Приручить и укротить. Животные и человек после открытия Нового Света

Marcy Norton

THE TAME AND THE WILD

People and Animals after 1492

Опубликовано с согласия Harvard University Press via Alexander Korzhenevski Agency (Russia).

© 2024 by the President and Fellows of Harvard College

© Борткевич Е. А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

КоЛибри®

Взаимоотношения – между животными и людьми, а также между людьми и другими людьми – лежат в основе оригинальной и увлекательной книги Марси Нортон «Приручить и укротить».

[Нортон] утверждает, что биология неотделима от культуры. Эта позиция позволяет ей переосмыслить, почему с животными обращались определенным образом в прошлом и как с ними можно обращаться в будущем… Удивительная книга!

Благодаря историческим и антропологическим исследованиям, включая внимательное изучение искусства и литературы коренных американцев, Нортон демонстрирует, что исконные способы взаимодействия с животными, включая приручение диких животных и установление с ними особых родственных связей, имели глубокие последствия для европейской культуры.

[Нортон] предлагает необходимую корректировку биологических объяснений «завоевания» Нового Света, которые часто лишают коренных жителей власти, преуменьшая роль культурных практик и систематического насилия… Важное исследование для дальнейшего изучения взаимодействия людей и животных!

[Эта книга] является примером обоснованного и вдумчивого междисциплинарного исследования и важной вехой в этноистории, атлантической и интеллектуальной истории, а также в исследованиях о человеке и животных…

Марси Нортон предлагает эрудированный и новаторский взгляд на взаимоотношения человека и животных в контексте европейской колонизации Мексики и Южной Америки. Анализируя историю столкновения между представлениями коренных народов и европейцев об охоте, одомашнивании и сосуществовании с домашними животными, эта книга раскрывает истоки потребительских практик и объективации животного мира, а также борьбу за признание прав животных.

Важное напоминание о том, что мир мог бы быть совсем другим, чем тот, который стал господствовать в Америке…

Введение

Древнее предание о сотворении мира рассказывает нам, как Бог за несколько дней создал все элементы мироздания: день и ночь, небо и землю, растения и животных, одним из которых предстояло жить в небе, другим – в море, а третьим – на суше. Наконец, Бог создал особую форму жизни, провозгласив: «Сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле»[1][2]. Появившись много столетий назад, это внушительное предание долгое время господствовало в Европе.

По другую сторону Атлантического океана люди тоже сочиняли сказания о происхождении Земли и ее обитателей. По преданию науа[3], сотворение мира началось с того, что два божества приняли облик громадных змей и разорвали пополам огромную амфибию. Растерзанное тело рептилии стало землей, плодородным и жаждущим кровопролития организмом, который преобразовал осколки смерти в материю жизни[4]. Порой это мифическое существо появляется на изображениях в образе разинутой, всепожирающей пасти.

В попытке понять эти верования один из европейцев объяснял, что «землю считали богиней, ее изображали грозной лягушкой, на каждом суставе у которой находится наполненный кровью рот, а еще говорили, что она ест, пьет и пожирает все вокруг»[5]. На острове Гаити деревья jobo (Spondias lutea, или момбин желтый) с ароматными ярко-желтыми плодами считались потомками пещерных жителей, которые слишком долго смотрели на солнце[6]. Птицы, известные своим печальным утренним пением, произошли от рыбаков, сидевших у реки всю ночь до зари. Лягушки, чьи крики напоминали плач ребенка, когда-то были голодными младенцами, которых матери оставили на произвол судьбы возле ручья. Растения, животные и даже минералы – все они произошли от людей.

Такие противоречивые представления о происхождении мира отражают совершенно разные взгляды на взаимоотношения человека с животными. В Книге Бытия говорится, что мир появился благодаря единому антропоморфному создателю, тогда как в мифах коренных народов Америки за этим стоят многочисленные зооморфные силы. Книга Бытия проводит четкую границу между людьми и прочими живыми существами – при этом создаются все они по отдельности, – но в мифах коренных народов сотворение мира изображается прежде всего как процесс перевоплощения, который подчеркивает проницаемость и взаимосвязанность всего живого. Книга Бытия говорит об исключительности человека – уникального уже потому, что он один был создан по образу и подобию Божьему, – тогда как мифы коренных народов показывают, что субъектность и индивидуальность присуща всему живому. Бытие настаивает на превосходстве человека, ссылаясь на его близость к Богу и дарованную свыше власть, а мифы коренных народов, в которых животные и растения произошли от человека, подчеркивают родство всех видов. В этой системе животные и растения – родственники человека, а не ресурсы.

Мифы о сотворении мира опираются на разные модели взаимодействия – под этой фразой я подразумеваю то, как люди относятся к животным и как они их воспринимают. Сложившиеся за долгие тысячелетия модели взаимодействия включают в себя устойчивые обычаи, формы поведения, общественные институты и, главное, повседневные практики, которыми люди пользовались, чтобы наблюдать, слушать, ловить, растить, убивать, разделывать, есть, разводить, пасти, приручать, кормить, исцелять других существ и общаться с ними[7]. Эта книга рассказывает о таких моделях взаимодействия, о том, как с их помощью объясняется онтологическое отличие европейской культуры от культуры коренных народов Америки, и о том, как после 1492 года переплетение разных моделей взаимодействия привело к преобразованиям – одновременно разрушительным и созидательным – по обе стороны Атлантики. Теория эволюции и концепция Большого взрыва по большому счету вытеснили эти представления о сотворении мира, но те модели взаимодействия, что лежат в основе древних мифов, по-прежнему являются частью современной жизни. Именно в них уходят корнями многие из ужасов настоящего времени: колониальная экспроприация территорий, экологическая катастрофа и унизительные условия существования сельскохозяйственных животных. И от них же происходят многие радости жизни наших дней: душевное родство с представителями других видов, восхищение перед способностями животных и употребление их мяса в пищу.

Илл. 1.1. Ян Брейгель Младший. Сотворение Адама в Эдемском саду. XVII в.

Илл. 1.2. Скелетообразный койот (символизирующий смерть) обезглавливает перепелку и кормит ею солнце и землю. Кодекс Борджиа, до 1500 г. Ватиканская апостольская библиотека

На заре Нового времени охота и сельское хозяйство оставались наиболее значимыми формами взаимодействия, определявшими отношения человека и животных в Европе и Средиземноморье. Экологически обоснованные и сформированные обществом в течение longue durée[8], они были дифференцированно связаны с другими структурами власти. Охота знати – по-испански caza или monetría – представляла собой неотъемлемую часть династических войн и оказывала решающее влияние на поведение и идеологию правящего класса аристократии и амбициозного зажиточного, но не обладающего дворянским титулом сословия. Животноводство – по-испански ganadería – регулировало труд и повседневную жизнь народного большинства и обеспечивало доходом церковь, знать и зажиточных простолюдинов. Оно было краеугольным камнем не только рыночной экономики, но и всего существования, фактором, определяющим структуру обществ Европы и Средиземноморья. Однако охота и животноводство формировали разные типы отношений между человеком и животными. Охота поощряла признавать (определенных) животных субъектами, в то время как в скотоводстве человек считался субъектом, а животное – чаще всего объектом. Охота создала привилегированный класс животных-вассалов: лошадей, ястребов и гончих задействовали как важнейших союзников и благородных существ, наделенных индивидуальностью, материальной ценностью и символической значимостью, что возвышало их над многими из живших в одно время с ними людей. Добычу тоже воспринимали как разумного, коварного и опасного соперника. Скотоводство, напротив, превращало животных в объекты, чья одушевленность по большей части отрицалась, даже пока они были живы. В дополнение ко множеству других способов эксплуатации они становились едой (их мышцы и жир наполняли блюда белком и вкусом), одеждой (шерсть овец превращалась в пряжу, а коровьи шкуры в кожу), источником света (из коровьего жира лепили сальные свечи) и лекарством (коровий, свиной и куриный жир упоминался как ингредиент в поваренных книгах). Наравне с растениями и минералами эти животные принадлежали к царству природы и поэтому рассматривались в первую очередь как ресурсы, необходимые для того, чтобы поддерживать человеческую жизнь и делать ее комфортной. Чаще всего в них видели предметы – тела, лишенные живой души, – и объекты пассивного управления, а не деятельного участия.

По другую сторону Атлантики, на территориях Большой Амазонии (под этим термином я понимаю заселенные коренными народами Антильские острова и низменности Южной Америки) и Мезоамерики, исконными моделями взаимодействия были «хищничество» и «приручение». Отчасти я пользуюсь этими внешними («этическими») концепциями, чтобы отразить свою увлеченность обширными трудами по антропологии, посвященными культуре народов Амазонии[9]. Кроме того, я применяю эту терминологию, потому что она согласуется с мыслями и концепциями, изложенными в тех источниках, что датированы началом Нового времени, где раскрываются представления коренных народов Америки. Такие источники подчеркивают зависимость всего живого от пищи и придерживаются различий между категориями «дикий» и «ручной», а не между понятиями «человек» и «животное». Хищничество прежде всего снабжало охотников пищей. И люди, и звери ловили добычу, чтобы питаться. Люди готовили мясо в дополнение к рациону, основу которого составляли культивируемые ими маниок или кукуруза, а порой и оба эти растения. К тому же они ценили не поддающиеся тлену части животных – прежде всего перья, шкуры и кости – и точно так же находили им применение. Их крепили на теле или изготавливали из них могущественные ритуальные объекты: головные уборы, ожерелья и флейты. Такие объекты позволяли тем, кто их носит, в некоторой мере присвоить себе красоту и силу жертвы и, возможно, даже перенять то, что Эдуарду Вивейруш де Кастру так верно назвал «точкой зрения врага», или, вернее, жертвы[10]. Хищничество коренных народов наглядно показывало, как во время охоты и последующего за ней потребления добычи подражание (или мимесис[11]) способствует трансформации самого хищника и его жертвы. Оно было неразрывно связано с понятием войны, что нашло отражение в языках коренных народов: в обоих регионах войну и охоту называли одним и тем же словом[12]. Если европейцы настаивали на том, что охота похожа на войну, жители Большой Амазонии и Мезоамерики в общем и целом говорили о войне как об охоте. Одна из причин, по которой я решила использовать термин «хищничество» при описании обычаев коренных народов, связанных с преследованием и добычей животных для разнообразного последующего потребления, заключается в желании отделить эту традицию от европейской охоты. Еще одно отличие охоты от хищничества состоит в том, что собаки, которые принимали в ней участие в других районах Америки (включая высокогорья Южной Америки), не играли такой роли на описываемых в этой книге территориях, по крайней мере в предшествовавшую 1492 году эпоху[13]. Без посредничества животных-вассалов туземные охотники устанавливали более прямые отношения с добычей.

Хотя хищничество в Большой Амазонии и Мезоамерике имело немало общего, в нем наблюдался целый ряд существенных различий. Это было связано с социальной организацией: как и в Европе, в Мезоамерике общины характеризовались резким расслоением по сравнению с относительно эгалитарной социальной структурой, в целом свойственной для Большой Амазонии. Мезоамериканские элиты придавали своим хищническим наклонностям, пожалуй, даже больше значения, чем европейская знать, высоко ценившая статус охотника. Эти элиты не просто развлекались погоней за жертвой – они монополизировали мясо, а вместе с ним и столь желанные всеми шкуры и перья, ограничив доступ к ним для простых людей. В Большой Амазонии, напротив, охотиться или ловить рыбу, как правило, позволялось каждому, и, кроме того, это считалось важной стороной жизни мужчин.

Если в Европе охота и животноводство сосуществовали в тревожном напряжении, то в Большой Амазонии и Мезоамерике такие модели взаимодействия, как хищничество и приручение, хорошо дополняли друг друга. Если хищничество заключалось в превращении других в пищу, то приручение – в обеспечении других пищей. В Большой Амазонии диких зверей порой отлавливали живыми и приручали: их превращали в сородичей. Среди множества биологических видов, что подвергались приручению, были попугаи, олени, тапиры, ленивцы, обезьяны, капибары, ламантины, а порой и сами люди. В отличие от одомашненных, эти животные рождались в дикой природе, а их размножение никак не контролировалось. Приручением обычно занимались женщины, в чьи обязанности входило пополнять общину новыми членами. Этот процесс сочетал в себе черты заботы о новорожденном, о путнике из далеких земель и о пойманном в дикой природе животном. Основу выстраивания близких отношений составляло кормление: в XVII веке один из миссионеров емко сформулировал значение и концепцию слова iegue из языка карибов как «зверь, которого кормят»[14]. Как только подопечный начинал принимать пищу, которой его кормят, он становился iegue, а как только он становился iegue, его нужно было лелеять, а не употреблять в пищу. С этой точки зрения сущность европейского животноводства, где животных сначала кормят, а потом готовят из них еду, выглядит совершенно невразумительно. Рисунок конца XVI века, предположительно выполненный иностранцем (его автор неизвестен), наглядно отражает взаимозависимость и разность приручения и хищничества в Большой Амазонии: охотник возвращается с двумя птицами, одну из которых он съест, а вторую станет кормить.

Илл. 1.3. Индеец возвращается с охоты с мертвой и живой птицей. Иллюстрированная рукопись Historie Naturelle des Indes. Библиотека и музей Моргана в Нью-Йорке

Подобно хищничеству, приручение в Мезоамерике имело не только сходства со своим южноамериканским двойником, но и отличия от него. Похожая на iegue концепция появляется и в мезоамериканских словарях. В науатле[15] она обозначается словом tlatlacacihuitilli. Сопутствующие этой концепции практики приручения – прежде всего те, что относятся к священному календарю и участию животных в религиозных обрядах, известных под испанским названием veintena[16], – оставались еще менее очевидны, чем те, что связаны с iegue в Большой Амазонии. И это несмотря на то, что подобного рода приручение подпитывало знаменитые зверинцы Теночтитлана и других городов-государств Мезоамерики. Вероятно, причина неочевидности подобных практик для стороннего наблюдателя отчасти заключалась в фиксации европейских колонизаторов, а за ними и современных исследователей на обрядах, неверно трактуемых как жертвоприношения. Если в Большой Амазонии убить существо, которое кормишь, считалось кощунством, то в Мезоамерике часть пойманных некогда диких животных, а вместе с ними и людей убивали[17]. Убийство животных, которых прежде кормили, самое значительное отличие между практиками приручения в этих двух регионах.

Изнутри, с этической точки зрения, жертвоприношения воспринимались как форма приручения, что хорошо видно по изображениям в Кодексе Борджиа, так называемом amoxtli[18] (иллюстрированном манускрипте), созданном на плоскогорьях Центральной Америки до вторжения европейцев. На знаменитом листе запечатлен один из самых распространенных и важных ритуалов: кормление божества обезглавленной перепелкой. В роли убийцы и кормильца выступает сверххищник, полукойот-полускелет (плотоядное и смерть в одном обличии). На изображении койот только что свернул перепелке шею: в одной руке он держит тело птицы, а в другой – ее голову. Сцена также показывает, что происходит следом за этим: в тот же миг кровь начинает струей хлестать из тела птицы прямо в рот богу солнца, который представлен в виде красного персонифицированного светила, а голова перепелки тем временем падает в открытую пасть земноводного чудища, отождествляемого с землей. Эта сцена демонстрирует, насколько переплетены между собой убийство и кормление, и показывает, что те всемогущие сущности, благодаря которым появляется пища – солнце и земля, – сами нуждаются в кормлении. Как видно из этого изображения, в основе хищничества и приручения в Мезоамерике лежало понятие взаимности.

И у европейцев, и у коренных народов Америки космогонические мифы указывают на модели взаимодействия как на мощное средство формирования субъективизма. Они предопределяют, каким образом люди постигают бытие в своем мире (онтология) и какими знаниями располагают (эпистемология). Отношения людей с другими животными – будь то охота с борзыми, подражание крику обезьяны, поглаживание поросенка, обезвреживание гремучей змеи, танец в головном уборе из перьев квезаля, покупка говядины в мясной лавке, сбор фруктов для попугая, кормление оленя с рук, извинения перед лошадью – обуславливают наше восприятие самих себя и других существ. То, как люди классифицируют животных, думают о них и учатся у них, напрямую зависит от среды, в которой они взаимодействуют друг с другом. Пристальное изучение моделей взаимодействия выявляет те условия, что позволяют признавать или отрицать чужую субъектность. Обусловленные животноводством взаимоотношения послужили важной причиной для чувства отстраненности, которое европейцы испытывают по отношению к другим видам животных, и восприятия собственного «я» как совокупности ума и тела. В отличие от этого, хищничество и приручение в доколумбовой Америке выявляли общность между представителями разных видов и способствовали признанию материальности, проницаемости и непредсказуемости эго.

Книга «Приручить и укротить» подвергает сомнению устойчивый и коварный миф о животноводстве как о необходимом и неизбежном элементе прогресса[19]. Эта мысль уходит корнями в древность – в библейской притче об Исаве и Иакове можно разглядеть триумф фермера над охотником, – но представление о доместикации животных как о границе между «цивилизованными» людьми и дикими «варварами» упрочилось, когда европейцы принялись захватывать американские территории и оправдывать этим жестокость военных кампаний и лишение коренного населения прав на землю, труд и жизнь. В 1513 году один из юристов короля Фердинанда, которому было поручено найти юридическое обоснование испанского завоевания, сосредоточился на том, как indios на Антильских островах взаимодействовали с животными: они едят «рыбу, но не мясо, за исключением похожих на зайцев маленьких зверьков», и «они, будто дети, любят своих домашних птиц и зверей и не едят их, поскольку для них это все равно что есть собственное потомство». Такое поведение призывали рассматривать как одно из доказательств того, что indios лишены «разума» и «тем самым ничем не отличаются от животных»[20]. В 1544 году Хуан Хинес де Сепульведа, один их самых известных сторонников идеи, что коренное население Америки – «по природе своей рабы», утверждал: подобно тому как тело подвластно душе, «страсти разуму, а грубая скотина человеку», так и «некультурным, бесчеловечным дикарям» следует повиноваться imperio тех, кто «мудрее, могущественней и совершенней». Хотя он признавал, что оправданная война против «дикарей» принесет им немало «горя и потерь», их перевесят те «великие блага», которые эти народы получат в виде спасения души, железных орудий труда и одомашненных животных: «лошадей, мулов, ослов, быков, овец, коз и свиней»[21]. Впоследствии эта мысль получила развитие в передовых трудах плодовитых мыслителей эпохи Просвещения и ученых XIX века, утверждавших, будто одомашниванию, «как, пожалуй, ни одной другой причине, должно приписывать цивилизуемое и цивилизованное состояние ума»[22].

В наши дни предположение, что животноводство представляет собой важную веху на пути цивилизации и индикатор ее высокого развития, по-прежнему задает тон как современной научной мысли, так и общественному восприятию. Те ученые, кто отвергает любые явные высказывания об истинном превосходстве европейской культуры, все еще считают само собой разумеющимся, что европейская модель одомашнивания животных остается естественной и неизбежной составляющей прогресса. Как писал в своей революционной работе «Колумбов обмен» (Columbian Exchange) Альфред Кросби, «когда Колумб прибыл в Америку, даже самые развитые индейцы едва покинули каменный век. У них почти не было домашних животных, а те, что имелись, не производили большого впечатления»[23]. Именно на это представление опирался Джаред Даймонд, когда писал: «Неужели же народы Африки, Америки и Австралии при всем их огромном разнообразии тем не менее разделяют общие культурные преграды к одомашниванию, которых не было у жителей Евразии?»[24] Он приходит к менее европоцентричному на первый взгляд заключению, отвергая идею культурного «препятствия» к одомашниванию, и вместо этого утверждает, что обитающие на территории Африки, Австралии и Америки виды были неподходящими «кандидатами» для этого.

Предположение о неспособности народов, живущих за пределами Евразии, в полной мере принять одомашненных животных вследствие неких препятствий подкрепляет издревле существовавшее убеждение, согласно которому прогресс человечества зависит от одомашнивания. Представление об одомашнивании как об индикаторе высокоразвитой культуры особенно ярко проступает в научных трудах о коренных народах Америки. Культуры Мексики и Перу с их городами, государственностью, системой письма, институтом жречества, а также одомашненной ламой и индейкой воспринимались как более развитые по сравнению с «примитивными» культурами Амазонской низменности, где недоставало одомашненных животных. Что еще менее очевидно, натурализация домашнего скота определила очертания исторического знания, возводя в норму объективацию животных и пренебрегая теми методами, которые подчеркивали субъектность всего живого. Эта позиция просматривается в давней научной традиции считать инструментальный подход к исследованию животных более естественным, чем тот, где к ним проявляют заботу и внимание.

Как изменится историческое восприятие, понимание и знание, если животноводство перестанет считаться наиболее передовой, естественной и неизбежной моделью взаимодействия? Что произойдет, когда животноводство сделается чем-то неестественным и «провинциальным»[25]? Иными словами, что случится, когда животноводство перестанет восприниматься как самый естественный и очевидный способ взаимодействия людей и животных, а вместо этого начнет рассматриваться как особый порядок, сложившийся в конкретное время и в конкретном месте?

Книга «Приручить и укротить» подвергает переоценке изменения, вызванные колонизацией по обе стороны Атлантики, и предлагает пересмотреть многие из главенствующих у нас убеждений об истории природной среды, религии, науки и субъективизма. Эта книга показывает, что после 1492 года онтология и эпистемология европейцев и коренных жителей Америки вовсе не находились в разных исторических пластах, а были тесно переплетены друг с другом[26]. Она вносит коррективы к трудам по истории Европы раннего Нового времени, где по-прежнему уделяют недостаточно внимания преобразованиям, возникшим вследствие переплетения культур европейцев и коренных жителей Америки. Подобным же образом антропологические исследования современных аборигенных общин часто не учитывают, в какой мере преобразились культуры европейцев и коренных народов Америки за 500 лет взаимного влияния[27]. Американские модели взаимодействия обусловили не только отношение коренных народов – а вместе с ними свободных и порабощенных выходцев из Африки – к политике колониализма. Точно так же они влияли на самих колонизаторов и способствовали переменам внутри европейского общества[28].