Остров пропавших девушек
- -
- 100%
- +
Мерседес понимает, что на ней до сих пор траурный платок. Она срывает его с головы, сует в карман и ерошит пальцами кудряшки. Потом выходит на солнечный свет и радостно вздыхает, чувствуя, как их треплет бриз. Еще несколько метров, и она будет у цели – на краю утеса, круто уходящего вниз. Мерседес бросается туда, полная решимости собственными глазами увидеть Грот сирен, пока мама не поняла, чем занимается ее дочь.
Остальные ребята уже там. Подойдя к линии мнимого горизонта, она видит целую стайку ровесников, которые сгрудились у отверстия и неподвижно смотрят перед собой. Маленькая шайка Феликса Марино. И ее сестра Донателла, на три года старше ее и на полголовы выше остальных, но по-детски разинувшая рот, как и другие.
– Вы слышите их? – спрашивает Мерседес.
Феликс резко вскидывает глаза и прижимает к губам палец: тихо, они тебя услышат. «Они» – это родители. А еще «они» – это те, кто обитает в этой дыре в земле.
Мерседес замедляет шаг и оставшуюся часть пути проходит на цыпочках, чувствует, как от возбуждения по спине пробегает холодок. Всю свою жизнь они слушали легенды о сиренах – заблудших душах нечестивых девушек, сброшенных во мрак и преображенных океаном. Местные abuejas говорят, что если не шуметь, то можно услышать их стенания. Они оплакивают свою судьбу, вымаливают прощение. Никогда не ходите сюда в одиночку: это опасно. Они хотят только одного – чтобы больше людей присоединилось к ним. Они манят и зовут к себе. От их пения у тебя закружится голова, ты упадешь и пропадешь навсегда.
Донателла смотрит на Мерседес, которая в этот момент подходит к ним, и ухмыляется. Ее лицо сияет. «Она и сама может быть русалкой», – думает Мерседес. Представляет девушек внизу: серебристая чешуя, обнаженная грудь, руки простерты к синему небу над головой – какой безнравственный образ.
Она протискивается сквозь толпу детей и тоже заглядывает во мрак. Воронка морской расщелины совсем небольшая – не более пары метров в диаметре, – поэтому ее взору доступен лишь небольшой участок стен, дальше утопающих во мраке. «Как же там темно», – думает девочка. Что они видели, когда падали? Каково это – когда твое искореженное тело лежит на раскрошенных камнях, омываемое волнами, а глаза смотрят на мучителей сверху?
Мерседес напрягает слух, пытаясь разобрать голоса, но слышит лишь дыхание ребят, шорох одежды, когда они ерзают и пытаются устроиться поудобнее, да стон волн в каменной пещере.
«А ведь их кости лежат там до сих пор, – думает она. – Девушки, может, и превратились в сирен, но спорю на что угодно, если спуститься в грот на веревке, там можно найти целую кучу вдребезги разбитых скелетов».
Она опять прислушивается. Ничего. Где-то вдали блеют овцы. В небе, настолько высоко, что его даже нельзя увидеть, поет жаворонок – в его песне столько чистой, ничем не запятнанной радости, что у Мерседес по коже идет дрожь. Но человеческих голосов не слышно – только Феликса, который дышит ртом, потому что вдали от воды у него закладывает нос. «Они же не могут и правда верить в то, что я выйду за него замуж, – думает она. – Невозможно. До конца своих дней слушать этот звук по ночам. И этот запах рыбы на его одежде, под ногтями. Нет. Парень, за которого я выйду, будет благоухать. И каждый день принимать душ, как мой отец».
Собравшись с мыслями, девочка все больше замечает какую-то странную пульсацию в воздухе. А поскольку она все еще смотрит в провал, на миг ей кажется, что источник именно там. Но когда она глядит на спутников, чтобы подтвердить свою догадку, то видит, что все они повернулись в другую сторону, прикрыли руками глаза, будто отдавая по-военному честь, и пристально вглядываются в море.
Вдали появляется какая-то точка и быстро приближается к берегу. Этот звук они слышат впервые. Загадочный, динамичный, странно зловещий, с каждой секундой все ближе.
– Что это? – спрашивает Эрик.
– Это что, конец света? – ноет Мария.
– Какие же вы дураки! – рявкает Феликс, а Донателла хохочет.
Они щурятся, пытаясь определить источник звука. Пульсация сменяется стрекотом. С северо-запада к ним несется сверкающая серебристо-белая штука, пролетая над рыбацкими шхунами и четырьмя белыми яхтами, бросившими якорь у пристани. Летающий жук. А подлетев ближе, превращается в стрекозу, с такой скоростью машущую крыльями, что те превращаются в размытое пятно.
– Что это? – спрашивает Феликс, всем своим видом пытаясь показать, что ему скучно, хотя визгливый голос выдает его с головой. – Аэроплан?
– Нет, – отвечает Мария, – аэропланы выглядят вот так.
С этими словами она вытягивает руки в стороны. На склоне горы над замком еще с войны лежат брошенные обломки немецкого самолета – излюбленное место игр поколений кастелланских детей.
– Я знаю, что это такое, – уверенно заявляет Мерседес, вспомнив фотографию, увиденную в какой-то книге. – Это вертолет.
Все в изумлении смотрят на нее.
– Jala! – кричит Лисбета. – В самом деле? Это вертолет?
Они даже автомобиль никогда не видели.
– Ага! Смотри! Видишь?
С расстояния в сто метров пропеллер уже отчетливо различим. Они видят пилота в темных очках и тени пассажиров. Вертолет сверкает белизной, по бокам от носа до хвоста тянутся золотистые и лазурные полосы, на дверце – лазурный щит с золотой короной и силуэтом их замка.
Феликс хмурится.
– Это же наш флаг! – Поскольку воздух теперь наполняется оглушительным ревом, ему приходится кричать. – Что за…
– Это герцог! – вопит Донателла. – Это el duqa!
Вертолет проносится над их головами и летит дальше к замку, а они в изумлении смотрят друг на друга. Напрочь позабыв о сиренах, дети мчатся посмотреть, где приземлится эта большая птица.
5
Воскресенье
Мерседес
Феликсу все это совершенно не нравится. Он бросает канат, который сворачивал, и ругается.
– Черт подери, Мерседес.
О нет. Только не начинай.
– Я серьезно. Она держит тебя за рабыню.
Она прикусывает губу.
– Извини, – говорит он и с обреченным видом опять берет в руки канат.
– Все нормально, – отвечает она.
Требования семейства Мид омрачали весь их брак. У него есть полное право время от времени возмущаться.
– Ты все равно должна ей сказать. Даже если она раскричится. Ты ничегошеньки ей не должна.
– Будем надеяться.
Контракт. Тот чертов контракт. Проценты на проценты: груз на всю жизнь.
– Поговори с ней. Я больше не могу так жить.
Она холодно смотрит на него.
– Это угроза?
– Нет. Но это дерьмовая жизнь, Мерседес.
– Я знаю, – отвечает она. – Мне жаль.
Извини, мне жаль. Она постоянно просит прощения. Будто вся ее жизнь превратилась в одно сплошное извинение.
– Есть куча других работ, где людям приходится жить в доме работодателя, – продолжает она, – сам знаешь.
– Знаю, – отвечает он. – И все равно думаю, что это отстой. Я просто хочу, чтобы ты вернулась домой.
– Я тоже хочу, – соглашается Мерседес.
С каждым днем она все больше тоскует по их маленькой спальне. Тоскует по совместным подъемам затемно, утренним делам – сварить кофе, а потом пить его в саду, глядя, как горизонт окрашивается солнечным светом.
«Я скучаю по многому, – думает она. – По всему. Мне хотелось бы иметь детей. Я скучаю… просто по возможности болтать целый день или, наоборот, молчать. По возможности интересоваться его мнением, не назначая предварительных встреч. Хочу делиться мелкими новостями до того, как они сменятся чем-то новым и забудутся прежде, чем мы друг с другом увидимся. Заниматься любовью, когда заблагорассудится. Держаться за руки. Не запирать дверь, когда принимаешь душ. Работать бок о бок и шутить, помогая друг другу преодолеть усталость. Я скучаю по мужу».
Он возвращается на лодку, берется за корзины и протягивает ей одну из них, наполненную поблескивающими на солнце сибасами.
– Держи. С минуты на минуту должен подъехать папа, к этому времени у нас все должно быть готово.
Она берет корзину, ставит на пристань и поворачивается за следующей.
– В общем, ей нужны омары.
– Кто бы сомневался, – отвечает он. – К какому сроку?
– К пятнице.
– Угу.
– Может, отправимся в четверг утром? Вместе?
– Да? Отлично. То есть в среду вечером ты будешь?
Она кивает и берет широкую плоскую корзину с камбалой и палтусом. В этом году дела у рыбаков идут хорошо: рестораны на холме платят им по высшему разряду после того, как на острове развили бурную деятельность активисты движения за использование местных ресурсов. Пассажиры яхт демонстрируют озабоченность экологическими проблемами, хотя сами бороздят просторы мирового океана в дизельных дворцах со скоростью пятьдесят узлов в час, а эта публика, стоит ей чего-то пожелать, обязательно своего добьется.
– Мне пора, любимый, – говорит она, – надо съездить в цветочный магазин и выпросить у флориста розы.
Феликс на миг застывает, упершись руками в бока, и говорит:
– Ты же себя побережешь, правда?
– Как всегда, – с улыбкой отвечает Мерседес.
Он подходит к борту судна и целует ее в губы. На публике, у всех на виду. Даже двадцать лет спустя она по-прежнему испытывает от этого трепет.
6
Робин
Робин переводит взгляд с окна на свое временное пристанище, пока сеньора Эрнандес позвякивает в руке ключами.
– Мило, – говорит она, глядя на безвкусное полотно с изображением святого Иакова, убивающего мавров, при виде которого ее лондонские соседи наверняка побагровели бы от праведного возмущения.
В комнате жарко. Ей повезло, что в углу стоит старый расшатанный вентилятор.
Сеньора Эрнандес без особой радости кивает и опять позвякивает ключами.
– Bahnjo туда, – говорит она, показывая через открытую дверь на лестничную площадку с выложенным узорчатой плиткой полом.
Робин очень надеется, что другой постоялец, с которым ей теперь придется делить ванную, будет так же деликатен, как собирается быть она сама.
– Спасибо, – отвечает Робин, ставя на кровать сумку.
Сеньора Эрнандес не торопится уходить, будто носильщик в ожидании чаевых.
– Спасибо, – повторяет Робин и тут же переходит на местное наречие, чтобы посмотреть, не будет ли это эффективнее: – Mersi.
– Вы здесь отдыхать? – спрашивает сеньора Эрнандес.
Сварливая старая калоша. Брови как у Элеанор Брон[9], но без малейшего намека на юмор.
– Да… я… нет…
Но когда-то же надо начинать. Нужно начать задавать вопросы.
– Я ищу дочь, – произносит она.
Брови сдвинулись. Местным нравится хмуриться.
– «Ищу»?
Робин открывает сумку, вытаскивает флаер. Имя Джеммы, последняя ее фотография (ее прекрасная кудрявая дочь хохочет, дразня их придурочного спаниеля теннисным мячом), номер телефона Робин, включая международный телефонный код Великобритании, и ее электронный адрес. «ПРОПАЛА БЕЗ ВЕСТИ», – гласит надпись наверху.
Она протягивает флаер пожилой даме, которая берет его за самый уголок, будто он измазан собачьим дерьмом.
– Джемма… – произносит хозяйка дома. – Хэнсон… Сколько ей?
– Семнадцать.
Sinjora поднимает глаза и спрашивает:
– У вас пропала дочь, всего семнадцать?
Робин робеет от осуждения в голосе женщины.
– Она ушла из дома в прошлом году.
Осуждение никуда не девается. Робин так и не смогла обзавестись броней от него. Каждый раз, когда ты рассказываешь кому-то, что у тебя сбежала из дому дочь, на тебя смотрят так, будто ты только что сознался в домашнем насилии. Ей хочется закричать: «Я ничего такого не сделала. Я ничего не сделала!»
Собеседница немного смягчается.
– Сбежала сюда?
– Нет, – отвечает Робин, – не сразу. Я приступила к ее поискам, как только она сбежала. Но недавно обнаружила, что она отправилась сюда. Увидела… – Ну, вот как объяснить что такое использующее шифрование приложение, человеку, который выглядит так, словно толком еще не освоил телевизор? – Она оставляла сообщения. В интернете. Когда общалась с друзьями. Но они ничего мне не говорили, потому что… впрочем, вы и сами все понимаете, это ведь подростки. В конечном итоге одна ее подруга все же мне написала.
Женщина стоит безучастная, как скала. Для нее все это слишком сложно. Робин сдается. У нее есть скриншоты, если удастся отыскать хоть кого-то, кому их можно будет показать, но демонстрировать их этой даме нет ни малейшего смысла.
– Так или иначе, все ее друзья знали, где она. Они переписывались, но в какой-то момент она перестала выходить на связь…
По идее, Робин должна быть благодарна Наз, что та с ней связалась, но нет, ее разбирает злоба. Целых десять месяцев эти тупые малолетки все отрицали. Подростки и их идиотские фантазии. Думали, что сомкнули плотные ряды, чтобы не дать предкам помешать Джемме взойти на звездный олимп. Разнообразили унылую повседневность своего последнего года в средней школе ее гламурными россказнями и хихикали, прикрыв ладошками рты, в то время как Робин металась в ужасе, разыскивая дочь, плакала и не спала ночи напролет.
Сеньора Эрнандес еще раз смотрит на фото прекрасной дочери Робин с кремовой, чуть смугловатой кожей, спиральками кудряшек и ногами от ушей.
– Нет, – твердо заявляет она, – я такой не видеть. Вы ходить xandarmerie?
Робин отвечает не сразу. Слово вроде знакомое, но вроде и нет.
– Нет, там я еще не была. Это будет моим следующим шагом. Вы не могли бы сказать мне, где она находится?
– Конечно. Идти назад гавань, там.
– Спасибо, – снова произносит Робин и в этот момент чувствует, что невероятно устала.
Оставшись одна, она садится на кровать с золотистой передней спинкой, вырезанной в виде огромного лебедя. Но на роскошной кровати всего лишь две крохотные подушки, белая хлопковая простыня со следами штопки, оранжевое вышитое «фитильками» покрывало да неумолимо твердый матрац.
«Ровно то, что я и заслужила», – думает она.
Робин дает себе несколько минут отдыха и идет в ванную помыться, почистить зубы и привести себя в порядок. Трубы не спрятаны за оштукатуренные стены, а открыты взору, но воду в раковину под зеркалом в золоченой раме изрыгает дельфин, опять же золоченый. Очевидно, здесь любят пускать пыль в глаза.
7
Джемма
Апрель 2015 года
Задним умом все крепки. И когда она оглядывается назад, то очевидно, что все начало разваливаться в тот самый день, когда она купила на обеденные деньги лотерейный билет и выиграла пять тысяч фунтов.
Джемма Хэнсон стоит на тротуаре у супермаркета «Косткаттер» и не сводит с билета глаз. Проверяет снова и снова, но все равно видит перед собой в ряд три символа в виде скрещенных указательного и среднего пальцев и магическое число. Пять тысяч фунтов стерлингов.
Она возвращается обратно в магазин, ждет, когда на кассе станет поспокойнее и никого не будет рядом с холодильниками с пивом, после чего подходит к кассиру и протягивает ему билет. Она ожидает, что деньги ей выдадут наличными прямо на месте в пластиковом пакете или как-то еще. Но на его лице не отражается ничего кроме скуки.
– Выигрыши такого рода мы не выплачиваем, – говорит он. – Вам надо отправить билет по почте, и деньги зачислят на ваш банковский счет.
Ой.
– Но у меня нет банковского счета.
Он вскидывает брови.
– Банковский счет есть у всех.
Джемма в ответ лишь красноречиво разводит руками.
– Как же вы тогда оплачиваете счета?
Вот так вопрос. Счета? По субботам мама дает ей деньги на обеды и карманные расходы. Телефон ей оплачивает тоже мама, номер Джеммы записан на ее имя. Говорит, что так проще и дешевле, но Джемма-то знает, что это просто такая форма слежки.
Пока она размышляет, взгляд кассира становится напряженным.
– И сколько же вам лет? – спрашивает он.
– Об этом надо было спрашивать, когда вы мне его продавали, – отрезает Джемма и выбегает из магазина, потому как ей всего пятнадцать.
– А ты маму попроси, – говорит Харриет, – она сможет зачислить выигрыш на свой банковский счет.
– Не будь дурой, Хэтти, она меня убьет!
– Это еще почему?
Харриет донельзя наивна. Оно и понятно, ведь у нее с родителями полный порядок. А вот Наз понимает Джемму с полуслова. Наз уже не первый год ведет двойную жизнь, имея в запасе большую сумку одежды, в которую можно переодеться в туалете, чтобы никто над ней не смеялся.
– Для начала, – отвечает Джемма, – мне придется признаться в незаконной покупке лотерейного билета на обеденные деньги.
Харриет делает озабоченное лицо.
– Разве это незаконно?
Наз отрешенно закатывает глаза.
– Ну да. Участвовать можно только с шестнадцати. Потом начнется лекция в духе: «А что еще ты от меня скрываешь? Я же говорила тебе, что эти девочки – дурная компания. А что вы вытворяете, когда отправляетесь друг к дружке с ночевкой? Надо полагать, пьете и крутите шашни с мальчишками». Все в таком духе.
Харриет хихикает, потому что на самом деле это правда. Они прикрывают друг дружку с четырнадцати лет. Нет, миссис Хан, она в туалете и не может подойти к телефону. Думаю, решила сходить по-большому. Хорошо, когда она выйдет, я попрошу ее вам перезвонить. Да нет, судя по всему, у нее запор, ага. Да, проект продвигается просто супер, сделаем все в самом лучшем виде.
– Она, конечно же, взбесится, – говорит Харриет, – однако пять кусков – это пять кусков. Ради этого стоит потерпеть лекцию, разве нет?
– Ты просто не знаешь мою маму, – говорит Джемма.
– Да ладно тебе, – отвечает ей Харриет, – не такая она и ужасная. Что она, по-твоему, сделает?
– Позвонит моему отцу, – мрачно произносит Джемма.
– Все, – говорит Робин, – мне придется позвонить твоему отцу.
Из глаз Джеммы уже катятся слезы.
– Нет, мамочка, не надо! Какое он вообще имеет к этому отношение?
– Он твой отец, Джемма, – отвечает Робин, сопровождая эти слова своим фирменным жертвенным вздохом.
Тем самым, от которого Джемма вот уже долгие годы чувствует себя куском дерьма. «Взгляни на меня, – будто говорит он, – посмотри, как мне тяжело с тобой. Подумай, какой груз я на себе тащу. Не могу выбраться никуда поужинать, не могу даже на пару деньков слетать в Амстердам, чтобы отдохнуть, и все только потому, что без конца торчу с тобой. Вот бы у меня не было детей. Не было тебя». Все это – в одном вздохе.
– Я знаю, – горько произносит Робин, – ты не хочешь омрачать свои замечательные выходные. У папы ведь так здорово, правда?
«Каждый раз одно и то же. Каждый раз. Малейший проступок, и она тут же тычет мне в лицо их разводом». Как будто в этом виноваты не они сами, а Джемма.
– Я не просила вас расставаться, – отвечает она.
И это чистая правда. Хотя сказала она это, конечно же, зря. Ей никогда не удается выразить то, что нужно. «Но, мам, мне от этого больно. Когда ты говоришь, как тебе тяжело со мной, мои мысли заволакивает туманом, и тогда мне уже не найти правильных слов. В такие минуты я не могу думать ни о чем, кроме раскаленно-красной… штуковины… которая пожирает меня изнутри. Мне от этого больно!»
И, конечно, мама начинает кричать:
– Думаешь, я этого хотела? Боже правый, Джемма, если тебе сейчас так безумно себя жалко и ты хочешь кого-то обвинить, то почему бы тогда не начать с Кэролайн?
Это слово она произносит тем ядовитым тоном, каким ее одноклассники обсуждают непопулярных девчонок. Эта интонация в нос и ударение на первый слог придают имени ее мачехи привкус прокисшего молока. Осталось только изобразить пальцами в воздухе кавычки.
Робин уже накрутила себя. «Я хочу уйти, – думает Джемма, – знала ведь, что ей ничего нельзя говорить. Хочу, чтобы это прекратилось. Неужели так сложно сказать: „Ты была неправа, а теперь давай найдем решение?“ Хотя бы разок. Почему я всегда должна выступать в роли дьявола?»
– Ах да, я забыла, – продолжает мать, – Кэролайн ведь покупает тебе серебряные ожерелья и готовит цыплят в гранатовом соке по рецепту Оттоленги[10]. Она ведь само совершенство, не так ли? Не то что твоя скучная старая мать.
– Прекрати! – визжит Джемма. – Прекрати немедленно!
– Давай тогда посмотрим, что Кэролайн на это скажет. Как тебе такой вариант?
Джемма вихрем выбегает из комнаты и взлетает по лестнице в свою спальню. Потом с силой захлопывает дверь и подпирает креслом ручку. После чего ложится в постель и смотрит в потолок. Хочется плакать, но она не станет. В последнее время ей постоянно хочется реветь, сдирать с лица кожу и выть на луну. «Ну почему? – думает она. – Почему они произвели меня на свет, если не собирались любить?»
Патрик раздражен. Не из-за лотерейного билета как такового, а из-за доставленных ему неудобств.
«Было бы здорово, если бы слова „семейное собрание“ не означали бы исключительно, что „у Джеммы опять неприятности“. Интересно, они вообще замечают, что собираются под одной крышей, только когда у них появляется повод на меня наорать?»
– У меня сейчас очень важные переговоры! – восклицает отец. – Ты об этом подумала? Ты вообще хоть когда-то о ком-нибудь, кроме себя, думаешь?
– Господи, да я всего лишь купила лотерейный билет. И в тот момент вообще ни о чем особо не думала. Вас послушать, так я кого-то убила.
В прошлом году один парень из их школы и в самом деле совершил убийство. Пырнул ножом другого в идиотской драке у забегаловки на Йорк-роуд, и тот еще до прибытия скорой скончался от потери крови. После суда местные новостные каналы только и показывали, что плачущее семейство убийцы: маму, теток и сестер. На деле он хороший мальчик. И до этого ни разу не доставлял никаких проблем. Мы его любим.
Патрик грохочет кулаком по кухонному столу.
– Джемма! Это противозаконно! – кричит он. – Что тут непонятного?
Робин поджала губы и осуждающе молчит. В этот момент Джемма по-настоящему ее ненавидит. «Никогда в жизни больше тебе ничего не скажу. И никогда, до самой смерти, тебе не доверюсь. Один-единственный раз случилось хоть что-то хорошее, а ты все испортила. А теперь корчишь из себя бедняжку, которой нанесли страшную душевную рану. Да пошла ты. И его с собой прихвати».
– И что же ты ешь в обед, если тратишь деньги на лотерейные билеты?
– Не билеты, а билет.
– А, ну да, – отвечает Патрик, – так мы и поверили. Раньше ты ничего такого не делала и попалась в первый же раз. Конечно.
Я не попалась. Я сама вам сказала, а это совсем другое дело. Тем не менее урок усвоен.
Джемма сдается, перестает сдерживаться:
– Ну что же, приятно видеть, как вы согласны хоть в чем-то. Воодушевляет.
Патрик отодвигает стул, встает и грузно топает к окну.
– Не хами, – говорит ей Робин.
– Но это ведь правда, – отвечает Джемма, – если вы в чем-то и сходитесь, то только в том, что я засранка.
Она сама себя ненавидит, произнося эти слова.
Патрик проделывает ряд дыхательных упражнений, снимает очки, протирает их небольшой тряпочкой из кармана.
«Интересно, почему у салфеток для очков всегда зубчатые края?» – думает Джемма. Такое часто бывает – в ожидании катастрофы в голову лезут посторонние мысли, никак не связанные с происходящим, словно стараясь заполнить собой тишину. «А в постели он тоже в очках?» – всплывает следующий дурацкий вопрос. Ее тут же начинает тошнить – так противно представлять, что родители занимаются сексом. Отец точно занимается. Что до матери, то у нее с развода мужчин даже рядом не было. Непонятно, что хуже.
– Итак, – говорит Патрик, – вопрос в том, что нам теперь делать.
«Уверена, что вы мне сообщите», – думает Джемма.
– Меня так и подмывает отдать этот выигрыш на благотворительность, – произносит он.
– Но это мои деньги! – в ужасе протестует она.
– Не совсем, Джемма, – безжалостно заявляет он.
– Может, объяснишь почему?
– Патрик, по правде говоря, я не думаю, что… – начинает Робин, однако он поднимает руку с таким видом, будто говорит с подчиненными у себя в кабинете.
– Я прекрасно знаю, что эти деньги без остатка ты потратишь на туфли и айпады, – продолжает он.
«Да! – думает Джемма. – Господи, мне пятнадцать лет. И у всех моих знакомых тряпок втрое больше, чем у меня! А если им хочется капучино, они просто покупают его, а не копят! Надоело позориться и выдумывать предлоги, чтобы отказываться от совершенно нормальных штук!»
В ожидании приговора она нервно переплетает пальцы.
– Поступим иначе, – говорит Патрик, – я скажу вам, как мы поступим. Эти деньги я обналичу и положу на сберегательный счет, доступ к которому ты получишь, когда поступишь в университет.
Через три года. Целую вечность. В этом году ей еще только предстоит сдать экзамены на получение аттестата о среднем образовании. А если она вообще не пойдет в университет, что тогда?