- -
- 100%
- +
© Юрий Мартыненко, 2019
ISBN 978-5-4496-4343-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
1
Конец 1940 года.
Управляющий одной из фабрик немецкой компании Hugo Boss по выпуску военной формы для вермахта господин Ройзен Рейнер пребывал в возбуждённом состоянии духа. Квартальный заказ в наступающем году увеличен по сравнению с аналогичным периодом почти вдвое. Кроме того, заказ предусматривал пошив верхнего зимнего обмундирования, а это означало увеличение оплаты произведённого товара и получение высокой прибыли. Люди смогут больше заработать, а руководству фабрики при наличии дополнительных денег представится возможность хотя бы частично провести модернизацию изношенных поточных линий.
В морском порту второй день продолжается разгрузка тюков шерстяных тканей, мехов и кожи. В перечне зимнего обмундирования шинели с меховыми воротниками, утеплённые куртки, головные уборы, перчатки-рукавицы с ячейками для большого и указательного пальцев.
«Выдержат ли машины?» – размышлял Ройзен Рейнер. О людях вопрос не стоял. При необходимости можно перевести режим работы фабрики с двухсменного на трёхсменный график. В Германии покончено с безработицей, и теперь нет возможности набора дополнительных кадров для обслуживания станков. Это было единственной досадой в этот благостный, слегка посеребрённый свежим снежком, тихий предрождественский вечер за широкими окнами загородного дома.
На следующее утро в своём служебном кабинете, внимательно вчитываясь в текст документа, доставленного фельдъегерской службой, господин Рейнер вдруг чётко представил, словно сквозь напечатанные на машинке строки, серые солдатские шеренги. Вспомнилась документальная хроника, которую неизменно крутили в кинотеатрах перед началом сеанса. Стройные ряды, образующие квадраты или, по-военному, так называемые строевые расчётные коробки, жёстко впечатывая шаг в брусчатку, маршировали на парадах, ставших в последние годы столь частыми в нацистской Германии.
Ройзену Рейнеру со всей очевидностью подумалось о том, что, вероятно, грядёт большая зимняя кампания. Но где? При этой мысли он машинально повернул голову к двери. Об этом страшно думать, но Рейнер продолжал размышлять о том, куда пойдут солдаты вермахта, одетые в его зимнюю военную форму? Когда пойдут – с этим ясно – ближе к холодам. Но куда? Неужели на восток, на советскую Россию?.. А куда же ещё? Европа практически захвачена, за исключением стран, имеющих нейтралитет, типа всегда мирной Швейцарии, к счастью, не познавшей всех ужасов военных действий на своей территории. Зимнее военное обмундирование и Россия – предметы весьма сопоставимые. К сожалению, обо всех этих предположениях оставалось только размышлять. И не с кем поделиться своими мыслями. Это могло обернуться подвалами гестапо.
Уделом Ройзена Рейнера продолжал оставаться превосходно отлаженный за годы бизнес в надёжной, отлично зарекомендовавшей себя в Германии, компании Hugo Boss. Комфортной личной территорией был большой загородный дом в местечке Транссенттрасси. Он окружён вековыми рощами вечнозелёных пихт. При закате солнца деревья принимали голубоватый цвет. А приусадебный двор в летние месяцы благоухал роскошными цветочными насаждениями на искусно обустроенных ромбообразных клумбах. Как любил выражаться сам хозяин дома, для полного счастья не хватало только кипарисов или банановых пальм на берегу лазурного моря, мечта о котором продолжала оставаться его слабостью ещё с юности, со времён пасмурного, грязного, вечно задымлённого Гамбурга.
Родители жили в городском квартале Шварценфиртель, где в основном селились вдовы моряков и докеров. На каждом домике возле окна закреплено зеркало. Таким образом, любопытные вдовушки могли из своих комнат видеть – кто идёт по улице и к кому в гости заходит. Мальчишка часто выходил на продуваемый холодным морским ветром портовый причал. Выше него теснились угольные и портовые склады, бесчисленные пакгаузы. А дальше особняком возвышалось здание американской почтово-судоходной компании. Хрипло кричали, отдавая друг другу команды, зло ругались, если что-то шло не так, всегда мрачные, забывшие улыбку, усталые докеры с почерневшими от солёных ветров лицами. Осень. Свинцовое – низкое и промозглое – небо в порту протыкали стрелы громадных кранов – металлических монстров-исполинов. Они медлительно опускали разноцветные контейнеры в прожорливые трюмы грузовых судов. Пароходы разгружались и загружались неделями. Огромную территорию порта и город связывали построенный в 1911 году тоннель под Эльбой и регулярные паромные рейсы. Готовясь отдать швартовы, пароходы протяжно трубно ревели, будто прощаясь со склизким от вечно моросящего холодного дождя гамбургским берегом.
Маленький Ройзен красочно рисовал в своём детском воображении залитый ярким солнцем остров с белым песком и зелёными пальмами у края лагуны с зеленоватой, прозрачной до самого дна, тёплой водой. Иногда эту воду вспарывали акульи плавники…
В родном городе Ройзен сделал первые шаги в бизнесе, став совладельцем крохотной пошивочной мастерской по выпуску вельветовых курток и суконных брюк на праздничный выход или просто выходной день для местных моряков и докеров. Затем переехал в Берлин. Родители ушли в мир иной, но в Гамбурге оставались сестра Эльза Беккер с племянником Генрихом. Они приезжали погостить к дяде Ройзену, который в 30-е годы достаточно высоко поднялся по карьерной лестнице. Маленький Генрих бегал по гостиной, отодвигая и заглядывая за тяжелые портьеры. Они крупными складками свисали вдоль стен сверху до паркетного пола. Мальчику казалось, что за каждой из них притаился воин в железных доспехах. О тевтонских рыцарях он знал из книг в домашней библиотеке дядюшки. Кроме того, такой грозный рыцарь с длинным мечом в руке и в шлеме с закрытым забралом был изображён на одной из картин в библиотеке.
Печи загородного дома хорошенько протоплены, и заслонки в трубах закрыты. Истопник удалился к себе отдыхать. Благодатное тепло растеклось по всем помещениям и только в гостиной мерцают огоньки не прогоревших до конца угольков. Время от времени раздавался громкий бой настенных часов. Его мощный циферблат отделан бронзой, а стрелки были покрыты зеленоватым фосфором. Если смотреть с улицы на соседние дома, то большинство окон темны. Свет отключён жильцами в целях экономии электроэнергии. Правда, не по всему дому, а только в тех комнатах и коридорах, где он был без надобности. Двойная польза для рачительных немцев. Экономия во благо семейного бюджета и во благо государства. Подобная позиция граждан, несомненно, вызывает уважение и даёт наглядный пример того, как люди соотносят свои действия в соответствии с интересами своей родины. Причём неважно, к какому государству, с каким режимом относится эта родина. Как известно, родителей и родину не выбирают.
Сидя в мягком, отделанном под леопарда, кресле, Рейнер смотрел в камин. Гаснущее мерцание прогорающих угольков навевало на возможные последствия, судя по всему, планируемой германским руководством военной кампании. Министр пропаганды доктор Геббельс в своих выступлениях по радио постоянно напоминал о том, что великой немецкой нации угрожает вождь Советского Союза Сталин. Необходимо опередить большевистского диктатора, иначе на тевтонские земли придёт большая беда, над германским народом нависнет угроза тотального порабощения. Лёд в бокале с виски почти растаял, но оно казалось не таким холодным, как хотелось бы иметь по вкусу. Но идти за свежей порцией льда к холодильной камере не было ни малейшего желания, и Рейнер поставил бокал на низенький дубовый столик у кресла.
Он не ожидал, что Рождество придётся встречать с испорченным настроением. Причиной тому стала отмена без всяких объяснений долгосрочного заказа на пошив верхнего зимнего обмундирования. К воротам фабрики с проезжей части, мощённой камнем, улицы вытянулась вереница зелёных грузовиков. Ещё вчера завезённые и аккуратно уложенные на стеллажи складских помещений запечатанные рулоны шерстяных тканей, сукна, мехов и кожи сегодня спокойно и без суеты забирались, выносились и грузились рослыми солдатами в кузова машин. Фыркая выхлопными газами, они одна за другой отъезжали от фабричных ворот, увозя добротный пошивочный материал. Правда, телячья кожа для наплечных ранцев, которая использовалась в Первую мировую войну, была заменена на более дешёвый материал – изобретённую в 1937 году кирзу – плотный брезент с внутренним утеплителем. Позже в целях экономии производители перешли просто на брезент.
Глядя из окна кабинета с третьего этажа вниз на перевозочный процесс, Рейнер вынул из бокового кармана пиджака накрахмаленный носовой платок, тщательно вытер вдруг взмокший то ли от нервного напряжения, то ли от кабинетной духоты лоб. Стояла тишина. Не слышно разговоров за дубовой дверью в коридор.
На письменном столе резко зазвонил телефон. Рейнер вздрогнул.
– Да! Всё забрали. Увозят. В какой-то степени, даже лучше. В таком количестве. А вдруг поточит моль? Тем более, шерсть. Куда увозят? Вероятно, на свои армейские склады? Понятно. Продолжаем работать. По графику. По прежним заказам. Да. Выполним. В срок! – почти по-военному доложив руководителю одного из отделов управления компании Hugo Boss о ситуации с большим объёмом пошивочных материалов, Рейнер положил чёрную трубку на блестящие рычажки телефона и, выдохнув полной грудью, опустился на скрипнувший стул. За его рабочим столом всегда стоял деревянный стул с полукруглым дерматиновым сидением. В отличие от большинства своих коллег, предпочитающих сидеть на нечто мягком, вроде кресла, он считал, что именно обыкновенный деревянный стул плодотворно способствует рабочему процессу, более сосредотачивает внимание сидельца на возникающих вопросах, помогая принимать наиболее оптимальные решения.
…Сэкономленные от свёртывания программы по зимнему вещевому обеспечению частей вермахта денежные средства были направлены на производство дополнительных объёмов синтетического горючего для танковых и механизированных частей. Из тридцати четырёх видов сырья, без которых не может нормально жить и развиваться любая нация, Германия в достаточном количестве обладала только двумя: поташом и каменным углем. В остальном она полностью зависела от химической промышленности и поставки иностранных друзей.
* * *
Даже непонимающий в военных делах и далёкий от политики гамбургский портной Левон Янсель внимательно следил по газетам за происходящими в мире событиями. Если сказать, что вызывали тревогу начатые в сентябре боевые действия Германии в Европе, её вторжение в Польшу, значит, ничего не сказать. Внук Гельмут достиг возраста новобранца. Не сегодня-завтра с призывного участка приедет на велосипеде курьер и настойчиво будет звонить в дверь, чтобы вручить повестку. Не ожидая, пока откроют дверь, курьер с какой-то нервозностью будет продолжать давить на кнопку. Об этом Янсель знал от своих знакомых, родственники которых уже имели честь получит повестку на службу в армии.
Гельмут с раннего детства часто болел. Словно самой природой ему были противопоказаны любые переохлаждения. До поздней весны бабушка с дедушкой строго следили, чтобы тот не забывал наматывать толстый шерстяной шарф, который связал сам Янсель, когда внуку было пять или шесть лет. То же самое было с вязаными носками. В то время, как ровесники рассекали по улице на самокатах, сверкая голыми коленками в шортах с гольфами, мальчик, завидуя ребятам, носил брюки на широких лямках.
Мысленно старый Янсель надеялся на удачный исход призывной кампании для внука. Он полагал, что врачебно-медицинская комиссия забракует парня по состоянию здоровья. Судя по кинохроникам, в вермахте хватает здоровых, крепких солдат и без него. Внук, рано оставшийся без родителей, которых одного за другим скосила в могилу чахотка, оставался единственной отрадой для старого Янселя и такой же давно не молодой, но горячо любимой им Луизы.
– Левон, почему так поздно ложишься? Тебе не надо завтра вставать так рано?
– Увы, дорогая, завтра я посмею себе позволить понежиться под одеялом дольше обычного.
– Отчего же такая благодать? – сонным голосом спросила жена мужа. – Что? Стало меньше работы?
– Нет, работы не меньше, но меньше остаётся дней, отпущенных господом человеку. Поэтому, почему бы не позволить себе лишних минут утреннего наслаждения? – Старый Янсель, протянув руку через тёплое тело жены, заботливо подоткнул с её стороны одеяло. Поправляя под головой мягкую подушку, поудобнее улёгся сам. Внук давно спал в своей комнате. Янсель уснуть не мог. Почему-то вспомнился 1914 год. Может быть, это связано с его тревогой о внуке, которому наступила пора армейской службы? Или связано с тем, что в 1914-ом Янселя мобилизовали и отправили на австрийский фронт, оторвав от любимой и нежной Луизы на долгие три года окопной жизни.
У Левона Янселя текла полуеврейская кровь. Об этом никто не знал, а сам он никогда не вдавался в подробности своей биографии. В голове бродили мысли не о том, что они с Луизой рискуют остаться без куска хлеба, а о том, что солдаты великой Германии больше не пойдут далеко и надолго. Возможно, они больше вообще никуда не пойдут. Иначе, какой смысл в отмене заказа на пошив утеплённых офицерских сапог? Об этом он узнал от своего старинного приятеля – сапожных дел мастера, который, как и Левон Янсель, содержал небольшую сапожную мастерскую. Надо сказать, мастерская тоже пользовалась определённым авторитетом у заказчиков из числа высокопоставленных лиц в городе.
Сам же Янсель сорок лет, за исключением трёх лет австрийского фронта, не выпускал из рук мелок и клеенчатый портняжный метр. Среди клиентов имелись такие, кто заказывал парадные мундиры из чёрной ткани и платил приличные деньги. Они были довольны работой старого Янселя. Расплачиваясь за выполненный заказ, весело и дружелюбно хлопали мастера по плечу, широко раскрывая увесистое портмоне и вынимая крупные купюры. Одно смущало Янселя. Это наличие в фурнитуре формы эмблемы в виде черепа. Она прикреплялась к околышу фуражки с высокой тульей. Такие фуражки изготавливал шляпочных дел мастер – другой приятель Шмидт. Чистокровный немец. Раз в неделю, в воскресенье, Янсель навещал его, чтобы перекинуться в преферанс, выпить, если на дворе летняя жара, по кружке пива, а если за окном холод и слякоть – по стакану целительного горячего глинтвейна.
– Смотри, какой великолепный товар я приготовил для господина Кёльгера, – не скрывая удовлетворения, показывал Шмидт старому Янселю чёрную эсэсовскую фуражку. – Вероятно, господин Кёльгер – важная птица, не знаю, он всегда приходит на примерку в штатском. Это мой давний клиент. Щедро платит. Добрейшей души человек. А сколько знает анекдотов! Ты бы слышал, мой друг. Рассмешит и подымет, уверяю тебя, покойника из гроба!
– Кто бы сомневался в качестве? Как всегда, требующая похвалы, достойная работа, – поправляя круглые в металлической оправе очки на морщинистом носу, подтвердил Янсель, предпочитая поскорее обратить внимание приятеля на то, что следует продолжить партию в карты. Иначе скоро стемнеет, и Луиза начнёт, как всегда, беспокоиться. Это в её характере. Будет беспрестанно подходить к окошку и, отдёрнув шторку, безуспешно вглядываться в темноту улицы, почти неосвещаемой около их дома последние три дня. Лопнул фонарь. Обещали починить быстро. Но минуло три дня, а вечерами по-прежнему темно. Странно. Обычно монтёры приходят сразу после поломок на электролинии и устраняют неисправность. А тут целых три дня. Непорядок… А ещё вдруг Луиза, расстроившись долгим отсутствием мужа, хотя прекрасно знает, что он с приятелем мечет колоду карт, играя в свой любимый преферанс, отправит за ним внука. И Гельмуту придётся поздним вечером бить зря ноги, чтобы напомнить деду, что пора идти домой.
– Особенно хороша тулья. Она словно лебединая шея, – Шмидт с любовью осторожно ощупывал свою работу, как бы ожидая ещё похвалы от Янселя. Но тот пропустил эти слова мимо ушей, на что приятель даже хотел слегка обидеться, но передумал: – Ах, понимаю. Мы немного отошли от темы, – бережно убирая фуражку в шкаф, сказал Шмидт. – Раздавайте, друг мой, ваша очередь, – он с улыбкой протянул колоду.
2
Середина 1990-х годов.
Скорый поезд «Москва-Владивосток» стремительно мчится по Транссибирской магистрали. Пассажирский состав то ныряет в чёрные тоннельные норы, то вновь вырывается на простор сосново-лиственной тайги и серых скалистых сопок.
В плацкартном вагоне начинается утреннее движение пассажиров. Кто, осторожно придерживаясь за вертикальные поручни полок, пробирается с полной кружкой кипятка от титана на своё место. Кто, открыв спальный рундук, неторопливо роется в сумке, вынимая и выкладывая на столик съестные припасы. Мужчина – высокий костлявый дядька в майке и заношенных серых штанах-трико, закатанных до колен, из крайнего купе, торопится в туалет, слегка морщась от головной боли после вечерних посиделок в вагоне-ресторане. В узком коридорчике перед туалетом мужчину пытается опередить дама в длинном цветном халате с комнатной собачкой в руках. Собачке тоже надобно немедленно пи-пи. Она противно так затявкала на мужчину, оскалив тонкие острые клыки. Пришлось уступить место настойчивой даме. Сунув измятую сигарету в зубы, мужчина вышел в прохладный после духоты вагона тамбур. Навстречу вырос долговязый белобрысый парень в бейсболке с длинным козырьком назад и потёртых джинсовых шортах.
– Извиняйт, – посторонился парень, смущённо давая дорогу мужчине. Лязгнула железная дверь.
– Извиняйт, – передразнил парня мужчина, чиркая спичкой о коробок. – Тоже, поди, бухал вчера… Нерусский, что ли?..
Пассажиры просыпались, приводили себя в порядок, пили чай. Запахи еды от купе до купе плыли по вагону.
– Мам, а скоро Байкал, о котором ты вчера говорила? Это озеро, да? Оно глубокое? – с нетерпением спрашивал который раз за утро молодую миловидную женщину мальчик лет семи-восьми.
– Скоро… Озеро… Оно глубокое, – она сворачивала кусочек замасленной от завтрака газеты со столика, собирая крошки. – Сиди. Унесу мусор в ящик и будем смотреть в окошко.
– Успеем до Байкала остограмиться или нет? – с беспокойством втихаря рассуждали уныло в соседнем купе два бородатых мужика, когда заправили свои мятые постели.
– Доставай, – предложил один.
Напарник, отодвинув висевшую у изголовья над смятой подушкой брезентовую с капюшоном куртку, вытянул из рундука тугой рюкзак. Развязал. Вынул заткнутую бумажной завёрткой начатую бутылку спирта «Рояль». Следом банку свиной тушёнки.
– Где нож?
– Наливай. Потом откроем.
Напарник булькнул в стаканы, дребезжавшие чайными ложечками в подстаканниках.
– Ложечки вытащи.
– Что?
– Ложечки, говорю, вытащи.
– Ах, да.
– Интересно, в Слюдянке омуль ещё продают? – спросил один второго, когда занюхали кусочком хлеба.
– Так, поезд-то скорый. Не стоит в Слюдянке.
– А-а, точно, – с сожалением подтвердил напарник. – А раньше, при советской власти, стоял… Пассажиры затаривались омулем…
Прошло минут пять. Мужики становились разговорчивей. Мимо прошёл один из пассажиров их вагона – долговязый белобрысый парень с бейсболкой на голове длинным козырьком назад. В руке видеокамера.
– Странный какой-то? – кивнул один второму.
– Иностранец, поди.
– Почему?
– По одёжке видно. Да и камера, гляди, какая. У нас такую не купишь.
В соседнем купе продолжал канючить ребенок, поминутно спрашивая: – Ну, мам, когда этот Байкал начнётся?
– Мальчик? До Байкала уже скоро доедем, – заглянул в купе дяденька с бородой. Он исчез на минуту, чтобы порыться в рюкзаке. Опять появился, протянул карамельку чупа-чупсинку.
– А что надо сказать? – погладила сына по головке мама.
– Спасибо.
– На здоровье! – добродушно рассмеялся дяденька и исчез в своем купе.
Мимо вновь прошёл, уже в обратную сторону, долговязый с видеокамерой. Она так привлекала внимание мальчика, что тот, забыв о Байкале, устремился было за парнем, глядя вслед во все глазёнки на забавную невиданную вещицу.
– Куда? Сядь на место! Стыдно прямо за такого ребенка! – строго осадила сына мать.
– Что? Не слушается? – опять показался дядя с бородой. – Маму надо слушать. Как маму зовут?
– Мама Люда! – выкрикнул мальчик.
– А меня дядя Лёха.
– Эт-то что такое?! – женщина одёрнула ребенка за рукав рубашки. – Больше со мной никуда не поедешь. Такой большой, а мать совсем не слушаешься. Всё бабушке расскажу.
– Ладно, он больше не будет, – миролюбиво ответил за мальчика дядя Лёха и беззвучно засмеялся. После выпитого спирта на душе стало тепло и благостно. Хотелось общения. С кем-то разговаривать, что-то рассказывать, о чём-то расспрашивать. Со своим напарником, видно, обо всём вдоволь наговорились. Позади целый полевой сезон в тайге. Но, видно, с мамой Людой общения не получится. По проходу вновь возвращался парень в бейсболке.
– Слушай, милок, это что у тебя за такой аппарат? – обратился по-свойски к нему дядя Лёха.
Парень остановился, нагнулся к бородатому, ответил:
– Я вас не совсем понимай.
– Точняк иностранец, что я тебе говорил?! – возбудился дядя Лёха, толкнув напарника локтём в бок.
По вагону пробежала маленькая, похожая на моську, комнатная собачка.
– А ну, вернись! Кому сказала?! Лиза, вернись! Мы ещё не причесались! – за собачкой прошелестела дама в длинном халате.
Собачка добежала ровно до того купе, в котором ехал знакомый ей мужчина, пропустивший её без очереди в туалет, и опять противно затявкала.
– Ну, теперь-то чего тебе надо от меня? – чуть не взмолился мужчина. – Чаем тебя напоить? Или тоже опохмелить?
– Пойдём! Пойдём, моя хорошая! – догнала собачку дама в халате и подхватила на руки: – Лизонька моя умненькая, – дама поцеловала собачку в мордочку. – Пойдём в своё купе, сейчас расчешемся и я тебя вкусненьким угощу.
– Чтоб вас вместе с собачкой, – тихо проворчал мужчина и засобирался в вагон-ресторан. Пока никто из посторонних не смотрит, мужчина вытащил из-под простыни под подушкой предусмотрительно засунутый туда с вечера бумажник. Раскрыл, стал пересчитывать содержимое, в уме прикидывая финансовую возможность для дальнейших дней следования в пути…
«Так, – размышлял страдалец, торопливо перебирая согнутые вдвое мятые купюры разного достоинства. – Надо растягивать до дома. Только опохмелиться, и всё. Поди, этого хватит», – он решительно отсчитал запланированные на опохмелку купюры и засунул их отдельно в карман спортивной, видавшей виды мастерки, надетой на майку. Оставшуюся жиденькую пачку снова согнул вдвое и затолкал обратно в бумажник, который убрал в другой, застёгивающийся, карман. Убрав, для надёжности потрогал бумажник, ощущая слегка дрожащими пальцами его твёрдость.
– Чего так дорого? – потирая небритое лицо, спросил мужчина, сидя за столиком в вагон-ресторане.
– А вчера вечером было дёшево? – съязвил на ходу официант. Этим ресторанным работникам палец в рот не клади, всегда найдутся, что ответить. С ними в диалоге не потягаешься – опыт. Тёртые калачи работают в вагоне-ресторане…
– Так дорого, а ни хрена не берёт, – пробурчал недовольно мужик, наливая из графинчика красное вино в рюмку. – Разбодяженное, поди, – сделал он вывод, тыкая вилкой в овощной салатик. Для закуски взял самое дешёвое блюдо и два ломтика хлеба.
Прошло минут пятнадцать. Мужчина начал с любопытством поглядывать в окошко, за которым проносились деревья, чередуясь с открытыми прогалами леса. Мимо проходил официант. Задержался вопросительным взглядом на утреннем клиенте. Тот кивнул на столик.
– Сколько? – понял официант без слов.
– Столько же, – указал пассажир на пустой графинчик.
– Мужчина, спичками не богаты? – наклонилась сбоку крашеная деваха, разминая пальцами сигаретку.
– Спичками мы всегда богаты! – оживился тот и протянул коробок.
– Я подымлю и занесу, – пояснила деваха. – Вижу, вы не торопитесь.
Мужчина было хотел составить компанию и проследовать за нею в тамбур, но официант, вынырнув из-за девахи, поставил на столик наполненный графинчик.
– Не тороплюсь, не тороплюсь, – повторил мужчина, чувствуя, что жить стало лучше, жить стало веселей. Вспомнил, что скоро Байкал.
…Минуло часа полтора. В купе вахтовиков сидели сами вахтовики, молодой немец, мальчик из соседнего купе, он сосал чупа-чупс, и крашеная деваха. Она пришла в вагон с пассажиром из крайнего купе. Тот прилёг полежать, пообещав, что маленько подремлет, но тут же уснул.
В дежурном купе две проводницы рассуждали:
– Разгулялись вахтовики?
– Ладно, пускай. Вроде, смирные. Сидят себе потихоньку, наливают помаленьку. Не то, что прошлый раз, да?
– Так их тогда полвагона ехало. Сколько по линейным станциям милиция их поснимала?