Последнее приключение странника

Можно ли оплакивать человека, о смерти которого тебе не известно?

Agnés Martin-Lugand

L’Homme des Mille Détours

Published by arrangement with Lester Literary Agency & Associates

Перевод с французскогоНатальи Добробабенко

© Editions Michel Lafon, 2023

© Greg Lecoeur, cover image

© H. Добробабенко, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© ООО “Издательство ACT”, 2024

Издательство CORPUS ®

1

Гари

Море всегда хранило мне верность, не предало ни разу. Оно выкидывало фортели, пугало меня, но мы всегда мирились. Нашей взаимной любви уже сорок один год. Впервые я нырнул в него в день моего рождения, когда мне исполнилось четыре года. Говорят, не бывает осмысленных воспоминаний об этом возрасте. У меня все по-другому. Если только я постоянно не придумываю себе это воспоминание. Какая разница, скажете вы, главное, что в моей памяти сохранилось то, кем я сделался с ключевого момента, который сформировал меня. Отец бросил четырехлетнего в воду, заявив, что мне уже давно пора научиться плавать. Я не сопротивлялся и не испугался. Как будто ждал этого. Как если бы я был рожден, чтобы погрузиться в море. Ноги и руки инстинктивно пришли в движение, я поплыл – не то чтобы традиционным способом, но все равно продвигался вперед. Мне хотелось как можно дольше пробыть в воде. И после этого всякий раз, когда родители вытаскивали меня из моря, я выскальзывал из их рук, как угорь, и с головой погружался в воду, чтобы наблюдать за невероятным зрелищем поднимающихся пузырьков. Меня по-прежнему тянет оставаться как можно глубже, ближе к дну. В тот раз глубина была огромной только для меня, но мне показалось, будто я проник в морскую пучину. И я тогда испытал абсолютную полноту бытия.

Этот день определил мою судьбу.

И вот мое существование закачалось и повисло на грани исчезновения, притом там же, где оно началось. Море, любовь всей моей жизни, море, прощавшее мне все слабости, принимавшее все промахи, вознамерилось поглотить меня. Я ждал чего-то более грандиозного и всегда считал, что смогу уйти, задержав дыхание, а вовсе не на привязи у своих кислородных баллонов. А тут дурнота навалилась на меня, когда после блаженного погружения я поднимался на поверхность. Я прекрасно знал, что со мной происходит, и в другое время не обратил бы на эту мелочь внимания. Не нужно было погружаться сегодня. Я был к этому не готов. В ушах у меня звенело. Я был усталым, раздраженным. Большую часть последней ночи я пил, чтобы заглушить боль.

Голова кружилась, мысли путались. Секундой раньше я еще не сомневался, что направляюсь к свету, и понимал, где дно, а где поверхность. И вот я потерял все ориентиры и больше не знал, где нахожусь. Этим утром я почувствовал потребность погрузиться в воду, очутиться там, где я бываю самым счастливым, и я подарил себе право остаться в одиночестве, обойтись без компании. Я намеренно пренебрег правилами безопасности, соблюдения которых требовал от каждого, кого обучал дайвингу. Правилами, которые затвердил еще до того, как подводное плавание стало моей профессией. Но сегодня я предпочел избавиться от этого знания. Забыть. А раз я был готов забыть, скоро забудут меня. Если бы я не сделал глупость, погрузившись без пары, я бы послал знак партнеру, схватил его за руку и был бы уверен, что недомогание не убьет меня. Но я был полон горечи и потому остался один. Никому не подхватить меня, не поднять к свету. А ведь я уже почти выбрался на воздух. Я отлично знал, что должен делать, – со мной подобное случалось не раз. Но я выдохся, да и желания спастись, пожалуй, тоже не испытывал. Такой уход очень сладок. Скоро я потеряю сознание и перестану на что-либо реагировать. Я лишь досадовал, что не спустился в совсем уж кромешную тьму… Будь здесь поглубже, я бы сейчас разрешил себе не сопротивляться, не злился бы и не стыдился того, что умер именно так.

Что со мной творится?

Я с облегчением встретил первые признаки близящегося обморока: скоро исчезнут все мысли. В конце концов, я никого не оставлю. Не многие будут оплакивать меня. Именно поэтому ничто не напрягало меня, не побуждало ухватиться за что-нибудь, чтобы не качаться безвольно. Я лишь надеялся, что, если меня найдут, кому-то придет в голову развеять мой пепел над морем. Думаю, я мог положиться на ту, что несла ответственность за мою злость и усталость: она находилась поблизости, и, когда новость о моей смерти достигнет ее ушей, ей станет грустно, но ненадолго; она сделает все необходимое, но не более того. Ее ждала другая жизнь. Она-то нашла рецепт существования вне воды. А я вот нет. После нее на земле что-то останется. После меня – ничего. Никакого следа. Ни одного сироты.

Я уже почти отключился. Глаза заволакивало туманом. Губы на загубнике расслабились; скоро перестанет поступать кислород, что тоже хорошо. Так гораздо проще. Зачем бороться? Меня ничто не держало. Я был спокоен, я был на своем месте. Вода – моя стихия, она подарила мне жизнь, сегодня она ее отбирала, так что в таком финале имелась своя логика. Тело прекратило сопротивление, как и разум. Я принимал свою судьбу и никого не винил.

Вся эта синева, бесконечная, колдовская, гипнотическая, была великолепной, холодной и теплой одновременно, и при этом обитаемой. Она восхищала меня, меня окутывал туман, тело становилось все тяжелее, и я в последний раз любовался красотой моря, окружавшей меня. Ноги и руки больше не сопротивлялись и колыхались по воле моря. Оно влекло меня на глубину. Дно морское звало меня. Неумолимо притягивало.

Глухой шум и вспышка света, проникшего под веки, заставили их открыться. Передо мной образовалась тень впечатляющих размеров. Она прижала загубник к моему рту и сильно стиснула мне руку. Ее суровый и властный взгляд вернул меня к реальности. Тени не хватит сил надолго – она не принадлежала дайверу и не имела снаряжения. В конце концов я ее опознал. Иван. Он любезно доставил меня на своей лодке в море, ни о чем не спросив и не требуя объяснений. Он доверял мне. “Хочешь погружаться в одиночку, твое дело. Если ты сам не понимаешь, что делаешь, никто другой тебе это не растолкует”. Достаточно было его появления под водой, чтобы головокружение отступило. Равновесие восстановилось. Ноги пришли в движение. Жизнь возвращалась в мое тело. Иван еще раз проверил, чтобы убедиться, что я больше не буду делать глупости. Вместо ответа я энергичнее задвигал ластами и вытолкнул его к воздуху, которого, останься я неподвижным, ему скоро не хватит. Я тоже начал медленно всплывать; возвращались привычные рефлексы. Сквозь толщу воды я следил за лицом Ивана. Я цеплялся за него. Когда моя голова поднялась над водой, я сообразил, что маска наполнилась слезами. Я вцепился в борт, Иван подхватил меня и, приложив все силы, втащил к себе. Я рухнул на дно лодки и начал извиваться, стараясь освободиться от экипировки, а Иван, все так же молча, мне помогал. Если бы я сумел, то разодрал бы гидрокостюм – внутри второй шкуры я задыхался. Мне удалось высвободить туловище, и воздух и солнце, попавшие на кожу, принесли мне небольшое облегчение. Я подполз к борту лодки, наклонился над водой и стал неотрывно вглядываться в дно, которое притягивало и гипнотизировало меня. И тогда я испугался. Испугался впервые. Этот страх был несравним с паническими атаками, знакомыми всем ныряльщикам. Он был глубже и гораздо опаснее. И был мне незнаком. Вдруг живот свело ужасным спазмом. Рвота долго не останавливалась. Я выблевывал свою слабость и гнев.

– Тебе известно, Гари, что я люблю адреналин, – спокойно произнес Иван, после чего взорвался. – Но черт тебя подери! Что ты там под водой устроил? Блин! Ты же чуть не загнулся!

И ты вместе со мной…

– Отвези меня на берег, Иван, пожалуйста…

Я отступил от борта и свернулся клубком на полу надувной лодки, ощущая на себе тяжесть озабоченного взгляда моего спасителя. Мое молчание раздосадовало его, он вздохнул и прибавил скорость. Мы были далеко за коралловым рифом. Брызги падали мне на лицо, на тело, и вода как будто сдирала с меня кожу.

Когда Иван пришвартовался к понтону, я вскочил, недоумевая, откуда во мне такой прилив энергии. Он тоже поднялся и положил руку мне на плечо:

– Тебе, похоже, стоит показаться врачу, Гари.

– Ни к чему это…

Я обернулся к нему: он был искренне обеспокоен.

– Извини за это недоразумение…

Он протянул мне руку, и я пожал ее, не отводя от него глаз.

– Не волнуйся, я никому не скажу, – успокоил он меня.

Я только благодарно кивнул, потому что был не в состоянии вымолвить ни слова. Не в состоянии объяснить ему, что я, возможно, только что все потерял. Свою работу. Веру в себя. Свою жизнь. Я отпустил его руку и ушел.

2

Гари

Я мечтал об одном: закрыться в своем домике и попробовать разобраться в сегодняшнеминциденте. А как еще назвать то, что стряслось? Босиком, в костюме, расстегнутом до бедер, я пересек понтон. Выйдя на пляж, я вспомнил, что оставил в лодке Ивана снаряжение. Без него я был как будто голым. Голым и обессиленным, и потому не пошел за ним. Я брел по пляжу Эрмитаж, глядя вдаль, не обращая внимания на встречных, которые здоровались со мной, глухой к кипению своего разума. Я боялся свалиться прямо на людях, на виду у чужих, на виду у Ивана, который, вне всякого сомнения, продолжал наблюдать за мной. Мне нравился этот парень, и я хотел верить, что это взаимно. Подумаю о нем позже и, главное, поблагодарю как следует. В данный момент это было неосуществимо, слишком я был растерян. Как долго продлится это состояние? Поборю ли я слабость? Я считал себя более сильным, ведь прошло уже много времени.

– Гари?

Я немного замедлил движение, по голосу узнав Луизу.

– Я искала тебя, чтобы окончательно решить насчет послезавтра. У тебя найдется пара минут?

– Нет! – с трудом выдавил я.

Собственный грубый и хриплый голос удивил меня, он совсем не походил на мой обычный. Наверное, он поразил и Луизу, поскольку она схватила меня за руку, намереваясь удержать, пока я шел мимо нее, не поднимая головы. Выбора не было, поэтому я резко остановился и уставился на ее руку, лежащую на моей, борясь с дрожью отвращения, которое вызвал у меня контакт с ее кожей. Рот наполнился вкусом желчи.

– Гари, нам надо поговорить. Ты вчера практически сбежал.

– Зачем? – резко спросил я, напрягая все силы, чтобы заставить себя посмотреть на ее лицо, ее тело. – Почему ты обратилась ко мне?

– Я тебе уже отвечала. Потому что ты – лучший…

Она обеспокоенно нахмурилась:

– Что с тобой? Ты выглядишь жутко.

– Любишь ты сказать что-нибудь приятное…

Она вглядывалась в меня со все большим подозрением:

– Какие-то проблемы под водой? Ты должен со мной поделиться…

– У меня никогда не было проблем под водой, ты что, забыла? Я просто сейчас занят, вот и все. Встретимся послезавтра на лодке. Я все подготовлю, положись на меня.

Я высвободил руку, наверное, несколько грубовато, и ускорил шаг, стремясь уйти от ее вопросов, да и просто от нее. От нее и от того, что она олицетворяла.

Немного погодя я открыл дверь хижины, где жил в каждый свой приезд на Реюньон. Я пробыл здесь уже три месяца. Пожалуй, слишком долго. Я дважды повернул ключ, запираясь, чего никогда не делал: я жил с открытыми дверьми – в комнате практически ничего не было, только холодильник и матрас. Я задернул то, что служило занавесками, так как нуждался в темноте и хотел дать всем понять: я прошу оставить меня в покое. Одиночество было мне необходимо.

Я стянул с себя свою вторую кожу. Когда я избавился от гидрокостюма, у меня все заболело. Сколько лет я ношу защитную оболочку? Я содрал жизненно важный орган, лоскуты себя самого. И то же самое с пленкой соли, которая смывалась душем. Она сама собой исчезала, как если бы моя кожа ее отторгала, как если бы она была лишней, словно я дошел до точки невозврата. Эти белые крупинки, въевшиеся в меня за почти сорок лет, растворялись и исчезали навсегда. Как важный документ, который сжигаешь, чтобы он больше не дразнил тебя, чтобы убедить себя, будто его никогда не существовало. Получится ли забыть? Я на это не рассчитывал.

Я бродил по единственной комнате, служившей мне и спальней, и гостиной, и кухней. Залез в холодильник и достал пиво, случайно пережившее вчерашнюю пьянку. Отдернул все занавески, открыл окна и устроился под верандой, рухнув в не слишком удобное деревянное кресло. У меня не получалось долго оставаться взаперти. Что бы я ни утверждал и что бы ни происходило под водой и вообще в моей жизни, я всегда нуждался в воздухе и в близости моря. Сегодня я предпочел бы море взбаламученное, мрачное, разбушевавшееся, погружаться в которое запрещено. Сегодня мне было бы лучше где-нибудь в северном полушарии, в Бретани или в Ирландии, и хорошо бы в разгар зимы. Бирюзовые воды Индийского океана и реюньонской лагуны притягивали сотни тысяч туристов, что плохо соответствовало моему настороженному и напуганному состоянию.

Я вытянул ноги, глубоко вздохнул, пытаясь немного успокоиться, и сделал глоток. Было бы здорово, если бы алкоголь оглушил меня и помог забыть… Но я себя знаю, я плохо поддаюсь его воздействию. Почему так вышло, что Луиза встретила меня на пляже послевсего этого! В другой день мне, вероятно, удалось бы среагировать по-иному, найти удачную реплику, какую-нибудь вежливую фразу, деликатное замечание. Или дать профессиональный ответ на ее вопросы.

Я готов быть счастливым ради нее, я всегда желал ей счастья, но сейчас это было выше моих сил, потому что она повела себя некрасиво. Как я умудрился так сильно полюбить ее когда-то? Эта женщина, похоже, все у меня забрала. Не явись она сюда и не посоветуй нанять меня, мне не пришло бы в голову нырять в одиночку и я бы не попал в такую переделку. Я не подверг бы опасности ни себя, ни Ивана, не пребывал бы в растерянности и не задавал себе вопрос, как побороть желание остаться там, на глубине, которое охватило меня впервые в жизни.

Ни разу за все годы, что я занимался погружением по-настоящему – я не имею в виду тот день, когда мне было четыре года, день, который всплыл в моей памяти в момент головокружения, – у меня не возникало желания остаться в толще воды. С первого погружения, которому я старательно учился, а научившись, сделал своей профессией и разъезжал с ней по всему земному шару. Хотел ли я умереть два часа назад? Свихнулся ли? Утратила ли моя психика устойчивость? Прорезалась ли склонность к суициду? У меня уже бывали и неприятности со снаряжением, и сложные декомпрессии, за время моей карьеры мне не раз казалось, что я не выберусь. Но никогда у меня не возникала эта зловещая тяга к вечному сну в воде. Придется поскорее с этим разобраться. Открыть глаза на реальность. Восстановить нашу с морем неразрывную связь, которую мы создавали вместе. Море всегда было моей большой любовью. Без него я был ничем и никем. Я обязан снова прийти к нему, чего бы это ни стоило, заново нырнуть в него и раствориться в нем, вернуть себе воду и все эмоции, необходимые для моего равновесия. Я должен во что бы то ни стало покончить со своей слабостью. И затянуть с этим не выйдет: ближайшее погружение назначено на послезавтра, хотя я бы предпочел совершить его в других условиях. Меня наняли на эту работу с подачи Луизы. Глупо, вообще-то, было думать, что я никогда не пересекусь с ней. И что заставило меня предполагать, будто ей не удастся заполучить самое желанное, то, чего я не смог ей дать?

Накануне я явился в лабораторию подводной биологии. Я был спокоен, благостен, без опасений по поводу контракта, из-за которого меня вызвали. Я был профессиональным ныряльщиком больше двадцати пяти лет, с чего бы мне растеряться из-за предложения сопровождать группу биологов? Ничего особенно привлекательного в этом не было: присматривать за ними, пока они берут свои пробы на глубине, не самое захватывающее занятие, зато у такой работы целых два преимущества – она спокойная и неплохо оплачивается. Поставленная задача не представляла никакой сложности. Меня вызвали за два дня до старта, чтобы я обеспечил меры безопасности, спланировал расписание погружений и изучил зоны, где будут проходить изыскания. Под водой моя единственная обязанность – наблюдать за учеными и направлять самых неопытных. Идя в зал заседаний, я ждал чего угодно, но, конечно же, не того, что руководит этим научным исследованием моя бывшая жена, которую я не видел уже три года. Что она делает на Реюньоне? Почему ее имя не мелькнуло в переписке? На какую-то долю секунды я ощутил себя в нокдауне и едва не сбежал. Но не успел. Заметив меня, Луиза отодвинула стоящих рядом коллег и повисла у меня на шее как ни в чем не бывало.

– Гари! Я просто счастлива, что мы опять будем работать вместе! Я потребовала, чтобы это был ты.

Неужели она забыла наш тяжелый развод, к которому мы подошли в состоянии постоянной злости и гнева? Меня парализовало, я не мог произнести ни слова, а она прижимала меня к себе. Это фальшивое объятие, лишенное смысла и ностальгической нежности, убедило меня в том, что у меня не осталось к ней ни малейших чувств. И это стало единственной каплей бальзама, пролитой на мою душу. Потому что, когда я обнимал ее, меня касался только ее живот, и все, через что мы прошли, всплыло на поверхность. Моя бывшая жена беременна, и у нее будет ребенок, которого я не сумел ей подарить. Ребенок, из-за которого мы терзали друг друга, изводили друг друга, кричали друг другу гадости, ребенок, которого я желал так же, как она, но он, не существуя, разрушил нас, растворил всю нашу любовь до последней крошки, уничтожил ее. Она оторвалась от меня и схватила за руку мужчину, выглядевшего так, будто он извиняется за сам факт своего присутствия.

– А это мой муж, мы вместе руководим проектом.

Он протянул мне вялую руку. Кто-то посмеется надо мной, но я стиснул ее изо всех сил. В конце концов, вся власть принадлежала ему, он теперь был женат на ней, был отцом ее ребенка и моим работодателем. Я ничем ему не угрожал. Подписывая контракт, я не догадывался, что меня ждет. Луиза сменила фамилию и не сочла нужным предупредить меня о своем приезде.

– Здравствуй, Гари, – сказал он. – Я много о тебе слышал.

Я обошелся кивком, не разобрав, какую мысль он пытается до меня донести.

– Он будет твоим партнером при погружении, – перебила его Луиза. – Как ты догадываешься, мне не до ныряния…

Она как будто ликовала от того, что я наблюдаю, как она гладит свой округлившийся живот. Собралась ли она опять ломать меня, как в последние годы нашего брака? Как только желание материнства поглотило ее разум, Луиза утратила малейшую склонность к эмпатии. Она теперь думала только о себе. Даже сегодня, когда она гордо предъявляла на всеобщее обозрение свой живот, ей не пришло в голову пощадить меня, ее не заботила боль, которую нанесла мне наша новая встреча. Она забыла, что я тоже мечтал основать семью и завести детей. Забыла, что бросила меня из-за того, что сочла ответственным за наше бесплодие. И была права, ведь другой подарил ей то, чего она желала больше всего на свете.

– Покажите мне ваши морские карты, – потребовал я, никак не реагируя на ее сообщение.

Ее муж тут же послушно протянул их. Просматривая то, что они подготовили, я был как в тумане, но мне хватило сил выглядеть профессионально. Я забрал все, что они мне предъявили, и, не вдаваясь ни в какие уточнения, договорился о том, что мы соберемся на лодке в указанную дату, после чего распрощался. Остаток дня и следующую ночь я пережевывал конец нашей истории любви, не выпуская из руки полный стакан. Так и не сомкнув глаз, рано утром я появился перед Иваном, чтобы воспользоваться его надувной лодкой.

А следующим вечером, после того как я пережил желание остаться на дне и столкнулся с ней во второй раз, я снова взялся мусолить прошлое. Посвятил нашей истории еще одну ночь, заново прошел ее шаг за шагом…

Мы с Луизой не сомневались в себе и были полны нетерпения, приступая к нашему приключению. Поженились практически сразу после знакомства, без малейших колебаний. Жизнь наша складывалась из путешествий, тем или иным образом связанных с морем: она была морским биологом, а я профессиональным ныряльщиком, берущимся за любую работу. Мы любили одно и то же и дополняли друг друга – она была человеком серьезным, а я авантюристом. Мы стремились к одному и тому же будущему, мечтали растить детей у воды и под водой и передать им нашу страсть к морю. Поэтому мы не тянули. Я приближался к тридцатипятилетию, и мои будущие дети не заслуживали старика отца. Луиза была на восемь лет моложе, но тоже не собиралась терять время. Прошло больше года, но все наши попытки ни к чему не привели. Однако мы верили, что все поправимо, были влюблены и обратились за помощью к медицине. Это стало началом конца, который растянулся на несколько лет. Исследования, первые процедуры, ЭКО, занятия любовью по расписанию. Луиза запрещала мне погружаться слишком глубоко и далеко от берега, так как мы должны “постоянно быть вместе, и кто знает, как это повлияет на тебя”. Не перечислить, сколько контрактов я потерял, от скольких отказался. И каждый месяц – ожидание и разочарование, которые превратились в почти неодолимую тоску, хоть мы и старались с ней справляться, – а какой у нас был выбор? “Нужно продолжать, добиваться, не отступать”, неустанно повторяла Луиза, когда подозревала, что я теряю веру и желание. Вся наша жизнь отныне вращалась вокруг вопроса, будет или нет у нас ребенок. Я не выдерживал, наблюдая, как Луиза каждый месяц по несколько дней подряд делает уколы в живот, и постоянно глотал лекарства, вроде бы обещающие сделать мои сперматозоиды более сильными. Это было нестерпимо: ее постоянно обследовали, проникали в тело инструментами, которые наверняка причиняли ей боль. Накануне визитов в клинику ради этих чертовых спер-мограмм меня терзала бессонница. Способен я произвести потомство или нет? Тем более что результаты были не самыми обнадеживающими. Я стал раз за разом подводить ее к мысли, что однажды нам придется прекратить попытки, чтобы не разрушить себя окончательно, не потерять себя, двигаясь по этому пути. Однажды я заподозрил, что еще немного, и я перестану ложиться в постель со своей женой потому, что хочу ее, и буду делать это по принуждению, из-за того, что меня заставляют, притом с ощущением, что за нами наблюдает врач, дабы убедиться, что мы не допускаем ошибок. Мне был отвратителен механический секс, лишенный любви. Мне все труднее было желать ее, что еще больше осложняло нашу задачу. Когда она догадывалась, что я не готов, я отчаянно силился прийти в норму, но ничего не получалось, а она старалась растормошить меня – иногда со злостью, – я ощетинивался, и дело неизбежно заканчивалось тем, что мы орали друг на друга. Я упрекал ее в том, в чем она упрекала меня. Я знал свою жену, и для меня не было секретом, что она тоже заставляет себя и что это так же невыносимо для нее, как для меня. “Мне не нужно просто заниматься с тобой любовью, мне нужен ребенок” – так она мне отвечала. Это был угнетающий ответ. Жестокий. Луиза оставалась безнадежно глуха к моей боли, слыша только собственную. Сперва я соглашался, принимал, терпел – в конце концов, ее психологические страдания были гораздо сильнее моих. Но постепенно я терял терпение и способность понимать ее, переставал выносить упреки, которыми она меня осыпала, и отдалялся от нее. Мне не нравилось, в кого мы превращаемся – в роботов, нацеленных на зачатие. Мы утрачивали свою человечность. В конце концов я предложил ей подумать, не стоит ли взять приемного ребенка, и получил категорический отказ. Я пробовал так и сяк подтолкнуть ее мысли в нужном направлении: разве на самом деле мы не стремимся стать родителями и отдать всю любовь, наполняющую нас, ребенку, которого мы бы растили? Вместо этого она еще больше укреплялась в своих предубеждениях, заявляя, что я мужчина и, значит, не в состоянии понять. В ответ на мои предложения она нашла другого специалиста. Стартовала новая серия обследований, и за ней последовал приговор: у меня нет ни малейшего шанса “оплодотворить яйцеклетку”, тем более что качество ее клеток нельзя назвать оптимальным. По словам врача, мы были несовместимы. С этого момента я перестал существовать как личность и лишь присутствовал в качестве зрителя в череде консультаций. Врач проинформировал Луизу, что в ее случае реальны два варианта: сменить партнера или использовать донорскую сперму. Она поставила меня перед фактом и бросилась в новое сражение, чтобы добыть необходимый донорский материал. Я был полностью исключен из процесса, задавал вопросы, но никогда не получал ответов. Жена отправила меня на погружения, как если бы я ей мешал. Поэтому я сбежал как можно дальше, надеясь приглушить свою боль. Я боялся взорваться и причинить нам еще больше страданий. Она же ничего не замечала, наглухо отгородилась от того, что я должен был чувствовать, и звала меня, только когда без моего присутствия нельзя было обойтись. А я за последние годы настолько устал, что прибегал, стоило ей свистнуть. Больше ничего я не мог ей предложить. Я объяснял медикам: меня не волнует факт, что она выносит ребенка другого мужчины, и это наше общее решение, которое мы давно обсуждали. Я отказывался размышлять об этом, подозревая, что моя любовь к ней вот-вот умрет.