Песни розового озера

1. Глава 1

Утренняя капсула лежала там же, где и год назад: в ящике над плитой, за жестянкой из-под соли. Соль Нури давно пересыпал в банку с крупной надписью, чтобы не путать с содой, а жестянку оставили, потому что за ней стоял пузырёк. Без пяти шесть Арви вытряхнула на ладонь капсулу и две белые таблетки и подставила стакан под краник регенерата. Он отмерял воду по сто миллилитров, а вторую порцию она не нажимала никогда. Проглотила всё в один приём, глядя на часы над дверью. Шесть ноль-ноль. Пузырёк вернулся за жестянку этикеткой к стене.

На камбузе стояла скрипучая чистота, какая бывает только там, где ничего не готовят. Плита блестела, на крючках висели три половника, все три сухие. Арви выключила свет и пошла на мостик: в шесть двадцать «Стриж» выходил к узлу, и почта, которая весь четвёртый заказ копилась по чужим буферам, должна была свалиться на корабль разом.

* * *

Ксан устроился за пультом связи в той позе, в какой сидят люди, совмещающие две должности и не получающие за вторую ни кроны: боком, одна нога на перекладине кресла, планшет с ремонтной ведомостью на колене.

— А у нас тут все сыплется, сыплется,— протянул он устало, не оборачиваясь. — Тесса, кстати молчит, так что всё, что оттуда, шло лазером до соседнего узла и лежало там. Не удивляйся что даты будут странные. Капитанское я тебе сбросил отдельно.

— Много?

— Сто двенадцать. но это пока.— Он поскрёб ногтем край экрана, и счётчик тут же показал сто девятнадцать. — Страховая трижды, Дальняя служба со сводками, рассылка с Сольвейга. Накладки на охладители, кстати, опять подорожали.

— Спасибо, утешил, — хмыкнула Арви и забрала планшет к себе.

В каюте она разложила почту по степени важности. Сначала шло то, что можно удалить не читая: рассылки, напоминания о продлении лицензии (которую она, вообще-то, продлила ещё весной). Было там и предложение Узловых картелей насчёт льготного тарифа на ретрансляцию, такое щедрое, что от него хотелось проверить, на месте ли кошелёк. Потом — то, что нужно прочитать и забыть: страховая подтверждала выплату по рудовозу, а Дальняя служба благодарила за четвёртый заказ и прилагала оценку, в которой «Стриж» опять потерял полбалла за опоздание с отчётом. А опоздал он потому, что Арви писала его на обратном пути ночью, когда узел был ещё далеко. Объяснять Дальней службе, что за работоспособность связи на Тессе она не отвечает, Арви не стала.

Раньше в таких лавинах она первым делом искала одно имя, и неважно было, чьё именно в тот год: письма пролистывали до тех пор, пока оно не находилось, а остальное ждало. Сейчас искать было некого, и разбор шёл быстро и ровно. Ей это даже нравилось — полное отсутствие внутреннего любовного трепета.

Уведомление от суда пришло с пометкой «требует подтверждения работодателя». Арви прочла его дважды, второй раз уже медленно, по строчке. Второе заседание по делу Ирмы Кос прошло, претензий к судовому врачу «Стрижа» нет, документы признаны надлежащими, дело закрыто без последствий для лицензии. Всё чисто. Для подтверждения требовалась цифровая подпись борта, а её носитель лежал в ящике стола.

Ящик она открывала почти каждый день, потому что там хранились носитель с капитанской визой, запасной ключ от медотсека и ещё один, электронный, на заявки для Ласпи, за год не понадобившийся ни разу. Справа — парализатор, тяжёлый, серый, развёрнутый рукоятью к ней. Под ним было ещё кое-что, и парализатор лежал на этом, как кирпич на крышке бочки с капустой. Арви вынула печать слева, не сдвинув его ни на палец, приложила к экрану, дождалась зелёной полосы и задвинула ящик обратно коленом.

Потом написала Ирме: «Танцуй, дело закрыто, поздравляю и нервно выдыхаю».

Ответ пришёл через минуту, как будто Ирма сидела с планшетом и ждала: «Знаю, мне тоже пришло. Иди завтракай, как выдохнешь».

Арви не стала спорить с врачом, которому девяносто два года и продолжила листать почту.

Письмо Мика лежало среди тессовских, с датой трёхнедельной давности и пометкой «лазерная почта, ретранслировано». Короткое, как всё, что он писал, если писал сам, а не просил её.

«Арви, ты можешь за нас порадоваться, новая печь это просто мечта и даже работает, и вторую Ника хочет к уже зиме, я считаю, что рано, и мне кажется, я немного раздражаю Нику. Яблок на станции нет совсем, делаем с пирожные с туринсом, их отлично берут. По утрам очередь до лестницы, представь. Скрипы ходят как деньги, их берём тоже. Как вы там? Передай Нури, чтобы не травил людей. Если будете на Тессе, когда узел поднимут, заходите, седьмой сектор, вы знаете где».

Арви разглядывала фото довольного Мика с печкой, приблизила сначала печку, потом задержалась на родном лице Мика, улыбнулась до ушей, представила очередь до лестницы и кислый синеватый туринс с Симиза вместо яблок и написала в ответ, что у них всё хорошо, четыре заказа, все живы, Нури никого не травит, потому что готовить ему больше не дают, а печь к зиме и правда рано. Перечитала, убрала «правда», вернула обратно и отправила. Письмо ушло в буфер с отметкой «доставка после восстановления узла адресата». Когда это будет, не знал никто.

Три письма от Аюды стояли подряд, с разными датами: первое шесть недель назад, второе пять, третье девятнадцать дней назад. Тем у них не было, Аюда никогда не писала тем, считала, что тема — это для страховых и спамеров. В списке были только имя и даты, три жирные строчки, и с каждой датой они становились ближе к сегодняшнему дню.

Арви посмотрела на них, поставила все три в «потом» и закрыла почту.

* * *

На доске у входа в столовую висела схема кают, нарисованная маркером на листе прозрачного пластика. Утром её не было. Тобиаш стоял перед ней с губкой в одной руке и маркером в другой и стирал стрелку, которую, судя по всему, нарисовал полчаса назад.

— Ты это видела? — спросил он, не повернувшись. Тобиаш Кренц в свои семьдесят восемь умел узнавать капитана по шагам.

— Теперь вижу. Что это?

— Это Ойс и Скэй. — Он ткнул маркером в два прямоугольника, соединённые жирной линией. — Они решили жить вместе, и я их понимаю, и даже, если хочешь знать, рад. Но каюта на «Стриже» устроена так, что в ней всегда кто-то спит и всегда кто-то работает. Одна койка, один шкаф, две смены. А они хотят спать в одно время. Значит, Ойс сдвигает вахту на четыре часа, Скэй на два навстречу, а за ними сдвигается половина корабля, потому что на пилотов завязаны пересменки, душ и камбуз.

— Камбуз, — повторила Арви.

— Ну, то, что у нас теперь вместо камбуза, — поправился Тобиаш. — Пиц уходит на место Ойса, Нури получает свою прежнюю койку обратно, бывшую каюту Мика я разгружаю от фильтров, и туда идут двое, которые теперь спят в разное время. Так это должно выглядеть. Сейчас выглядит так, что Тула будет мыться в три часа ночи по своему времени. Я это ещё не победил.

Он снова взялся за губку, а Арви смотрела на стрелки. Бывшая каюта Мика стояла на схеме с двумя чужими инициалами, написанными аккуратно, печатными буквами, и ничем теперь не отличалась от любой другой.

У края листа, прилепленные к пластику полоской изоленты, висели две записки. Почерк на первой был угловатый, будто выцарапанный: «Если кто-нибудь тронет девятую, пусть насос второго контура чинит сам. Г. М.». Под ней, другой рукой, круглой, с сильным нажимом: «Двадцать лет. ДВАДЦАТЬ. Б. Т.».

— Их же никто не трогает, — сказала Арви.

— Да сказал я им это, а толку, — возмущенно взвыл Тобиаш. — Гвидо мне сообщил, что я сказал это слишком быстро. Бажене я вообще ничего сказать не успел, она уже написала. Отвечать на записки я не обязан, это их переписка, не моя.

В столовой пахло нагретым пластиком и чем-то отдалённо съедобным. Шла пересменка, двадцать минут, когда за столом можно было увидеть обе смены сразу. Ленни и Йона сидели рядом на скамье, плечом к плечу, хотя Ленни и приходилось пристраивать свой экзоскелет очень аккуратно, чтобы ничего не зацепить, и смотрели в одну тарелку, хотя тарелок у них было две. Нури стоял у торца стола с вскрытым питанопаком в одной руке и другой придерживал ложку у рта, как микрофон

— Капитан, — объявил он, — ты как раз к чтению. Питанопак номер четыре, «Рагу домашнее». Состав.

Арви взяла из ящика пакет, надорвала по пунктиру и высыпала порошок, светло-бурый, с рыжими крапинками, в миску. Потом подставила её под краник регенерата, нажала дважды, до риски, и поставила на греющую плитку. Та тикнула и засветилась: три минуты.

— Белок гороховый, текстурированный, — читал Нури, медленно, с паузой после каждой строки. — Крахмал картофельный. Морковь сушёная, измельчённая. Лук. Соль. — Пауза. — Масло растительное, порошкообразное.

— Порошкообразное масло, — сказал Ленни. — Это я понимаю, это же прямо стихи.

— Тихо. Самое главное в конце. — Нури поднял ложку. — Ароматизатор «мясо». Идентичный натуральному.

— Н-натуральному чему? — спросила Йона, не поднимая головы от тарелки.

— Вот, — Нури показал на неё ложкой. — Вот что делает поэзию — недосказанность. Нам не говорят, чему именно он идентичен, и в этом вся сила.

— В этом вся беда, — отозвался Ленни.

— П-пахнет нормально, — сказала Йона и покраснела, как будто это было признание.

Плитка тикнула снова. Арви взяла миску, поставила перед собой и попробовала. Соль там была, и морковь, кажется, тоже, и ароматизатор старался изо всех сил. Почти похоже на рагу. Если не вспоминать, каким бывает рагу, совсем похоже.

— Ну? — спросил Нури.

— Почти похоже на рагу, — сказала Арви.

— Я запишу это на обороте, — Нури перевернул пакет и действительно что-то нацарапал стилусом прямо по фольге. — «Почти похоже на рагу. Капитан». Для потомков.

Он налил себе воды до риски, поставил миску на плитку и ушёл к двери, напевая свежую песню группы Мойнаки. Ленни встал вслед за ним, задержался, сказал Йоне что-то совсем тихо. Йона кивнула, не поднимая глаз, и проводила его взглядом до самого коридора. Она бы так и сидела, если бы её не позвали на вахту. Через четыре часа по новой схеме Тобиаша они должны были лечь спать одновременно. Пока что схема висела на доске, и Тобиаш стирал на ней очередную стрелку.

Арви доела, сунула миску в ультразвуковую мойку, дождалась, пока та перестанет гудеть и выдаст её сухой и чистой, и вернулась на мостик.

* * *

К обеду схема на доске остановилась. Стрелок на ней стало меньше, Тула мылась в нормальное время, Пиц получил место у переборки, где не дуло, а бывшая каюта Мика превратилась в квадрат с двумя инициалами и маленькой пометкой «фильтры — в кладовую 3, Б. Т. в курсе». Девятая каюта стояла посредине листа как стояла: «Б. / Г. М.», без единой стрелки, обведённая Тобиашем дважды, видимо, для убедительности.

Под старыми записками висели две новые, тоже на изоленте.

Угловатым почерком: «Видела? Не тронули».

Круглым, ниже: «Видела. Но левый охладитель всё равно чинить».

Арви постояла перед доской дольше, чем было нужно, чтобы прочитать несколько слов. Потом достала из кармана маркер, подумала и убрала его обратно. Это была их переписка, не её.

* * *

Ксан вызвал её в семь вечера по корабельному.

— Капитан, на мостик. Дальняя служба. Тут… поднимись, в общем.

Это «в общем» было на него совершенно не похоже — Ксан обычно договаривал и даже мог сказать лишнего. Арви поднялась и заспешила на мостик.

Тобиаш был уже там и стоял у Ксана за спиной, сложив руки на груди. На экране связи висела карточка Дальней спасательной службы: вызов первой категории, координаты далеко за краем сети, приложен исходный сигнал, предварительная оценка отсутствует. Ниже, мелким шрифтом, служба честно признавалась, что пакет пришёл на ближайший узел в повреждённом, по их мнению, виде и пересылается «как есть».

— Как есть, — возбужденно пробормотал Ксан. — Вот, ты послушай как есть.

Он нажал воспроизведение.

Сначала это был звук, узнать который было крайне проблематично. Низкий, тягучий, он тёк из динамика так, будто кто-то тянул его за край. Потом в нём проступил голос. Человеческий, мужской или, может быть, просто очень низкий женский. Слова растягивались, гласные провисали, согласные расползались на полсекунды каждая. Голос называл позывной, но на таких оборотах позывной расплывался в одно долгое «а-а-а», и под ним, как под одеялом, бормотал маяк — тоже растянутый, тоже медленный.

Она уже слышала такое когда-то: старая запись, пущенная на малых оборотах, когда пластинку крутят пальцем, а не мотором.

— Транслятор сдох, — сказала Арви. — Или у них, или на узле.

— Я тоже так подумал. — Ксан вывел на экран спектр. — Посмотри.

Спектр был сдвинут целиком. Несущая сидела ниже, чем должна была, и не просто ниже — вся полоса уехала к красному краю, ровно, без рваных провалов, без шума по краям.

— Покрасневший, — сказала Арви, и сама не поняла, откуда взяла это слово.

— Именно. — Ксан ткнул пальцем в шкалу. — Если сдыхает передатчик, он врёт неровно. Тут поплывёт, там треснет, тут пропадёт. А здесь всё сдвинуто одинаково. Несущая, голос, маяк, даже их метка времени. По метке у них между двумя импульсами маяка прошла секунда, а у нас пришло почти четыре.

— Ты хочешь сказать… — начал Тобиаш.

— Я хочу сказать, что это не поломка. — Ксан убрал ногу с перекладины и сел ровно, что с ним случалось редко. — Это время. У них там время идёт медленнее, чем у нас. Раза в четыре, может, больше. Либо они уходят от нас с бешеной скоростью, чего с таким маяком не бывает, либо сидят возле чего-то очень тяжёлого.

Голос в динамике всё ещё тянул свою долгую гласную. Арви протянула руку и выключила звук. Стало тихо, только в трубах шла вода.

— Как давно это отправлено? — спросила она.

— По нашим часам или по их? — Ксан невесело усмехнулся. — По нашим этот пакет шёл до узла сколько-то суток, и сколько точно, я сказать не могу. Расстояние они дали, а насчёт остального надо садиться и считать. По их часам там могло пройти намного меньше. Это, кстати, хорошая новость. Воздух у них идёт по их часам.

— А плохая?

— Плохая в том, что, если мы туда полезем, у нас тоже будет две разные скорости времени. Те, кто пойдёт вниз, и корабль, который останется наверху, и кто-то должен держать между ними связь и всё это пересчитывать постоянно, иначе через сутки мы перестанем понимать, кто кого ждёт.

Он постучал себя пальцем по груди.

— А наша связь — это я. Значит, вниз я не иду. Мару и Тула вдвоём, без третьего, в таком месте… — Ксан помолчал. — Ну, сама понимаешь. Для такой работы нам нужен ещё один спасатель, капитан.

Тобиаш ничего не сказал, только перевёл взгляд с экрана на Арви и выразительно его задержал на капитане.

Арви смотрела на спектр. Ровная полоса, вся уехавшая в красное, без единого провала. Год она набирала людей только для того, чтобы закрыть дыры в сменах: временного механика на один рейс, когда Гвидо лежал с ногой, пилота-стажёра, которого вернули Дальней службе через месяц с хорошим отзывом. Все приходили, отрабатывали и уходили, и ни про кого из них она не помнила почти ничего.

Теперь нужен был человек, который пойдёт вниз, туда, где время тянется, как голос на малых оборотах. Нужно будет открыть лист Дальней службы, читать чужие анкеты, назначать встречи, разговаривать, смотреть в лицо и решать, можно ли с этим человеком туда идти. А потом — жить с ним на одном корабле, в одной из кают на схеме, которую Тобиаш только что закончил рисовать.

— Ответь службе, что «Стриж» вызов принял, — сказала она. — Предварительно. Окончательно — когда посчитаешь.

— А спасатель? — спросил Тобиаш.

— Спасателя найдём. Нам все равно надо к станции.

Ксан кивнул и развернулся к пульту. Тобиаш постоял ещё немного, потом вздохнул и пошёл к выходу. Видимо, к доске, где вскоре понадобятся новые стрелки.

Арви посмотрела на часы над экраном. Девятнадцать двадцать две. До вечерней капсулы оставался час и тридцать восемь минут, и она знала, что примет её ровно в девять, в пустом камбузе, из пузырька за жестянкой, как вчера, как весь этот год. Но впервые за этот год между ней и девятью часами лежало что-то, чего нельзя было отложить в «потом» и закрыть одним касанием.

Она снова включила звук, совсем тихо. Голос из-за края сети тянул своё длинное «а-а-а» и никак не мог его закончить.

2. Глава 2

Реестр Дальней спасательной службы на станции у Феоды занимал угол портовой конторы, между аптечным окном и стойкой страховых. Терминал, два табурета и табличка с требованием «Не более двадцати минут на борт», которое, конечно, никто не соблюдал. Перед ними сидел шкипер рудовоза и уже час выбирал себе механика.

Когда табурет освободился, сел Тобиаш. Он листал медленно, как читал всё, от счетов Пица до лоций, и отсеивал так же: без комментариев, одним движением пальца. Лицензия просрочена. Нет допуска к работе в вакууме дольше шести часов. Двадцать лет в реестре, ни одного вызова за последние три года. Этот пьёт.

— С чего ты взял? — спросила Арви.

Тобиаш развернул к ней экран. Под фамилией стоял отзыв капитана с Сольвейг: «Надёжен в трезвом виде. Рекомендую к повторному найму».

— Капитан, видимо, добрый человек, — сказал Тобиаш и пролистнул дальше.

Отзывы в реестре писали на одной строке, а умещались в неё по большей части три формулы, и любой капитан Рукава читал их как азбуку. «Рекомендую без оговорок» означало, что человек хороший. «Рекомендую к повторному найму» значило, что брал бы ещё, но есть нюансы, о которых пишущий, по законам приличия, умолчал. «К повторному найму не рекомендую» говорило о многом, но ещё оставляло шанс. Была и четвёртая формула, писать которую капитаны не любили, а прочитав, сразу закрывали карточку. Судимость в реестре выглядела строчкой со статьёй и сроком: человек отсидел, это видно, страховые поднимали ставку на треть и выдавали полис. «Несовместима с экипажем» не имела ни статьи, ни срока. Это значило, что капитан, чья жизнь зависела от этого человека в вакууме, больше не хотел спать с ним через стенку. И не объяснял почему. Страховые читали эту строчку раньше процента спасённых.

Арви смотрела на экран через плечо Тобиаша, пока он не остановился и не потёр переносицу. Тогда она взяла терминал себе и пролистала вниз, к тем, кого он уже отсеял.

Фриша Калифа. Полевой спасатель, девять лет в реестре. Процент спасённых — самый высокий в секторе, Арви сначала решила, что это опечатка, и сверила со сводной таблицей. Ошибки не было. Пять бортов за девять лет. Графа «дисциплина» — самая низкая оценка, какую терминал вообще мог отобразить. Пять отзывов, и все пять заканчивались одинаково. Только один капитан, с какого-то буксира у Таврики, написал перед формулой ещё полстроки: «Вытащила двоих из отсека, который мы списали». И дальше: «Несовместима с экипажем».

— Я её смотрел, — сказал Тобиаш.

— Я вижу.

— Арви!

— Я только спрошу, — сказала она и нажала вызов.

Ответ пришёл через сорок секунд, будто Фриша сидела, держа палец над кнопкой. «Да. Бар у второго шлюза, через десять минут, я угощаю. Нет, вы угощаете, у меня кроны кончились. Через десять минут!!»

Тобиаш прочитал это через её плечо и ничего не сказал.

* * *

Фриша пришла раньше них и уже успела найти себе дело. Она одновременно ела что-то из миски, читала с планшета и объясняла бармену, почему у него в морозильнике неправильно стоит регулятор. Бармен слушал с лицом человека, который слышит это не впервые за вечер. Когда Арви с Тобиашем подошли, Фриша вскочила, опрокинула ложку, поймала её на лету и протянула руку сразу обоим, так что Тобиашу досталась рука с ложкой.

— Калифа, а вы «Стриж», я про вас читала, пока шла, ну, пока бежала, у вас эвакуация «Стрижа», станции, я имею в виду, — это вы, вы ещё с Ласпи там, это красиво было, садитесь. Садитесь! Он нальёт. Он хороший, — она кивнула на бармена, — только морозильник у него плохой.

— Морозильник у меня нормальный, — сказал бармен и поставил перед ними три кружки чего-то тёплого и бурого, пахнущего жжёным сахаром.

Она была худая, с коротко стриженными волосами, торчащими так, будто она только что спала, хотя по глазам было видно, что спала она давно. Глаза эти Арви запомнила сразу и надолго. Фриша смотрела на всё подряд — на кружку, на Тобиаша, на облезлую световую панель над стойкой, на чей-то скафандр в углу, у которого был неправильно застёгнут шейный замок, — и на всё с одинаковым жадным интересом, словно бар ей только что подарили и она ещё не решила, с чего начать.

— Вызов первой категории, — сказала Арви. — Очень глубоко. Подробнее сказать не могу, пока не подписан договор.

— Глубоко куда?

— Не могу.

— Хорошо. — Фриша сразу кивнула, никакого огорчения у неё на лице не появилось. — Кто у вас вниз идёт?

— Наш спасатель-связист должен остаться наверху. Держать связь и пересчитывать. Нам нужен второй человек вниз.

— Пересчитывать, — повторила Фриша и вдруг замолчала. Арви за весь разговор впервые увидела, чтобы она молчала, и это длилось секунды три. Потом Фриша щёлкнула пальцами в сторону стойки: — Чем у вас пишут? Мне надо нарисовать.

Бармен вздохнул, вынул из-под стойки маркер, которым помечал на бутылках, чьи они, и положил рядом с её миской.

— Вернёшь.

— Верну.

Фриша вытащила из стакана салфетку, разгладила её ладонью и нарисовала наверху круг.

— Это вы. Связист у вас тут. — Она поставила в круге точку. — А вот тут, внизу, то, куда надо. — Линия пошла вниз, салфетка порвалась, Фриша выругалась, ничуть не расстроившись, и повела линию по краю дыры. — Теперь смотрите. Связь не пересчитывают. Связь держат или не держат. Пересчитывают время. Значит, у вас там внизу время идёт не так, как наверху. Медленнее, да? Не говорите, я по лицу вижу.

Арви ничего не сказала. Она и лица постаралась не менять, но, видимо, недостаточно: Фриша довольно хлопнула ладонью по столу, и кружка Тобиаша подпрыгнула.

— Насколько медленнее — тоже не скажете. Ладно. Неважно. Важно другое. — Внизу она нарисовала второй круг, а в нём часы с кривыми стрелками. — Всё, что ваш связист скажет сверху, придёт ко мне сжатой кашей, быстро-быстро, одно слово на другом. А всё, что скажу я, поползёт к вам растянутым и будет выглядеть как… — она помахала маркером, ища, — как вот эта песня Мойнаки, задом наперёд, на малых оборотах. Вот. Это значит, внизу нельзя ждать приказа. Пока вы мне скажете «стой», я уже либо остановлюсь, либо нет. Внизу человек один.

Она нарисовала под часами человечка — палку, кружок вместо головы — и не провела к нему никакой линии сверху.

Над стойкой как раз играла песня группы Мойнаки, та, что весь последний месяц звучала по всему Рукаву, про «Шесть времен года» из каждого дока и с каждой кухни, и Фриша, не отрываясь от салфетки, начала её мурлыкать. Арви эту песню слышала сто раз и сто раз ничего в ней не находила. Капсула гасила узлы, а вместе с ними, как выяснилось за этот год, гасила и всё остальное, что было выше и ниже ровной середины. Песни были просто песни, еда — просто еда, сидр у Ивы — просто сидр. Сейчас она смотрела, как Фриша качает головой в такт, рисует, слушает, говорит, всё одновременно, и поймала себя на мысли, что завидует. Вовсе не проценту спасённых, а тому, что у этой женщины в голове всё звучит громко.

— Внизу человек выполняет инструкцию, — сказал Тобиаш, — которую составили наверху заранее.

Фриша посмотрела на него с таким удовольствием, будто он подарил ей ещё одну салфетку.

— Заранее составленную инструкцию на место, где вы ни разу не были, в котором время идёт не так, как у вас? — Она подумала. — Ну да. Красиво. Её можно взять с собой, она хорошо горит.

Тобиаш отпил из кружки и поставил её ровно на прежний мокрый круг.

— Вы спросили, кто идёт вниз, — сказал он. — Вы не спросили, сколько человек там. И сколько мы рассчитываем поднять.

— А зачем? — искренне удивилась Фриша. — Поднимать надо всех, сколько бы их там ни было.

Бармен, не дожидаясь просьбы, положил перед ней ещё одну салфетку. Фриша сразу перевернула первую и начала рисовать на обороте схему шлюза, который никто ей не описывал и которого, может быть, вообще не существовало, с тремя вариантами входа, и объяснять, почему два из трёх плохие. Арви слушала и думала, что из трёх Ксан к утру выбрал бы тот же.

— Так что, — Фриша наконец подняла голову, — берёте?

— Нет, — сказал Тобиаш.

Сказал он спокойно, не громче, чем говорил «принял» на мостике. Арви услышала это «нет» и только тогда поняла, что ответ у неё давно готов, ещё с той минуты, как Фриша нарисовала человечка без линии.

— Берём, — сказала она. — На один рейс.

Фриша перевела взгляд с одного на другую и улыбнулась во весь рот.

— Вы бы договорились сначала. Хотя лучше не надо, а то передумаете. Слово капитана важнее! Где вы стоите? Шестой причал? Через два часа буду. — Она вскочила, запихнула обе салфетки в карман, потом вытащила, отдала маркер бармену, а салфетки снова запихнула. — Через полтора!