированным в конкретных группах обществ. Это будет семинарская работа, которую мы проделаем вместе, если вы не против, и которая будет заключаться в поиске всех возможных сведений и работе над ними настолько глубоко, насколько мы сможем. В этом году мы начнем с изучения этнографических текстов, касающихся магии у меланезийцев. Мы будем читать их сообща и, подобно тому как это делается на филологическом семинаре, искать все критические гипотезы, необходимые для восстановления подлинного факта, о котором идет речь. Участвуя таким образом в работе друг друга, мы постараемся возвести фундамент из надежных и хорошо проанализированных фактов.

Но это открытие истинной природы религиозных фактов сопряжено с реальными трудностями, о которых я должен вас предупредить. Впрочем, эти трудности общие для любого наблюдения за социальными явлениями. Подумайте о том, что лучшие сведения — это те, которые исходят непосредственно от «аборигена». Но нет ничего сложнее, даже для нас самих, чем осознать институты, в которых мы живем. Недавно миссионер в Корее Гейл весьма удачно описал1 трудности, которые испытывает кореец, пытаясь хорошо понять обычаи, которым он следует: «Я констатирую, что обычаи, как и язык, являются собственностью, которой владелец пользуется бессознательно. Например, кореец говорит что-то, и вы просите его повторить. Он не может повторить это в точности, потому что осознает только мысль, которая была у него в голове, а не термины, которые он использовал. Поэтому он ответит, выразив свою мысль более определенно, в другой форме, но так и не сможет повторить сказанное слово в слово. То же самое и с обычаями; они следуют им столь же бессознательно. Спросите их внезапно о чем-нибудь, и они, скорее всего, ответят отрицанием существования чего-либо подобного, и в данном случае они могут быть абсолютно искренни… Как воздух… обычай повсюду. Отправление правосудия по большей части является делом обычая. Передача собственности осуществляется по обычаю, а не по закону. Брак — это тоже только обычай. Дальний Восток окутан обычаями, и местный житель во многих случаях последним узнает об их существовании». То, что Гейл говорит о корейцах, с еще большим основанием можно сказать о социальных группах, которые называют «нецивилизованными». «Дикарь» очень часто последним точно знает, что он думает и что он делает. Поэтому самые лучшие сведения окажутся ошибочными, если воспринимать их буквально. Постоянно возникают трудности с постижением подлинных фактов. Это происходит оттого, что социальные факты в целом, и религиозные факты в частности, суть нечто внешнее. Они — та интеллектуальная атмосфера, в которой мы живем; и мы мыслим их, как когда пользуемся родным языком, без волевого усилия, и особенно без осознания самих причин наших действий. Подобно тому, как лингвист должен обнаружить под неверными транскрипциями алфавита истинные произносимые фонемы, так и под самыми лучшими сведениями от аборигенов (океанийцев или американцев) этнограф должен обнаружить глубинные, почти бессознательные факты, потому что они существуют лишь в коллективной традиции. Именно этих реальных фактов, этих вещей мы и постараемся достичь через документ. Зная, что обряды и верования — это социальные факты, которые трудно уловить, мы всегда должны будем искать, какова их истинная форма, способ их существования, передачи, функционирования. С этой стороны критическая и аналитическая работа будут в точности совпадать.

На третий вопрос, который мы себе задали, я хочу ответить очень кратко. Как мы будем объяснять факты? Вы понимаете, вы предчувствуете, в каком направлении мы направим наши усилия. Если верно, что прежде всего следует наблюдать религиозные факты как социальные явления, то еще более верно, что именно как таковые их и следует объяснять. Если этнографическая критика позволит нам вплотную приблизиться к реальным религиозным фактам, то связывать их нам придется с другими реальными фактами. Именно с объективно установленными социальными явлениями мы будем связывать объективно установленные религиозные явления. Таким образом мы получим когерентные системы фактов, которые сможем выразить в гипотезах — пусть предварительных, но в любом случае рациональных и объективных.

Именно этой работе по связыванию фактов, синтезу, как принято говорить, будет регулярно посвящена одна из двух лекций этого курса. В этом году курс будет посвящен «Элементарным формам молитвы». Прежде всего мы постараемся хорошо изучить те формы, на наш взгляд рудиментарные, которые этот религиозный институт принимает в Австралии и Меланезии. И мы постараемся объяснить эти формы теми социальными фактами, которые свойственны этим обществам. Например, важнейшим элементом словесного обряда является вера в действенность формул. Мы постараемся найти причину этой веры в определенных примечательных состояниях групп, которые совместно практикуют свои обряды. Но это будет не только частное объяснение, это будет также общая гипотеза о природе молитвы. Правда, она будет выведена из наблюдения за частными явлениями. Мы придем к ней через ряд абстракций и обобщений. Я не думаю, что этот необходимый результат покажется вам от этого менее надежным. В самом деле, чтобы придать теории научную ценность, достаточно четко обозначить дистанцию, отделяющую факты от общих гипотез, которые их выражают. Гипотеза всегда относительна по отношению к фактам, которые она систематизирует; достаточно, чтобы она была выработана методично, путем сравнения и связывания исключительно тех фактов, которые установлены вне нас.

Главное — оставаться исключительно на почве фактов и систематизировать вместе только факты одного порядка. То есть мы должны объяснять религиозный факт другими религиозными или иными социальными фактами. С этой точки зрения мы откажемся от антропологических и психологических методов, которые применялись до Марилье и которые он сам перенял. Мы не будем искать общие мотивы, которые могли вдохновить на религиозные действия. Даже когда верование или обряд распространены повсеместно, связывать их с какой-то идеальной причиной — значит не объяснять их. Например, сказать, что причина погребальных культов — это любовь или страх перед умершим, вовсе не означает указать их истинную причину. Факт, с которым траурные обряды находятся в прямой, непосредственной связи — это семейная организация; именно от нее они зависят, а не от расплывчатых и смутных чувств. К тому же кажется, что объяснения из области общей и упрощенной психологии уже найдены. Возможно, уже сказано все, что можно сказать о психологических истоках понятия души, о характере магии как ложном применении принципа причинности. Будем считать, что эта работа сделана, и сделана хорошо. И со своей стороны будем искать действительно прямые причины. Если одни и те же факты встречаются повсеместно в очень разных обществах, что ж! мы будем искать, какое везде одинаковое социальное состояние сохраняется в этих обществах. Например, обряды энвольтования удивительно схожи во всех обществах. Очевидно, их условием являются психологические законы ассоциации идей. Но это также происходит потому, что повсюду их причиной являются одни и те же состояния коллективного сознания. Если они сохраняются здесь и исчезают там, это связано с точными причинами, которые необходимо найти. Не все в магии объясняется «единством человеческого разума». Так, отношения магии и религии далеко не везде одинаковы даже в одной лишь Меланезии. Мы примем как необходимый постулат, что эти различия проистекают из различий в юридической, религиозной и т.д. организации, словом — в социальной организации.

В конечном итоге, оставаться в рамках религиозных и социальных фактов, искать только непосредственно детерминирующие причины, отказаться от общих теорий, которые мало поучительны или объясняют лишь возможность фактов, — все это скорее акты методологической осторожности, чем научные отрицания. Это средства сделать гипотезы более точными, логичными и сильными. Впрочем, поступая так, мы лишь стремимся более четко осознать необходимости, которые уже чувствовали другие. Робертсон Смит давно подверг критике интеллектуалистский метод. Да и сам Марилье часто пытался связать тот или иной обряд или верование с тем или иным фактом коллективной жизни: например, его курс о Потопе завершился объяснением легенд либо космогоническими верованиями, либо коллективной памятью о гибельных локальных наводнениях или приливах. Речь идет просто о том, чтобы возвести в ранг необходимого принципа те процедуры, которые он сам также применял.

Этнография во Франции и за рубежом

Статья для журнала «Revue de Paris» (1913)

Этнография, описание так называемых первобытных народов — наука во Франции давняя. Она ведет свою родословную от Лери и его описания карибов, столь же знакомого Монтеню, как и «Космография» Теве; она может сослаться на Рошфора и его «Историю Антильских островов», Сагара и «Большое путешествие в страну гуронов». Затем следует серия «Назидательных и любопытных писем» и компиляции, в которых наблюдения смешаны с неопубликованными сведениями Лафито и Шарлевуа об индейцах Америки — столь известные в XVIII веке и которые столь беззастенчиво грабил Шатобриан. Популярными были также полуфантастические сочинения барона Лаонтана, его описания алгонкинских племен. Известно, впрочем, какое значение философы придавали рассуждениям, касающимся этих народов в естественном состоянии. Монтескье, Дидро, Вольтер, вспоминая Монтеня и его знаменитую главу «О каннибалах», не упускали случая сравнить первобытные и европейские мораль и религии. Де Бросс написал, используя французские переводы Даппера и Босмана2, свой «Культ богов-фетишей» — первый труд по сравнительному религиоведению. Затем Мармонтель и Рейналь популяризировали (вплоть до искажения) те знания, которыми располагали об инках и «Естественной и социальной истории обеих Индий». На этом мы остановимся. В XVIII веке исследования, основанные на наблюдении, и сравнительные исследования шли рука об руку. Переводились крупные зарубежные труды. Вплоть до эпохи Империи Франция сохраняла вкус и талант к этим исследованиям; традиция этнографических и географических экспедиций продолжала жить. И не без волнения можно до сих пор видеть в запасниках Сен-Жерменского музея прекрасные экспонаты, спасенные из Морского музея, датируемые временами Бугенвиля и Лаперуза, эпохой открытия Полинезии.

Наука, пользовавшаяся такой популярностью, пережила во Франции, после публикации материалов великих экспедиций прошлого века, настоящее затмение. В XIX веке на французском языке с трудом можно было бы найти работу, равную труду Лессона о полинезийцах (экспедиция Дюмон-Дюрвиля) или Перона из экспедиции Бодена. Госсен на Таити, Федерб в Сенегале — редкие исключения.

Однако за рубежом эта же наука получила колоссальное развитие.

В Англии открытие и завоевание колоний будоражили целый мир фактов, проблем и идей. С 1800 по 1825 год такие книги, как работы Коллинза об австралийцах, Раффлза и Марсдена о Малайзии, Эллиса о полинезийцах, вызывали живейшее любопытство. И сегодня они остаются незаменимыми источниками. Этнографическая традиция была заложена даже вдали от университетских кафедр, даже вне всяких ученых обществ.

В истории зарождающейся этнографии в Англии первое место следует отвести Грею. Грей был героическим исследователем Западной Австралии; он последовательно управлял Западной Австралией, Южной Австралией (которую спас от тяжелого кризиса), Капской колонией, Новой Зеландией, где надвигалась разруха и где он победил и усмирил доблестных маори. В ходе этой бурной карьеры он придал этой науке своего рода универсальный импульс. Во время своей первой экспедиции он сам собрал австралийские документы, которые опубликовал во втором томе своих «Дневников двух экспедиций» и в своем «Словаре». Там он сделал открытие первостепенной важности — открытие тотемизма в Австралии. Опережая Мак-Леннана и Фрэзера, он сблизил (это сравнение стало классическим) то, что Лонг и Галлатин говорили об алгонкинском тотеме, и то, что он сам констатировал относительно культа животного-эпонима, kobong, в племени Перта. В Южной Австралии с 1842 по 1844 год он организовал сбор и публикацию монографий Мурхауса, Тейхельмана, Шюрманна о племенах Аделаиды, залива Энкаунтер, Порт-Линкольна (словари, грамматики, социологические описания). В Капской колонии он собирал документы (до сих пор частично неопубликованные), которые публиковал или редактировал Блик и которые касаются готтентотов, бушменов, кафров. Эти работы заложили основы африканской лингвистики и фольклора. В Новой Зеландии он прославился точным и художественным собранием исторических и мифических традиций маори. Публикация Konga Moteatea, часть которой переведена в литературном шедевре Polynesian Mythology, делает Грея одним из основателей филологии и истории малайско-полинезийских цивилизаций. Он был в числе активных основателей Новозеландского института, где объединились светские лица и англиканские миссионеры. Именно этому обществу и сплотившимся вокруг него ученым мы обязаны публикацией работ (тогда еще наполовину готовых), таких как словарь Уильямса, а затем длинной серии исторических и филологических наблюдений и сборников Уайта, Перси, Беста, Трегира, опубликованных в пятидесяти томах Transactions of the New Zealand Institute и двадцати томах Journal of the Polynesian Society.

Мы привлекли внимание к Грею, поскольку его жизнь показывает, что может сделать один человек в этой области, несмотря на колоссальное бремя административных забот и исследований. Работа этнографа, как и работа в других науках, основанных на наблюдении, в высшей степени благодарна. Нужно и достаточно иметь вкус к исследованиям, знание основных фактов и главных классификаций, знание языка (хотя бы эмпирическое); нужно и достаточно встретить аборигенов, которые сами владеют сокровищницей традиций своего племени, и заслужить их доверие. Тогда они передадут вам те своеобразные устные архивы, без которых не может обойтись ни одно племя, как бы низко оно ни стояло на человеческой лестнице. Ибо именно в них запечатлены предписания и идеи, осознание и соблюдение которых формируют самосознание племени и обеспечивают социальную сплоченность.

Вклад Англии в историю этнографии весьма значителен. Англичане, если не само Соединенное Королевство и Министерство колоний, выполнили свой долг, и превзойти их могло лишь величие самой задачи. Везде, где они основывали колонии, находился по крайней мере один умный администратор, какой-нибудь усердный миссионер, какой-нибудь колонист, путешественник или ученый, чтобы собирать, наблюдать, публиковать: в Индии восхитительная «Этнология Бенгалии» Далтона датируется полувеком назад, и эта традиция блестяще продолжается. В Гвиане это Бретт и Терн; в Канадском доминионе — Спроат и Доусон3. В Африке это Эллис у нигритян, Кэлэуэй у зулусов и т.д.; в Полинезии — Уильямс, Файсон, Тернер; в Меланезии — Кодрингтон и Чалмерс; на Борнео — Сент-Джон; на Андаманских островах — Мэн; труды этих ученых навсегда останутся гордостью английской науки. Неслучайно вплоть до последних десятилетий XIX века этнографическая литература почти целиком создавалась на английском языке, а самый значительный вклад после самих англичан внесли североамериканцы.

В то же самое время, когда этнография развивалась в Англии, она формировалась и в Соединенных Штатах. И там она не осталась на уровне индивидуальных традиций. Она сразу же обзавелась постоянными и регулярными органами, своими учреждениями. Ученые, объединенные в научные общества или государственные учреждения, сделали это своей задачей или профессией. Они создали технику, методы, собрали документы, коллекции, архивы и опубликовали их в сериях, до сих пор не имеющих себе равных.

В ранние времена колонизации в XVIII веке путешествия Лонга, Бартрама и других (включая французских путешественников) пробудили у колонистов стремление познать американского индейца. Но вплоть до 1820-х годов преобладал эмпиризм. У моравских братьев, англо-немецкой миссии в Гернгуте (которую можно встретить во всех точках земного шара — ревностных наблюдателей и добросовестных филологов), был тогда среди делаваров миссионер Хекевельдер. Участвуя в крупном исследовании языков Америки, организованном во Франции, он сумел разглядеть единство алгонкинских языков и цивилизации. Это было капитальное открытие. Оно дало американской этнографии базу и цель. Отныне наука основывалась на наблюдении, а не на библейской гипотезе о потерянных коленах или детях Хама и Иафета. Была указана задача и средства ее решения: посредством лингвистики и социологического сравнения выстроить семьи американских народов, прежде чем пытаться писать их историю. Исследования Хекевельдера были продолжены. Галлатин в Нью-Йоркском историческом обществе и Американском антикварном обществе, Скулкрафт в рамках федерального правительства разгребли — один с талантом и точностью, другой с пылом и своеобразным сумбурным гением — массу фактов и проблем. Затем Хейл, этнограф, исследовавший вместе с United States Pacific Expedition (экспедиция Уилкса) полинезийскую и американскую часть Тихого океана, на протяжении почти сорока лет, вплоть до 1890 года, оказывал свое мудрое и осмотрительное влияние — влияние лингвиста, этнолога и социолога avant la lettre. Таким образом, исследования встали на суровый, медленный, но верный и успешный путь науки. Отчасти именно благодаря импульсу Хейла этнография в Америке связала свои судьбы со Смитсоновским институтом и Национальным музеем США.