Век ДАДА

Издание выпущено в рамках совместного проекта издательства masters и издательства Ad Marginem

Martin Mittelmeier

DADA: Eine Jahrhundertgeschichte

Siedler Verlag

2016

Хуго Балль. Караван. Страница из Dada Almanach

Берлин, 1920

Караван

ёлифанто бамбля о фалли бамбля

гроссига м'пфа хабля хорэм

эгига горамэн

хиго блойко руссуля хую

холляка холляла

анлого бунг

благо бунг

благо бунг

боссо фатака

ю юю ю

шампа вулля вусса олобо

хей татта горэм

эшиге цунбада

вулюбу ссубуду улюв ссубуду

тумба ба- умф

кузагаума

ба- умф

Хуго Балль, «Караван». 1917

(транскрипция)

Переводчик Вера Котелевская

Original title: DADA: Eine Jahrhundertgeschichte, by Martin Mittelmeier © 2016 by Siedler Verlag, a division of Penguin Random House Verlagsgruppe GmbH, München, Germany.

No part of this book may be used or reproduced in any manner for the purpose of training artificial intelligence technologies or systems.

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2026

В поисках ДАДА

Швейцария: островок спокойствия, оазис, нейтральная страна. Когда в разгар Первой мировой войны, в сентябре 1916 года, немецкий офицер пересекает границу, первым делом он переводит часы на час назад – «в мирное швейцарское время»[1]. В Роршахе, с которого начинается его швейцарский маршрут, он заказывает себе приличный завтрак, гораздо более обильный, чем он мог себе позволить еще недавно, – «впервые за долгое время сочный бифштекс и кофе с доброй порцией сливок»[2]. Дальше путь его лежит в Цюрих. Там он задерживается дольше, чем следовало бы, ибо желает вкусить чувственных удовольствий в том особом роде, в каком они доступны в военное время тоже только в Швейцарии: это кабаре, собравшее на своей сцене артистов и художников самых разных национальностей. Он слышал о нем немало интригующего.

В Цюрих прибыл не простой офицер – это Гарри, граф Кесслер, состоятельный космополит. Намереваясь присоединиться к своему полку, он добирался в Потсдам из Лондона через Париж. В Европе он на короткой ноге не только с крупнейшими политиками, но и с молодыми художниками, многообещающими и дерзкими. О цюрихском кабаре ему рассказал мюнхенский поэт Иоганнес Роберт Бехер, которого Кесслер считает не только самым талантливым лириком поколения Первой мировой, но еще и трагической фигурой [3]. Бехер – морфинист и в своей пагубной зависимости винит свою бывшую подружку Эмми Хеннингс. Кесслер записывает в дневнике, как отзывается о ней Бехер: «Она одержима историями об индейцах, доносит полиции на себя и друзей исключительно ради сенсации. Переспала со всеми литераторами, организовала два литературных движения – неопатетиков и еще какое-то, продает себя на улице за пятьдесят пфеннигов, поэтесса и морфинистка. Владеет сейчас в Цюрихе „Кабаре Вольтер“. Ночует там же, в одной комнате с артистами и поэтами, семнадцатью мужчинами, якобы из бедности. Они не спят толком уже восемь месяцев»[4].

Цюрих. Река Лиммат, вид на собор Гроссмюнстер

Почтовая открытка нач. XX в.

Кесслер – дипломат, его подобными высказываниями не удивишь. К тому же он не склонен к вуайеризму, из всех этих душераздирающих драм больше всего его интересует новое литературное движение. Возможно, он неточно разобрал названия двух этих течений. Или же ему просто с трудом верится, что второе носит, в отличие от мудреного «неопатетики», такое короткое косноязычное название – «Дада».

В любом случае о «Кабаре Вольтер» в Цюрихе мало что известно: в отеле, где он остановился, о таком не слышали. Но Кесслер не отчаивается: кассир одного варьете наконец смутно припоминает, что «нечто подобное» когда-то существовало в Гильдии весовщиков, одной из многочисленных богатых традициями цюрихских гильдий, расположившихся на богатом, фешенебельном берегу Лиммата (см. с. 10). Однако там кабаре не снимает помещение уже восемь месяцев – оно переместилось в Meierei, «маленькую старомодную гостиницу на правом берегу Лиммата» [5]. Но когда Кесслер наведывается туда, он узнает, что «Кабаре Вольтер» и здесь не задержалось: официантка сообщает ему печальную новость, что то «умерло».

Что ж, неважно. Кесслер наслаждается прогулкой по старому городу, по его узким переулочкам, любуется уютным видом на окрестные горы в обрамлении луны, озера и фонарей и заглядывает в другое варьете. Фильм, который там крутят, – об успешном пересечении Атлантики подводной лодкой Deutschland – «вызвал бурные аплодисменты», судя по дневниковым записям Кесслера.

Сегодня, спустя век, мы справляемся с поисками «Кабаре Вольтер» и того, что родилось в нем под именем «Дада», гораздо лучше, чем Кесслер. Трудно найти цюрихский отель, где вас основательно не проинформировали бы о зарождении дадаизма. Вас почти наверняка снабдят картой города, где размечена вся дадаистская топография, – она-то и помешает вам, как когда-то Кесслеру, направиться в Гильдию весовщиков, и, в конце концов, первым пристанищем будущих дадаистов все-таки была гостиница Meierei, прежде чем спустя четыре месяца они перебрались на другой берег Лиммата. Кроме того, с тех пор большинство недоразумений, преувеличений и подтасовок, распространявшихся дадаистами, выявлены, лакуны устранены, так что заявления вроде высказываний Бехера о Хеннингс стоит расценивать как нелепые домыслы. Дадаизм тщательно и с пристрастием изучен и занимает видное место в пантеоне художественного авангарда.

Дада считается самой взрывной, последовательной, резкой и многогранной попыткой вызволить искусство, литературу и язык из когтей буржуазной идеологии, вырвать их из плена музеефикации и интеллектуализации и столкнуть с реалиями повседневной жизни. Во время и после Первой мировой войны этот невероятный союз абсолютно разных по темпераменту и таланту художников, любителей и иных жизнестроителей попирал остатки буржуазной культуры и буржуазного образа жизни, пока последним не пришлось признать свою устарелость и выказать толику скрытого в них безумия.

«„Кабаре Вольтер“ умерло», – заверяет официантка, и она совершенно права. К моменту визита Гарри, графа Кесслера, в сентябре 1916 года первый этап дадаизма завершен. Хуго Балль, тогдашний спутник Хеннингс (см. с. 30) и основатель кабаре, удаляется в Аскону. Дадаисты больше не вернутся на крошечную сцену Meierei. Уловка самоназвания «Дада» состояла в том, что оно лишено какого-либо значения. Парадоксальная программа заключалась в отсутствии программы – и именно это оказалось не под силу даже самым талантливым дадаистам. И это еще одна причина, по которой движение Дада, едва зародившись, быстро распалось.

В том, что «Кабаре Вольтер» умерло, официантка, конечно же, глубоко заблуждалась. Главные герои кабаре скоро откроют собственную галерею Dada; еще не начал выходить журнал Dada; впереди еще легендарные выступления в Цюрихе. Более того, дадаисты вскоре рассеются и разнесут дадавирус по Женеве, Берлину, Кёльну и Парижу, заразив им весь мир.

К слову «дада» то и дело обращаются по сей день: оно давно освободилось от своих исторических манифестаций и проникло в повседневную речь. Этим словом из двух слогов любят обозначать забавную ерунду или провокационное языковое искусство: от зычных и заряженных эмоциями выкриков футбольного тренера, который не в ладах с немецким, до речевой эквилибристики рэпа, – под видом «дада» объединяют подчас немало современных явлений. И всякий раз, когда заходит речь о столичных западных клубах, стремящихся вписаться в традицию культурного авангарда, интеллектуальной элитарности и соблазнов либертинажа – от салонов мыслителей Просвещения XVIII века до нью-йоркской Studio 54, – не обходится без упоминания «Кабаре Вольтер».

В этом отношении наша ситуация действительно напоминает ситуацию Кесслера. Дадаизм несется сломя голову, одержимый всевозможными грезами об освобождении и разрушении. В поисках наследия Дада мы то переносимся, заставая расцвет панка, в Лондон, где всплывает изобретенный Дада нигилистический жест, то ныряем с головой в хэппенинги 1968 года, эксплуатировавшие дадаистскую технику провокационного действия[6]. Философ Пол Фейерабенд и вовсе преобразовал дадаистскую установку в фундаментальную анархистскую фигуру мысли: прогресс в мышлении и познании если и возможен, то только если человек готов отбросить все предпосылки и ожидания[7]. Не в том ли и заключается непреходящий триумф дадаизма, что он создал нечто вроде эссенции сопротивления – взрывоопасной, быстро улетучивающейся, но именно потому универсально применимой?

Любое сочувственное описание движения Дада обязано огромной притягательности этих упований. Но оно не должно безоглядно поддаваться ей. Ведь велика опасность, что всё, чем интересно для нас движение Дада сегодня, будет погребено в угоду ожиданиям потомков, оставив после себя лишь своего рода протестный фольклор. Дада – это реакция на Первую мировую войну и банкротство культуры, сделавшей эту войну возможной, – так звучит вполне правдоподобное рефлекторное объяснение дадаизма. Но чем ближе знакомишься с отдельными протагонистами и их историями, тем более многослойным предстает это движение. И тем более захватывающим. Именно потому, что Дада приходится вмещать столь многочисленные и разнообразные биографии, интересы и проявления таланта, такой напряженной, упорной и изматывающей предстает ведущаяся под этим именем борьба с обещаниями, требованиями и безднами той эпохи. Эпохи, которая к тому же несет в себе существенные черты нашей собственной[8].

Период бурного экономического роста привел к инновационному сдвигу, полностью изменившему повседневную жизнь. Железные дороги и телеграф способствовали в начале XX века стремительному ускорению и дифференциации жизненного мира. Цифровая революция начала XXI века, в свою очередь, изменила весь уклад личного и профессионального общения. Подобно тому как с резким ростом населения в крупных городах приходилось заново выверять баланс близости и дистанции, сегодня социальные медиа заставляют переосмыслять природу контакта и конфронтации. После провала социалистических государственных проектов возобладало чувство постистории – представление о том, что великие утопии и исторические линии развития более или менее исчерпали себя. Отныне всё происходит одновременно: налицо грандиозное смешение, или, скорее, сосуществование различных жизненных проектов.

Для ментального аппарата обычного человека именно эта одновременность, свойственная нарождавшемуся XX веку, и стала поначалу главным вызовом. Справиться с этим опытом человек был явно не в состоянии: мир стал настолько сложным, что поспеть за ним было индивиду не под силу. Была велика опасность, что внешний беспорядок повлечет за собой беспорядок внутренний: мышление «разорвется на тысячу отдельных мыслей, молекул и атомов мыслей, крошечных разрозненных мыслишек, отдельных сущностей»[9], как писал швейцарский психолог Фриц Брупбахер в начале XX века. Индивид отныне теряет уверенность в своей способности каким-либо образом вмешиваться в неупорядоченный и всё более могущественный мир. Более того, всё больше сомнений у него вызывает вопрос, тот же ли он самостоятельный и самосознающий индивид, которым гордо мнил себя когда-то: «Всё, что человек узнает сегодня о себе или мире …, ослабляет его чувство, что он – личность. Его ощущения, влечения, инстинкты – так ему говорят – не являются его собственностью, а унаследованы от предков или обусловлены средой; он – их промежуточное звено, мимолетная связь частей, которые в следующее мгновение рассеются и вступят в новые связи»[10]. Кесслер пишет это в конце XIX века, до аналитики власти Мишеля Фуко и до того, как появились алгоритмы, грозящие исполнить желания человека прежде, чем он их в себе осозна́ет.

Вследствие этого нарастает растерянность, перенапряжение, истощение. Неврастения, распространившаяся на рубеже XIX–XX веков, была предвестницей нынешнего «выгорания»[11]. Нам знаком и тревожный феномен резкого перехода растерянности в свою противоположность, когда молодежь становится фанатичной и разжигает войну. Именно так в феврале 1916 года несколько молодых людей на небольшой сцене в районе Цюриха, славящемся развлечениями, надели на себя одежды, из которых не вылезали еще долгое время. Так что «вековая» история, на которую указывает заголовок этой книги, – не просто мимикрия под предмет, не блеф, сильно преувеличенное утверждение или провокационная бессмыслица. Он означает скорее вот что: дадаисты начали вековой матч под названием «Мы против существующего мира», матч, который, похоже, еще не окончен.

История дадаизма становится для нас сегодня тем более актуальной, чем точнее она вписывается в эпоху рубежа XIX–XX веков. Поэтому дадаистов в этой книге окружают многочисленные персонажи, не принадлежавшие ближнему кругу Дада. Это необходимо еще и потому, что в своем стремлении к непосредственному контакту с настоящим дадаисты постоянно сталкивались с современниками, выпавшими из канона интеллектуальной истории. Только при новом взгляде, скажем, на уже знакомых нам Макса Брода, Теодора Дойблера, Курта Хиллера или Саломо Фридлендера конкретизируются непонятные прежде дискуссии и намеки; и лишь тогда обретают четкие очертания выглядящие совсем не по-дадаистски стратегии, с помощью которых дадаисты осваивали идеи своего времени.

Хотя в центре первой части книги – знаменитое выступление Хуго Балля, обрядившегося в кубистический костюм, с декламацией своих звуковых стихотворений, сцена Балля в тот момент – не просто цюрихская гильдия, а эпохальный сдвиг, произошедший задолго до Первой мировой войны. Понятие симультанности превращается из модного слогана, обозначающего этот сдвиг, в подлинно действенную категорию для описания нового мира, воспринимаемого как сумбур. «Прошлая жизнь» Балля, предшествовавшая его выступлению, позволяет нам совершить тур по эстетическому авангарду, богемным тусовкам и литературным кружкам вроде основанного – предположительно Хеннингс – кружка неопатетиков, которые боролись за адекватное восприятие этой симультанности. Серьезные вопросы об отношении политики к искусству, о состоянии, в котором пребывают отношения полов, о возможности объединяться в сообщества – Хуго Балль задает их, просто стоя на сцене в своем кубистическом костюме, он задает их решительно и настойчиво еще до того, как что-то произносит.

Дадаисты живут в переходный период. «Всё посыпалось, – пишет один из них, – всюду являет себя новый человек». Но как будет выглядеть этот новый человек, когда наконец прорвется сквозь старый мир? В начале века предлагается необозримое множество альтернативных образов жизни, которые противопоставляют бурной индустриализации и растущей сложности новую простоту, мистику и трансценденцию. Но не исключено, что это всего лишь родовые муки более уютной утопии – непринужденного приятия мира, чреватого возможностями, смягчением гендерных отношений, спокойствием, которое многие европейцы надеются обрести в Новом Свете и его столице Нью-Йорке.

Один из предполагаемых семнадцати участников «Кабаре Вольтер», эльзасский художник Ханс Арп, – наш проводник по утопическим ландшафтам, расположившимся между усилиями поселившихся в Асконе реформаторов жизни создать современный, человечный, то есть враждебный идеологии дизайн и поисками простой ясной линии, поисками искусства, которое переосмыслит крайности современного культа индивидуальности и художника. Утверждение, что дадаисты объявили искусство мертвым, – слух, который они сами опровергали неустанным творчеством, организацией выставок и обсуждением произведений. Они провозглашали не конец искусства, а рождение нового искусства, что отражено, например, в рельефах Ханса Арпа.

Но как приходит в мир новое, как происходят перемены? «Всё дело в связи, – говорит Хуго Балль, – и в том, что местами она уже прервана». Основополагающая техника дадаистов – это разрушение существующего и рекомбинация высвободившихся элементов. Она применяется к общественным институтам и их символическим кодам. В зависимости от того, насколько свирепствует мир в данный момент, можно предоставить «прерывание» ему самому. Война и революция, их завершение и подавление производят достаточно социальных отходов, чтобы дадаист мог их просто собрать. В коллаже эта техника проявляется наиболее наглядно. Коллаж Ханны Хёх «Разрез последней, веймарской культурной эпохи пивных животов Германии, сделанный кухонным дада-ножом» занимает центральное место в главе «Склеивать» и позволяет нам взглянуть на послевоенный Берлин и схватку между группой вдохновленных дадаизмом, сплотившейся вокруг участников создания кабаре – Рихарда Хюльзенбека вместе с Раулем Хаусманом и Иоганнесом Баадером, – с одной стороны, и политически более активной группой, объединившейся вокруг художника Георга Гросса, – с другой.

В «сбое» символического кода, внесении сумятицы и чрезмерной растяжке общепринятых и ритуальных форм речи проявилось самое сильное и продолжительное влияние недолговечного движения дадаизма. Звуковые стихи Хуго Балля – лишь самые известные примеры сбоя осмысленной речи (см., например, с. 2). Дадаисты использовали целый арсенал упражнений на ослабление системы языка, которыми мы пользуемся и сегодня. Эти упражнения на языковую растяжку сопровождают в главе «Говорить» рассказ о попытках самого молодого сооснователя «Кабаре Вольтер», румына Самуэля Розенштока, больше известного под именем Тристана Тцара, экспортировать дух дадаизма в Париж.

Выступление Хуго Балля в кубистическом костюме

Цюрих, «Кабаре Вольтер», 23 июня 1916

И если дадаизм подразумевает продуктивное обращение с нереализуемостью собственного замысла, то нижеследующие страницы, безусловно, можно считать дадаистскими. Каждая глава посвящена одному из основателей кабаре, далее – городу, которому он несет благую весть дадаизма, и, наконец, ключевой художественной форме, которую он практикует, – этот план, конечно же, слишком схематичен, чтобы хоть немного приблизиться к пониманию столь спонтанного и переменчивого явления, как движение Дада. Вот почему у меня постоянно всё идет наперекосяк, вот почему уже во вторую главу вклинивается такая явно недадаистская местность, как Аскона, и вот почему между главами помещены интермедии с анекдотами: не все они непременно правдивы, но все, безусловно, правдоподобны. И когда слово «дада» отделяется от своих цюрихских основателей и начинает вдохновлять художников по всему миру, оно покидает узкие рамки этой книги.

«Всё дело в связи, – говорит Хуго Балль, – и в том, что местами она уже прервана». Что ж, долой одежды, в которые так уютно облачены иные трактовки дадаизма, но в которых впору задохнуться, и – вперед, к историям про индейцев!

1. Выступать на сцене