Краски любви. Проект «Элеонора»

© Елена Мартиросян, 2026

ISBN 978-5-0068-9314-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Краски любви

Был будний день. Стоял погожий осенний денек. Солнце уже отсветило свое в зените и плавно покатилось к линии горизонта. Бродяга ветер сегодня умерил свой пыл и лениво шуршал опавшей листвой. На набережной было удивительно немноголюдно.

Видимо, обыватели не доверились теплым лучам обманчивого октябрьского солнца и не вышли на променад. Провинциальный городок в одном из уголков необъятной России жил своей неторопливой жизнью.

Артем не спеша шел вдоль набережной, поддевая ногой опавшую листву. Та как-то вкусно шуршала и радовала слух, отчего Артему хотелось найти где листвы побольше и разворошить. Но набережная тщательно убиралась скрупулезными дворниками и на брусчатке было лишь то, что нападало за день со скупых на пожелтевшую листву лип.

В свои двадцать пять лет Артем был уже владельцем динамично развивающейся компании по производству мебели из массива. Они только-только вышли на зарубежный рынок и Артему предстояло принятие серьезного решения о расширении производства, а лучше сразу о его переносе в Москву. Перспективы были хорошее, если бы не одно но: Артему очень нравился его родной город и он хотел развивать его, давать рабочие места местным жителям, а не расширять бездонную прорву Москвы. Однако, его зарубежные партнеры настаивали на переносе производства в столицу из логистических соображений.

Именно из-за этого решения Артем повздорил со своей девушкой Машей. Маша настаивала на переезде и не хотела слышать никаких доводов Артема. Ей это казалось несусветной глупостью – любить какой-то захолустный город настолько, чтобы отказываться от перспектив переехать в Москву, а потом, возможно, и в Европу. От мыслей о Европе у Артема отчего-то перекашивалось лицо. Нет, поехать покататься по европейским городам в период отпуска – это он с удовольствием. Но предать свою родину ради чужой страны. Нет. Этого Артем никак не мог принять.

Маша фыркнула и ушла, хлопнув дверью. Артем же вышел из квартиры, сел в машину и поехал в свое любимое место – на набережную. Это было его своеобразное место силы. Там он находил ответы на любые вопросы. Надеялся, что и сегодня его посетит озарение и он найдет ответ на вопрос: как быть в такой простой и одновременно сложной ситуации. Как поступить: по зову сердца или по логике и разуму.

Молодой человек вышел к месту, где набережная переходила в площадь, которую обрамляли аллеи. Деревьев здесь было значительно больше, но они росли на газонах, а выходить на траву Артему не хотелось. Он остановился и принялся оглядываться, принимая решение о дальнейшем своем пути.

Внезапно внимание Артема привлекла хрупкая фигурка девушки, что сидела на лавочке ближе всего к набережной. Даже привлекла больше не девушка, а мольберт, что стоял перед нею. Девушка сидела спиной к Артему и молодой человек видел миниатюрную копию набережной, отраженную в рисунке. Было очень реалистично и красиво. Ноги сами понесли к скамейке, на которой сидела девушка.

Когда Артем подошел, она уже вытирала кисти какой-то тряпочкой и аккуратно складывала в футляр даже не глядя на него. Казалось, что взгляд девушки был неотрывно прикован к реке и к тому дальнему берегу.

– Присаживайтесь, – внезапно прозвучал ее мелодичный голос, – Вы мне не помешаете.

От неожиданности Артем даже вздрогнул.

– Спасибо, – ответил он, опускаясь на скамейку.

Теперь он мог видеть профиль лица девушки с очень красивыми и правильными чертами. Кудрявая русая прядь непослушно выбивалась из-за ушка, на мочке которого красовалась изящная сережка с зеленым камнем.

– У вас очень красиво получилось, – заметил Артем, разглядывая картину. – Вы часто тут рисуете?

– Почти каждый день, – ответила девушка. – Мне на создание одной работы иногда требуется не один месяц.

Она улыбалась, но лица к Артему не поворачивала.

– Да, – согласился Артем, – искусство дело сложное. Наверно.

Девушка еще шире улыбнулась и, Артем даже замер: вот сейчас она обернется, и он увидит ее лицо. Но чуда не случилось.

– Это не так, – ответила она все тем же мелодичным голосом. – В искусстве самое главное это любовь. Без него ничего не строится. Если любовь есть, то и искусство живо. Если любви нет, то будь ты хоть семи пядей во лбу, а не прочувствуют люди ни твои картины, ни твои скульптуры, ни музыку. Это ведь все точные науки, все пишется по схеме, по образу. Жизнь в искусство вдыхает только любовь.

– Как это – точные науки? – изумился Артем. – А как же вдохновение?

– А вдохновение это и есть любовь, – отвечала незнакомка, продолжая методично очищать кисти от краски. – Понимаете, все искусство базируется на чертежах и схемах. На размерах. Есть размер стиха, размер октав, размер параметров рисунка и скульптур – у всего есть размер. Но жизнь шедевра заключена в любви, которая приходит и уходит. Будет творец любить – придет к нему вдохновение. Не будет любить – и творить не будет, ибо не за чем и нечем, когда сердце пусто.

– А ваше сердце полно? – спросил Артем и почему-то испугался ответа. Девушка на миг замерла, а потом ответила все тем же тоном:

– Я люблю этот мир всем сердцем, всей душой. Люблю все многообразие красок, чувств, вихрей, мелодий. Я слышу каждое утро как встает солнце, как звенят его лучи. Вы знали, что лучи звенят? – быстро спросила она у Артема.

– Нет, – ответил озадаченный вопросом Артем.

– А они звенят! – воскликнула девушка. – Тонко-тонко, едва уловимо. Но их звон ни с чем не сравним! Это звон победы света над тьмой, добра над теневыми сторонами души человека, надежды над ожиданием, любви над тоской. А знаете, как звучит солнце на закате?

– Нет…, – Артем все больше озадачивался.

– О, это совсем иной звук! – девушка отложила кисти. – Это мелодия прощания, мелодия мольбы. Мольбы к людям, чтобы они надеялись, верили, что не все потеряно, что ночь не вечна, что надо верить и наступит день. Это мелодия любви и веры в лучший исход. Яркие лучи уходят и мы их провожаем с верой в лучшее. Это мелодия прощания с надеждой на встречу.

Ее правая рука вспорхнула и как будто бы попыталась поймать луч, и Артем готов был поклясться, что она его сейчас поймала и держала в своей руке.

– Вы очень тонко чувствуете этот мир, – заметил Артем. – Не удивительно, что вы так ловко передаете цвет его красок на холсте.

– О, – засмеялась девушка, – краски – это совсем не трудно! Они же все звучат совершенно по-разному! У каждого цвета или полутона своя волна и своя вибрация, своя песня и свой стих. Мне гораздо сложнее уловить пропорцию, размер. Я их вижу несколько иначе, чем они есть.

Артем кивнул.

– Да, видение художников иногда не совпадает с реальной действительностью, но у вас все очень даже четко совпало, – договорил он сверяя пейзаж на холсте с оригиналом.

– Правда? – девушка радостно воскликнула и впервые повернулась к Артему лицом, сияя улыбкой.

И тут молодой человек испытал самый сильный в своей жизни шок: девушка смотрела на него невидящими глазами. Художница была слепа.

От потрясения Артем забыл о том, что девушка задала ему вопрос. Он все смотрел и смотрел в эти прозрачно-голубые глаза и не мог понять: как так получилось. Ведь эта девушка никак не производила впечатления незрячей. Она ведь писала картины!

КАРТИНЫ! Как удар молнии в мозгу Артема отозвалась эта шокирующая мысль.

Он жадно уперся взглядом в холст, на котором безупречно легла практически точная копия пейзажа, что открывалась глазам с этой скамейки. Но как? Как, черт возьми?!

Тем временем выражение лица девушки чуть изменилось. Ее улыбка из восторженно-счастливой плавно перетекла в печально-участливую.

– Я вас напугала, – проговорила она, вновь поворачиваясь к холсту и вновь взяв в руки кисти. – Простите.

Артем проследил за ее действиями и поразился тому каким точным и уверенным движением эта девушка взяла в руки кисти. Он был готов поклясться, что она ВИДИТ! И тут он спохватился:

– О, нет, – Артем терялся в словах. – Это вы меня простите. Я просто…

– Не объясняйте ничего, – покачав головой, улыбнулась девушка. – Вы просто не ожидали, что ваша собеседница окажется с дефектом глаз. Не переживайте. Я привыкла.

Оба не на долго замолчали. Артем завороженно продолжал наблюдать за девушкой, а девушка будто бы погрузилась в свои раздумья. Ее руки уверенно протирали кисти, а взгляд был устремлен куда-то за линию горизонта. Шли минуты. Оба молчали.

Это время показалось Артему слишком долгим. Слишком. Он несколько раз порывался встать и уйти, но что-то будто бы приковало его к этой скамейке. Или к девушке. В голове у него проносился невероятный рой мыслей. Встать и уйти – значит пренебречь этой девушкой, сбежать от нее, скрыться. Поставить себя выше нее. А остаться – это, возможно, будет давить на нее неравностью положения. С другой стороны, девушка явно не ощущала себя ущербной, и Артем запутался в своих суждениях окончательно.

– Меня зовут Эля, – все такой же мелодичный голос девушки выдернул Артема из его мыслей.

– А меня Артем, – парень был явно озадачен внезапной открытостью девушки какому-то прохожему. – Рад знакомству.

– Ар-тем, – нараспев произнесла его имя новая знакомая. – Красиво. Но вам больше подошло бы имя Александр. Оно сильнее, решительнее, основательнее. А это имя вас немного дезориентирует в пространстве, делает несогласованным ваши ощущения с проявлением внешнего мира и его стремлений.

Артем изумленно смотрел на девушку и не мог поверить тому, как четко она описала его нынешнее внутреннее состояние. Ведь все было очень точно: внешний мир не понимал его внутренних ощущений и именно это привело его на набережную!

– Вы знаете, – задумчиво произнес Артем, – а ведь мама хотела меня назвать Александром, но поддалась на уговоры бабушки и вот я – Артем.

Девушка вдруг очень мягко и тепло улыбнулась:

– Мамы всегда знают, как нужно, но чаще они поддаются на шепот чужого мнения, чужого опыта, чужого голоса и меняют свое решение, а зря. Знаете, сколько ошибок можно было бы избежать, если бы родители не опирались на чужое мнение в воспитании детей, а слушали свое собственное сердце?

– Вы думаете? – заинтересовался Артем.

– Уверена! – убежденно ответила Эля. – Многие воспитывают детей только опираясь на книги, созданные другими людьми, многие живут рекомендациями людей, детей которых в жизни не видели. Я понимаю, что сейчас есть мода на книги и считается, что, если человек написал книгу, значит, он в этом вопросе разбирается. Но ведь дети – это не универсальный инструмент! Это индивидуальность и невозможно всех под одну гребенку! Да и потом, как можно следовать рекомендациям совсем чужих людей, не из своего круга общения, ведь это другой ритм, другой темп жизни, другие ценности и мотивы?

– Но ведь всех детей воспитывают на чужом опыте, – возразил Артем, – На опыте бабушек, дедушек, тетей, дядей и других людей.

– Все верно! – с жаром согласилась Эля, – Но ведь тут вы можете видеть результат их работы! Вы ведь не будете прислушиваться к тем, чьи дети пошли по линии тунеядства и пьянства или, упаси боже, разбоя, насилия и убийства? Не будете?

Она вновь повернулась к Артему и посмотрела на него так, как будто бы видела его насквозь. Артем поежился от этого странного невидяще-пронзающего взгляда:

– Да, пожалуй, такой родитель не имел бы для меня экспертности в вопросе воспитания ребенка…

– Вот! – Эля радостно продолжила, – А как узнать результат воспитания детей автора книги? Где его увидеть?

Артем в ответ пожал плечами, а Эля продолжила:

– Вот то-то и оно, что это сделать сложно, – вздохнула она. – Хотя, справедливости ради надо отметить, что авторы некоторых книг пишут очень даже толково и мудро. Но надо понимать, что их рекомендации – лишь рекомендации. Нельзя следовать им слепо. Лучше просто следовать велению своего сердца и быть последовательными.

– Это в каком смысле? – спросил Артем. Разговор с этой девушкой о вещах, в которых он слабо разбирался, его вовлекал все больше. Он давно понял, что Эля каким-то образом чувствует все его жесты и настроение, потому как тут же менялась тональность ее голоса, ее жесты и скорость речи.

– Все очень просто! – Эля вновь отложила кисти невероятно точным движением и повернулась к Артему. – Что такое ребенок? Это человек, который исследует мир и в первую очередь проверяет на прочность своих родителей. Так вот, если родитель ведет себя твердо, уверенно, алгоритмично и последователен в своих словах и действиях – у ребенка складывается точная и понятная картина мира. Он четко понимает, что можно, а что нельзя. Где правда, а где вымысел. Его система моральных принципов крепнет и он растет уверенным и в себе и в твердости окружающего мира. Это потом он поймет и разберется как миром можно управлять, но на первом этапе важно сформировать точное представление о правилах жизни. А если же родители не постоянны в своих решениях, если сегодня запрещают, а завтра разрешают, если ведутся на капризы, то у ребенка формируется ложное представление о мире, нет ощущения границ правил жизни, нет ощущения твердости опоры, есть ложное представление о вседозволенности. Тогда ребенок не понимает, что истина, а что ложь и он не застрахован от беды. Ведь если сегодня нельзя, а завтра можно, то он может решить, что, к примеру, и пальцы в розетку сегодня нельзя, но по факту можно. Понимаете, Артем, о чем я?

– Да, – задумчиво ответил Артем, – понимаю.

Пока она говорила, он вспоминал свое детство и видел аналогии в воспитании себя.

Его мать была строга и тверда, как и отец, но вот бабушка была совсем не последовательна. Теперь он понимал откуда в нем такие полярные ощущения и иногда ощущается некая шаткость картины мира.

А Эля продолжала:

– Вот. А еще хуже, если родители пытаются на каждый плач ребенка дать ему все что угодно, лишь бы он замолчал, а не разбираются в истинности слез чада. А это ошибка. Это растит в ребенке манипулятора. Это опасно для него же самого.

– А что нужно делать? – искренне спросил Артем.

– Разобраться в истинном мотиве слез, – ответила девушка, изумляясь непониманию очевидных вещей. – Это самое правильное. И ведь родители всегда знают чистые слезы или наигранные. В разных ситуациях и реакция должна быть разная. Но с любовью. Всегда только с любовью.

Они немного помолчали и вдруг Эля сказала:

– А ведь вы любите…

Голос девушки внезапно стал бархатистым, мягким, струящимся как шелк.

– Что люблю? – не понял Артем.

– Просто – любите, – все тем же бархатным голосом ответила девушка. – В вашем сердце живет любовь. Настоящая. Чистая. Искренняя любовь. – Она замолчала и потом грустно добавила – Это такая редкость…

– Отчего же редкость? – заинтересованный Артем придвинулся ближе к собеседнице. – Столько пар создаются каждый день, столько людей встречают друг друга, столько сердец бьются в унисон. Разве мало любви?

– Ох, Артем, если бы все люди могли любить так, как умеете вы! Чисто и бескорыстно. Но ведь это не так, увы. Знаете, как бывает?

– Как?

– Люди любят не душой, не сердцем, а мозгом. Думают, что любят. Подменяют понятие любить влюбленностью, страстью, ревностью, жадностью, избыточной опекой, которая опять-таки рождается из-за ревности, а та – из-за неуверенности в себе. А неуверенность в себе из-за личного несовершенства. Личное несовершенство – следствие отсутствия личного развития и так далее. Если продолжить цепочку, то мы упремся в банальную лень. Лень работать над собой, лень искать свой путь, лень добиваться, завоевывать, удерживать. Лень любить. Ведь любовь – это глобальная, колоссальная и каждодневная внутренняя работа над собой в первую очередь. Гораздо проще найти удобные отношения.

– Это как? – не понял Артем.

– А это элементарно. Удобно это когда ты просто ни над чем не работаешь. Тебя устраивает быт, обстановка, статика. Для мужчины это обустроенный быт, стабильный секс, наличие ребенка, которым занимается супруга. Для жены это муж, который зарабатывает и которого можно попилить (тут Эля поморщилась), но который не сбежит, потому что удобно. Если что не так – можно прикрыться ребенком. Шантажировать им. Или иначе: вроде бы была влюбленность, страсть, пыл, но прошло время и все угасло. И дети уже есть и быт, совместно нажитое имущество. Есть даже, может быть интрижка на стороне, но… Семья не распадается, потому что так удобно, – Эля вздохнула. – А бывает, что и распадается. Только создать новую нужно не по образу и подобию предыдущей, а иную, чтобы в ней была любовь. Но как, если ты не вырос сам, а с прошлой точки новое не вырастет…

Артем подумал немного и изрек:

– Пожалуй, я понимаю, о чем вы говорите. Вы говорите о том, что люди живут по привычке больше, а не по любви. Но это не одно и то же. Знаете, я тоже всегда думал, что любовь это нечто сильное и длительное, что это то, что рождается из глубин и длится бесконечно. Это то, что не требует ничего взаймы, это то, что ты просто готов дарить и оно никогда не иссякнет. Это то, что не терпит условностей и бартера. Ее не купишь, – Артем замолчал и продолжил, – Дети так любят. Маленькие дети.

– Да, – выдохнула Эля, – дети… Знаете в чем беда, Артем? В том, что родители не могут сейчас научить детей любить, потому что сами не умеют. В большинстве своем не умеют. Единицы только могут любить. А дети же все копируют. И что они возьмут от родителей, когда их любовь надуманная, а не льется из сердца? Что они возьмут от родителей, если у тех внутри вместо любви – неразрешенные взаимные претензии?

Артем молчал. Его отец погиб, когда ему было десять лет. С тех пор мать так замуж и не вышла. Он не видел отношений между мужчиной и женщиной, не помнил их. Отец всегда был в командировках, а воспитанием его, Артема, занималась мама и в большей степени – бабушка, которая страдала сильными перепадами настроения.

Что уж говорить о его нынешних отношениях с девушкой, если Артем и так знал, что согласно Элиной теории там больше расчет, чем любовь. А он сам, Артем, кого он любит, если Эля сказала, что в нем живет любовь? Любовь к Маше?

Артем замер, прислушиваясь к собственным ощущениям. Нет, это не любовь. Это удобные отношения. Ровно так, как описала Эля. Ему было удобно с Машей. Удобно потому что она красивая, с ней он выгодно выглядел в глазах бизнесменов на разных встречах. Удобно, потому что мать наконец перестала его терроризировать относительно отношений с девушками. Да, Маша ей не нравилась, но Артему было все равно. Другой девушки на примете у него не было, хотя на шею вешались многие. Да, Маша удобная, но где же тогда любовь, которую углядела Эля?

Взгляд молодого человека скользил по площади, набережной, постройкам… Ведь нельзя же назвать любовью любовь к городу? Или можно?

– Я вас озадачила? – своим вопросом девушка вырвала Артема из его размышлений.

– Немного, – признался он. – Вот вы сказали, что я люблю и я задумался, но не смог найти в себе любовь ту, настоящую, о которой вы говорили…

– Это любовь к миру, – ответила Эля, – к природе, к месту, к городу, к чему угодно.

Это важный элемент жизни каждого человека. Если есть такая любовь, то человек не безнадежен. Это значит, что он может вырастить в себе любовь сильную, настоящую и к человеку.

Оба вновь замолчали. Эля складывала краски в футляр, а Артем наблюдал за тем как она, слепая, раскладывает их согласно цветовой гаммы. Это выглядело очень необычно. Эля брала тюбик в руки, на мгновение будто бы с ним замирала, а потом либо откладывала в сторону, либо складывала в футляр, если тюбик подходил по цвету.

Наконец, Артем не выдержал:

– Простите меня за бестактность, но, – молодой человек пытался подобрать слова, – как вы рисуете, если…

– Если я не вижу? – завершила девушка, повисший в воздухе вопрос.

– Да, – кивнул Артем и тут же замотал головой, – то есть нет! Вы сейчас раскладываете палитру так, будто видите каждый цвет, но… Как это возможно?

Эля рассмеялась. Затем взяла очередной тюбик, замерла с ним на мгновение и безошибочно положила в футляр между двумя соседними.

– Все очень просто, – ответила она.

Видимо, для Эли вообще все было просто и очевидно, раз она так часто повторяла эту фразу.

– Когда-то я могла видеть глазами, как все обычные люди, – продолжила она, закрывая собранный футляр.

Артем нахмурился, силясь понять суть слов. Аргумент его не убедил.

– Простите мою настойчивость, но… огромное количество людей теряет зрение и не может похвастаться такой точностью движений и уж тем более – точностью воспроизведения пейзажа в красках и деталях, а вы… Вы феномен. Вы – рисуете с поразительной точностью, как не каждый зрячий может. На моих глазах раскладываете палитру по цветам… Простите еще раз мою бесцеремонность, но я себе голову сломаю, если не пойму – как?

Эля улыбнулась широко и добро:

– Вы ищите подвох, как ищет любой человек, когда ему показывают фокус. Он изначально не верит в чудо, ищет в чем сокрыт секрет и обман иллюзиониста. Этим фактом люди себя ограничивают, приняв за основы некоторые константы своего бытия. А если бы они поверили в то, что нет ничего невозможного, то мир наполнился бы волшебством и трепетом душ.

Эля на минуту замолчала, затем вздохнула и продолжила:

– Вы хотите знать в чем мой фокус. А ответ прост: я живу миром. Дышу им. Мы с ним – одно целое. Он – мои глаза, уши, руки… Он для меня – все. Если бы люди только могли ощущать мир кожей, они бы осознали насколько мало они видят глазами.

– Простите, но как можно видеть еще, если не глазами? – не понимал Артем.

– Сердцем и мозгом, – простой ответ Эли озадачил молодого человека, – так видят все люди. Без исключения.

Артем молчал. Ему казалось, что они говорят на совершенно разных языках. Он хотел узнать о технической стороне данного вопроса, ему хотелось понять суть видения девушки, его алгоритм. Не может же быть того, что незрячая обладает такой невероятной чувствительностью к восприятию окружающего мира, что может, не видя его, воспроизводить на холсте. Эля же, как ему казалось, вновь уходила в философию, хотя до этого она говорила о сути вещей в его понимании.

– Хорошо, – вздохнула Эля, – я вам расскажу.

Повесивший, было, голову Артем, вдруг встрепенулся и приготовился слушать.

– Я и моя сестра родились в обычной семье с дворянскими корнями. Этот факт откладывал отпечаток на наше воспитание. Мы были обычными девочками близнецами, которые ничем не отличались от других детей, кроме одного: воспитания. Наши родители, а также их родители – наши бабушки и дедушки – давали нам совершенно невообразимое представление о мире. С самого детства мы познавали этот мир иначе, чем другие дети. Нас учили чувствовать, слышать, видеть, ощущать, вкушать и ошибаться. Да-да, ошибаться. Нас учили тому, от чего оберегают других детей, не понимая, что только ошибки и право на них может дать ребенку наивысшее развитие и познание мира.

Эля на секунду замолчала и вновь продолжила:

– Однако, это не значило, что нас подвергали опасности. Нет. Это было иначе. Совершив какую-то ошибку, мы разбирали ее на составные части, обращая свой взор назад, чтобы понять предпосылки ее совершения. Самый исток мысли, самый кончик идеи, который привел к ошибке. Так мы учились видеть заблаговременно предвестники и причинно-следственные связи тех или иных ситуаций. Но этого мало – видеть предвестники. Важно осознавать и последствия того или иного события, в том числе и ошибки. И мы учились видеть. Это невероятно увлекательно – видеть все причины, наблюдать за тем, как они разворачиваются в событие и тогда, когда ты уже в нем находишься – ты все равно наблюдаешь как бы сто стороны. Это невероятное чувство! Будто бы Вселенная разворачивается вся у тебя на ладони, и ты все видишь, наблюдаешь и знаешь, что будет потом.

Самый простой пример – горячий чайник. Эту ситуацию мы с сестрой разобрали, когда нам было всего три года. Был прекрасный блестящий чайник, который мама почти каждый вечер намывала до блеска. Никто никогда к нему особо не прикасался и казалось, что только мама имеет право на то, чтобы его трогать. Это казалось нам с сестрой каким- то волшебством, а мама казалась волшебницей, раз только ей дозволено прикасаться к этому волшебному предмету. Это потом нам стало ясно, что мы видели этот предмет только за вечерним чаем, а днем его мог трогать кто угодно, но тогда…

Но вот эта мысль о том, что предмет волшебный и мама – волшебница, была истоком того, что мы с сестрой однажды перед вечерним чаем решили его достать.

Чайник стоял на столе и мы, подставив стул, решили до него дотянуться. Но он был далеко и мы потянули на себя скатерть. Что произошло дальше – догадаться не сложно. Горячий чайник мы бы опрокинули на себя, если бы не бабушка. В тот момент, когда Юлиана уже схватила рукой за его обжигающую стенку, бабушка подхватила чайник, предотвратив падение. Рука сестры покраснела и появился один небольшой волдырь, который потом лечили. Я до сих пор помню тот день, когда мы с отцом сидели и искали внутри себя самую первую мысль, которая привела нас к случившемуся событию.