Остров пропавших девушек

8

Понедельник

Робин

Полицейский участок и таможенный пост расположены в одном здании. Она трижды проходит мимо, прежде чем заметить его, потому что вывеску xandarmerie наполовину скрывают многочисленные национальные флаги, которыми в честь фестиваля украсили улицы.

Толкнув перед собой дверь, она входит в помещение бывшего склада с высоким потолком, где члены экипажей яхт в форме выстроились в очередь к стойке справа, а слева поигрывают своими дубинками трое загорелых мужчин в мундирах. Она идет налево, к стойке посетителей. Затем ждет, когда на нее обратят внимание.

Троица смотрит на нее как на инопланетянку. Раздражены ее появлением. Шепчутся между собой, окидывая ее взглядом. Наконец, один из них с ворчаньем встает со стула и выходит вперед.

– Что вам надо?

Сразу на английском, потому как ее гражданство представляется им вполне очевидным.

Грубиян.

Робин делает глубокий вдох, следя за тем, как держит себя.

– Помогите мне, пожалуйста, я ищу дочь.

Он вытягивает шею, оглядывает помещение и говорит:

– Дочерей здесь нет.

Он ухмыляется, явно довольный собой.

«Я недостаточно расстроена, – думает она, – он принимает мои английские манеры за спокойствие».

– Нет, я…

Он берет ручку и несколько раз ею щелкает.

– Простите меня, – продолжает она, – но мне действительно нужна ваша помощь. У меня пропала дочь. В интернете мне на глаза попались некоторые сведения, позволяющие предположить, что она здесь.

Он опять делано оглядывает помещение, по-прежнему не воспринимая ее всерьез.

Мужчины.

– Не прямо здесь. На острове Ла Кастеллана. Она сказала, что отправляется на Ла Кастеллану. Что-то насчет дня рождения. Вот я и приехала, чтобы ее найти.

Он смотрит на нее, не говоря ни слова.

– Мои поиски продолжаются уже почти год.

Ее глаза наполняются слезами. Он переспрашивает:

– День рождения?

– Да, она…

Он упирает локти в стол, улыбается и неожиданно тепло говорит:

– На этой неделе все жители Ла Кастелланы отмечать день рождения. El duqa – наш герцог. Его день. Официальный. Как у вашей королевы, да? Праздник. Festa. – Потом он к ней присматривается, и ему приходит в голову мысль. – Ваша дочь – подруга el duqa? – В его голосе явственно пробивается сомнение.

Робин силится подобрать слова. Как же мало она знает свою дочь и ту жизнь, которой та живет. Кто его знает – то, что она наплела Назрин и всем остальным, может оказаться вымыслом чистой воды. Джемма вполне может жить у какой-нибудь подруги или колоться в грязном подвале Ньюэма. Но кое-что из ее рассказов подтвердили поиски в гугле. Места, люди, даты.

– Не знаю, – отвечает она, – возможно, она дружит с кем-то, кто, в свою очередь, дружит с герцогом.

Собеседник мрачнеет еще больше.

– Сколько ей лет?

– Семнадцать. Недавно исполнилось семнадцать.

В ответ на эти слова у него чуть подрагивает бровь, но суть этой его реакции она определить не может. После чего он задает ей тот же вопрос, что и до этого сеньора Эрнандес:

– У вас пропала дочь и ей всего семнадцать?

Робин хочется выть.

– Помогите мне, пожалуйста, – произносит она, – прошу вас. Она всего лишь ребенок.

– А от меня-то что вы хотите?

– Я… может… у пассажиров парома должны проверять паспорта, так? Вы не могли бы посмотреть, может, остались какие-то записи? Чтобы узнать, здесь ли она.

– Конфиденциально, – возражает он.

– Она лишь ребенок! – молит она.

Xandarm вдруг поворачивается к ней спиной и зовет двух других. По полу стучат шаги, они слушают, до ее слуха долетают едва знакомые слова. Filja. Mama. Perdida. Pasaporte. Старший из них что-то говорит, жандарм в ответ согласно кивает, поднимает трубку и набирает номер.

Робин ждет, не вмешиваясь из страха, что что-то пойдет не так.

Когда ему отвечают, жандарм переходит на кастелланское наречие и быстро говорит. Sinjora. Filja. Perdida. Forse loqo. No sé. Si. Si. Потом вешает трубку, опять смотрит на нее, показывает на деревянную скамью, скрывающуюся в тени у двери:

– Ждите.

Она ждет почти три часа. Скамейка узкая, и Робин никак не может найти удобную позу без риска соскользнуть на пол. И очень скоро сожалеет, что не купила бутылку воды, но чувствует, что если хотя бы на пару минут покинет пост, то по возвращении вновь придется начинать сначала. В итоге она просто ждет в этом послеобеденном зное, положив на колени сумку, и смотрит, как минутная стрелка ползет по циферблату огромных часов, унесенных с какого-нибудь давно забытого парохода.

Когда часовая стрелка подбирается к трем, дверь опять открывается и в участок входит человек. Лысеющая голова покрыта капельками пота, живот свисает с ремня брюк. Костюм, правда, хороший, не из дешевых.

Даже со своей скамьи Робин улавливает запах алкоголя и сигар. Но стоит ему войти, как полицейский, которого она уже успела посчитать «своим», вскакивает на ноги. Он указывает на нее, и пришедший поворачивается, слегка покачиваясь, и смотрит на нее. Вразвалку подходит.

– Sinjora?

Она поднимает на него полные надежды глаза.

– Я Космо Альберт, начальник полиции острова Ла Кастеллана. Идемте со мной, пожалуйста.

Он ведет ее в комнату в глубине здания. В ней старый деревянный стол, пять стульев вокруг. На столе – бумажный пакет, нож, остатки салями, открытая банка маринованных огурцов. В помещении пахнет чем-то пикантным, чесночным и сыростью – из-за близости воды. Старый компьютер с большим монитором, а за ним еще одна картина, на этот раз со святым Иаковом, убивающим мавров.

Пока он убирает остатки колбасы, закрывает банку с огурцами и кладет обратно в холодильник, Робин говорит:

– Вижу, у вас здесь святой Иаков. Прямо как в комнате, которую мне удалось снять в penzion.

– Ну да, – отвечает он, спиной к ней, – он наш святой покровитель. Он здесь на каждом шагу. Он оберегает нас. Sant’Iago и наш duqa обеспечивают безопасность наших границ. Поэтому его день рождения в день святого. Когда бы ни родился герцог, его день рожденья вот уже тысячу лет празднуют в один и тот же день. Со времен герцога Лоренцо, прозванного Избавителем Ла Кастелланы. Они оберегают нас от захватчиков.

«За исключением тех, у кого есть деньги, – думает Робин. – Эти, похоже, завоевывают остров, не встречая на своем пути ни малейшего сопротивления». Но свое мнение она держит при себе.

Вернувшись за стол, он немного вторгается в ее личное пространство. Смотрит ей в лицо, широко улыбается и, чуть пыхтя, дышит табаком.

– Некоторые считают нашего герцога потомком святого Иакова, – продолжает начальник полиции, ухмыляясь полным комплектом неестественно-белых, жемчужных зубов. – Но я не уверен. Другие называют его наследником римского императора Гелиогабала, бывавшего в здешних краях. Думаю, это более вероятно. Что ни говорите, а Гелиогабал у нас отдыхал, а вы знаете, каковы были римляне. Императора нельзя было назвать святым. – Оценив собственную остроту, он хрюкает от удовольствия. – Садитесь, пожалуйста, сеньора.

Робин опускается на стул. Он указательными пальцами тычет в клавиатуру, а она ждет. Щелкнув пару раз мышкой, начальник полиции поворачивается обратно к ней.

– Стало быть, вы потеряли дочь, так?

– Нет-нет, не поте… – бросается протестовать она, но через мгновение покорно отвечает: – Да.

– Как это случилось?

– Она убежала… ушла из дома. В прошлом году. Мы поссорились, и она убежала…

– Поссорились?

– Да… я…

– И по какому же поводу?

Тебе-то какая разница?

– Обычное дело. Вы же знаете подростков. Ей не нравились мои правила, мне – ее поведение…

Она достает из сумочки флаер и кладет его на стол. Полицейский бросает на него бесстрастный взгляд и поднимает глаза.

– И почему вы думаете, что она здесь?

– Мне кое-что показала ее подруга. По интернету. Она переписывалась с друзьями через приложение под названием PingMe.

– Приложение, – задумчиво произносит он, будто она дала ему ключ к разгадке какой-то тайны.

– Да. Они считали, что все это страшно весело и они вроде как защищают ее от меня, а я все это время не могла ее отыскать…

Он решает ее перебить и смотрит прямо в глаза. В его взгляде читается намек на презрение.

– А почему, sinjora, – спрашивает Альберт, – вы решили, что она хочет, чтобы ее нашли?

9

Робин

Сентябрь 2015 года

Выключив свет и уставившись в полной темноте в экран телефона, Робин лежит на кровати дочери и ждет. Но затянувшееся ожидание и долгий день на работе берут свое, и вскоре она засыпает. Долго поспать ей не удается – в глаза бьет верхний свет, а до слуха доносятся заплетающиеся ругательства дочери.

Она садится. Джемма стоит в дверном проеме спальни с размазанным макияжем и одетая как проститутка.

– Черт, – произносит дочь.

На часах три часа ночи. Платье Джеммы едва прикрывает ее промежность и выглядит так, будто местами приклеилось к коже. Так оно и есть, в некоторых местах ткань пропиталась потом и стала липкой. Кудрявые волосы дочь стянула в пучок на макушке, так что она похожа на ананас. На вид ей сейчас все сорок, а не шестнадцать. Кожа под слоем тональника бледная, с зеленоватым оттенком.

«Смешно… – думает Робин. – Ты выглядишь просто смешно».

В ушах у дочери бриллиантовые серьги, от нее по комнате плывет аромат Diorissimo[11]. «Боже мой, откуда у нее на все это деньги? – спрашивает себя Робин. – И где она все прячет? В стирке я не видела ничего похожего на это платье. Бриллианты? В ее-то возрасте? Может, это всего лишь бижутерия? Господи, сделай так, чтобы они оказались подарком ее тупого папаши, который он купил в приступе чувства вины. А у туфель, на которых она сейчас пошатывается, ярко-красная подошва, и любой дурак знает, сколько это стоит».

– Где тебя черти носили? – спрашивает она и слышит в своем вопросе голоса всех разгневанных матерей в истории человечества.

Джемма вдруг подносит ко рту ладонь с зелеными блестящими накладными ногтями и выбегает из комнаты. Робин сидит в окружении постеров k-pop[12] и канцелярии всех цветов радуги, слушает, как рвет ее девочку, и думает, где же та была.

Когда Джемма затихает, Робин встает, запахивает старый шерстяной халат и идет устроить ей взбучку. Девочка безжизненной кучей сидит на линолеуме пола в обнимку с унитазом. «Господи, как же она исхудала, – думает Робин. – Она скрывает это, надевая дома побольше одежды, но я все равно должна была заметить». Одна из туфель свалилась, и Робин, чтобы подтвердить подозрения, достаточно лишь заглянуть внутрь. У шестнадцатилетних девчонок не бывает лабутенов.

– Где ты была? – спрашивает она.

Чуть пошевелившись, Джемма поднимает глаза с вызывающим видом. Робин едва может разглядеть ее зрачки.

– Тебе-то какое дело?

– Не говори ерунды.

Вид дочери ей невыносим. Платье собралось на бедрах, и стали видны мерзкие черные нейлоновые стринги, врезавшиеся в ягодицы. «Надо полагать, я должна радоваться, что на ней вообще есть трусы», – думает Робин, чувствуя прилив тошноты.

Она идет в комнату Джеммы, чтобы взять ее халат – розовый, пушистый, в комплекте с такими же тапочками, похоже, ставший дочери великоватым с тех пор, как она подарила его на Рождество в прошлом году, – потом возвращается и швыряет его дочери. Девочка угрюмо берет халат, накидывает на себя, подтягивает коленки, приваливается спиной к ванне и, надувшись, мрачно смотрит на панельную обшивку стен. На ней была красная помада, остатки до сих пор заметны в уголках рта.

– Где ты была, Джемма, черт бы тебя побрал? – повторяет свой вопрос Робин. – Сейчас три часа ночи.

– Отвали, – отвечает дочь.

– Ну уж нет, не отвалю. И не говори со мной в таком тоне.

– Только не делай вид, что тебе вдруг не все равно.

Робин будто бьют кулаком под дых. Чувство вины. Эта воющая гарпия, которая караулит каждую мать и только и ждет, что ей откроют окошко. «Спорю на что угодно, что Патрик никогда ничего подобного не чувствует, – злобно думает она. – И не сидит без сна по ночам, мучаясь вопросом о том, где допустил ошибку». Это же не он покупает ей шмотки? Даже Патрик для этого не так глуп.

– Конечно, мне не все равно, – отвечает она, – я с ума схожу от страха.

– Ага, – презрительно фыркает Джемма, – я только что видела, как ты сходила с ума от страха на моей кровати. Аж храпела.

Первым делом Робин думает: «Боже, неужели я теперь храплю?» Но потом она берет себя в руки, предпринимает еще одну попытку вести себя как взрослый человек, хватает стаканчик для полоскания, наливает в него из крана воды и протягивает дочери.

– Пей.

Джемма берет его в руки, но не пьет, просто сидит на полу, словно обиженный гоблин.

«И не надо смотреть на меня с таким видом, будто я сама во всем виновата, моя дорогая. Мне, между прочим, в семь вставать, а потом колесить по пригородам, продавая дома, чтобы сохранить крышу у тебя над головой».

– Этому надо положить конец, – говорит Робин, – дальше так продолжаться не может.

Дочь вздыхает.

– Джемма, это просто… неправильно. Ты еще слишком маленькая. Понимаешь? Еще слишком рано шляться по ночным клубам. Ты должна взять себя в руки.

– Да кому какое дело?

– Мне, Джемма! – чуть ли не кричит в ответ Робин. – Я за тебя волнуюсь!

– Ты волнуешься, что скажут соседи, – говорит Джемма. – Тебе плевать, чего я хочу.

– Какая разница, чего ты хочешь. Ты несовершеннолетняя.

Джемма отмахивается. Потом, кривляясь, пародирует мать:

– И пока ты живешь в моем доме, будешь следовать моим правилам.

На Робин накатывает новая вспышка раздражения.

– Да! – рявкает она. – Так и есть! Хочешь спустить жизнь в унитаз, ради бога, но только не за мой счет. А если не образумишься, тогда…

– Что? Стану риелтором? – презрительно улыбается Джемма.

Ого. А вот это уже больно.

– Ну да, – говорит Робин, пытаясь сохранять в голосе достоинство. – Когда появляются дети, приходится идти на жертвы. Может быть, ты когда-нибудь это поймешь.

От жалости к себе на глаза Джеммы наворачиваются слезы.

– Значит, это я виновата, что ты старая неудачница, да?

– Помолчала бы, тупая малолетняя эгоистка! – огрызается Робин, не успев себя остановить.

Джемма отшатнулась, будто ей только что влепили пощечину. Робин так и подмывает схватить ее за плечи и трясти, пока у нее не застучат зубы. Посмотри на себя! Ты только посмотри на себя! Сама во всем виновата, а ведешь себя так, будто я твоего котенка утопила!

Надо дышать – один… два… три…

– Попей воды, – строго велит Робин, – и ложись в постель. Завтра поговорим.

Через три с половиной часа придется вставать. И до обеда предстоит показать клиентам целых три объекта. Джемму просто придется оставить в постели – с бутылкой воды и надеждой на лучшее. Что наверняка станет очередным пунктом в списке поступков Дерьмовой Матери.

В такие вот моменты Робин порой размышляет о том, какой была бы ее жизнь, если бы не совершенно обычное решение – выйти замуж и родить ребенка. Если бы она «последовала за мечтой», как пишут на постерах, ей точно не пришлось бы жить в дуплексе в получасе езды до ближайшего метро и таскать депрессивных миллениалов по крохотным студиям, где кровать стоит вплотную к кухонной плите.

Возмущение Джеммы, видимо, поутихло. Она выпивает стакан воды и совсем не сопротивляется, когда мать помогает ей подняться на ноги. Робин выводит ее из ванной, придерживая, так как у Джеммы подгибаются ноги и она опирается рукой о стену.

Но сложно удержаться от соблазна оставить за собой последнее слово.

– Одно точно, – говорит Робин, – с этой Наз ты больше общаться не будешь. Интересно, а ее родители вообще знают, чем она занимается?

Джемма стремительно поворачивается к ней и орет:

– Нет! Нет! Пошла ты! Нет!!!

– Завтра позвоню им, – говорит она, по-детски торжествуя в душе, хотя и не собирается ничего такого делать.

– Не смей, тварь! Не смей! Она моя подруга!

– Да что ты. – Робин нравится накручивать ситуацию, хотя она и знает, что это на руку лишь ее темной стороне. – Откуда тебе знать, что такое подруга. Ты их меняешь как перчатки.

Джемма влепляет ей пощечину.

На миг Робин застывает в немом изумлении. В голове звенит, сердце в груди отдается гулкими ударами.

– Да как ты посмела, – произносит она.

Джемма плюет ей в лицо.

Плотину прорывает, и Робин делает то, что ей так хотелось еще пять минут назад: хватает дочь за плечи, трясет и трясет, глядя, как ее дурацкая голова болтается из стороны в сторону. Вся ярость, вся тревога, вся злость вытекают из ее плеч в руки. А внутренний голос Робин визжит: «Вот тебе! Вот тебе! Вот каково это, мерзкая…»

Она останавливается. Так же резко, как начала. Щеки Джеммы исполосованы потеками туши, рот распахнут.

У Робин горит щека в том месте, где ее ударила дочь.

– Иди спать, – говорит она.

Джемма плачет, потирая ладонями плечи.

– Иди спать, – приказывает мать.

– Ненавижу тебя! – кричит Джемма.

Робин в упор смотрит на нее – не зная, разумеется, что это их последний разговор.

– Уж поверь, дорогуша, сейчас ты мне тоже не особо нравишься, – надменно отвечает она.

10

Понедельник

Мерседес

Женщины убирают второй этаж. Комнаты для гостей сияют чистотой: серебро, золото, мрамор и хрусталь блестят так, будто их только-только привезли с завода. Окна от пола до потолка, выходящие на море и бассейн, вымыли, насухо протерли и отполировали с такой тщательностью, что об их наличии теперь свидетельствует разве что кондиционированный воздух. Даже пятно от автозагара, и то исчезло без следа.

Во всем доме стоит восхитительный запах хлорки. Позже ей, конечно же, придется заглушить его ароматизатором от Jo Malone. Если Татьяна и ненавидит что-то больше грязной комнаты, так это свидетельства того, что в ней наводили порядок.

Несколько минут Мерседес удаляет с телефона фотографии, которые накануне переслала Лоренсу: паспорта, карты и чеки Банка Кастелланы. Женушки, тусовавшиеся тут на прошлой неделе, разбросали их по всему дому. Во многих отношениях богачи беспомощны как младенцы, особенно жены и дети: полагаются на других буквально во всем.

Она идет на кухню, где пересчитывают лангустинов и надраивают стойки, берет торт с апельсином и фисташками, идет в комнату охраны, чтобы отдать его Пауло. Мерседес всегда кажется, что ему там очень одиноко, и, хотя у него стальные мышцы, в кобуре под мышкой пистолет и он старше ее на пару лет, она помимо своей воли питает к нему материнские чувства. Как говорит он сам, для человека действия довольно странно оказаться в таком месте под занавес карьеры. Но после девяти лет в парашютно-десантных войсках две тысячи фунтов стерлингов в день с лихвой компенсируют скуку. В основном он с утра до ночи читает Платона, качается и загорает, а раз в полтора месяца отправляется домой в южный Лондон, чтобы потратить все заработанное на жену и дочерей. Для них он Пол, а не Пауло.

– Ух ты, – говорит Пауло при виде ее подарка, – ладно, сегодня в последний раз, а потом сделаю перерыв. С завтрашнего дня сажусь на безглютеновую диету.

Пауло отрезает большой кусок и ест, под футболкой от Армани перекатываются бугры мышц. С друзьями он само дружелюбие, но при этом одним движением может сломать тебе шею.

– Все готово? – спрашивает он.

– Если бы, – вздыхает она. – Я пришла сообщить, что уборщицы уйдут через несколько минут.

– Понятно, – отвечает Пауло. – Только дай мне доесть. Когда сюда заявятся телохранители, здесь будет та еще суматоха. Последний шанс насладиться тишиной.

– Телохранители? У тебя есть список гостей?

Он на миг поднимает глаза от торта и удивленно говорит:

– Само собой.

– О господи, Пауло, дашь копию? А то мы как слепые котята.

– Конечно.

Он выводит на экран компьютера файл и нажимает CTRL-P. А когда принтер под столом выплевывает лист бумаги, выуживает его оттуда.

Мерседес с жадностью читает список.

– Жаль, что Нора ушла, – говорит Пауло, – с ней тебе было полегче.

Мерседес переворачивает страницу посмотреть, кто в четверг приедет с Мэтью, и бледнеет.

– Это кто, кинозвезда? – спрашивает она, тыча пальцем в очередное имя.

Пауло согласно кивает.

Джейсон Петтит. Она помнит его еще с 90-х годов.

– А почему без жены? Он же вроде женился?

Пауло фыркает.

– О господи, Мерседес. Я понимаю, что ты выросла на острове, но нельзя же быть настолько наивной.

Она пожимает плечами и заливается краской. Читает дальше. Останавливается.

– Принц?

Пауло отправляет в рот еще один кусок торта, жует и кивает.

– Oao.

– Ну да. Они должно быть в полном восторге. Наконец-то сорвали куш. Конечно, в идеале это был бы настоящий принц со своей страной, но все же. Это же ее мечта.

«Надо будет выяснить, как принимают принцев… – думает Мерседес, нервно сглатывая. – Вполне возможно, что по примеру старых герцогов он посчитает, что мы, завидев его, должны отворачиваться к стене».

– Если он водит знакомство с Мидами, значит, дела у него не очень, – говорит Пауло, – или ему что-то от них нужно.

– Действительно, что же, – отвечает Мерседес, но Пауло молчит. Как все они обычно замолкают, когда разговоры переходят незримую черту.

– А вот это… – продолжает он, показывая на некоего Брюса Фэншоу, – кинопродюсер. Насколько я понимаю, актеришка едет сюда ради него. Возможно, желает заполучить роль. Пригляди за ним. Лично я бы с ним девушку в одно такси не посадил. Лезет ко всем подряд и сильный, как горилла.

– Я и о принце слышала то же самое, – говорит Мерседес.

– По сравнению с продюсером принц просто душка.

– Поняла, – мрачно отвечает она.

Пауло переводит компьютер в режим ожидания. Потом отрезает еще один кусочек торта, смотрит на него и со вздохом кладет обратно.

– Ты чего? – спрашивает она.

– Да так, ничего… – отвечает он, берет пистолет и прячет его в кобуру.

Она никогда не привыкнет к оружию. К мысли о том, что оно может понадобиться.

Доев торт, Пауло поднимает на нее глаза.

– Строго между нами, договорились?

Мерседес согласно кивает.

– Не знаю, долго ли я буду еще всем этим заниматься, – продолжает он.

– Вот оно что… – отвечает она. – Сочувствую.

– Дело не в этом. Меня здесь любят. Она постоянно прибавляет мне жалованье.

Мерседес молчит. Пауло вздыхает.

– Просто… Не к этому я стремился… В смысле, в жизни.

– По крайней мере, тебе не приходилось подтирать им задницы, – говорит Мерседес.

Пауло ухмыляется.

– Я серьезно. Мне все труднее смотреть девочкам в глаза. Да, деньги любят все, но тем не менее. Думаю, это мой последний год в частной охране. Если честно, то у обычного наемника и то больше причин себя уважать.

– Да, – говорит Мерседес. Она прекрасно понимает, о чем он.

– Ты вообще когда-нибудь подумывала отсюда уйти? – спрашивает Пауло. – Ведь проводить вдали от дома столько времени не очень-то весело. Ди уже который месяц мне покоя не дает. А твой Феликс не возражает?

Может, рассказать ему? В сложившейся ситуации она испытывает чувство какого-то непонятного стыда. Ее держит в тисках контракт и долг, который и не думает уменьшаться.

– Да, бывает одиноко, – наконец произносит она.

Небольшая беленькая комнатка экономки порой кажется ей тюремной камерой. Но при мысли, что она расскажет Пауло, почему застряла здесь, Мерседес делается дурно.