- -
- 100%
- +
— А ты слышишь? — спросил он буднично, как спрашивают «чай будешь?».
Я опешила.
— Что — слышу?
— Вещи. Говорят они с тобой?
Я молчала. Петрович усмехнулся.
— Тётя Нина говорила, ты с кружкой разговаривала. Я сразу понял. У нас в доме такое бывало.
— И давно?
— Давно, — Петрович затянулся. — Раньше, знаешь, в этом доме жил один мастер. Старик. Он не просто чинил вещи, он их… лечил, что ли. Мог с утюгом поговорить — и утюг работал ещё двадцать лет. Мог часы настроить — и они шли точно, даже если сломаны были.
— И где он сейчас?
— Помер, — вздохнул Петрович. — Лет десять назад. А мастерская его в подвале осталась. Я туда захожу иногда, инструменты свои храню. Но вещи… они туда сами приходят. Особенно те, что обижены на хозяев.
Я сглотнула.
— И много их?
— Полно, — Петрович встал, отряхнул штаны. — Хочешь посмотреть?
Он достал из кармана ключ — старый, ржавый, на потёртой бечёвке.
— Держи. Спустишься, увидишь. Только не пугайся. Они не кусаются. Они просто… живут своей жизнью.
Я взяла ключ. Он был тёплый. Или мне опять казалось.
Подвал встретил меня запахом сырости, мышей и ещё чего-то неуловимого. Чем-то пахло знакомым. Может, старым деревом. Может, временем.
Я спускалась по ступенькам, держась за стену. Лампочка горела тускло, жёлто, как в старом кино. Внизу была железная дверь. Ключ подошёл.
Дверь открылась внутрь.
Я ожидала увидеть пыль, паутину и груду хлама. Но увидела… город.
Маленький, игрушечный, но город. Из старых чайников, сложенных в пирамиды, из часов, развешанных на верёвках, из очков, которые стояли на полках, как в витрине оптики. В углу, на перевёрнутом ящике, лежала стопка пультов — они грелись под лампочкой, как ящерицы на солнце.
А по полу, между всем этим, сновали носки. Много носков. Разных цветов, размеров, степеней потёртости. Они деловито перетаскивали пуговицы и монетки, строили из них башенки и что-то обсуждали.
— О, человек, — сказал кто-то справа.
Я повернулась. На старой тумбочке, привинченной к стене, стоял будильник. Большой, круглый, с потрескавшимся циферблатом и стрелками, застывшими на половине пятого, хотя наверняка было не так.
— Ты кто? — спросила я.
— Я — сторож, — ответил будильник. — Здешний старожил. А ты, значит, та самая, что слышит?
— Та самая, — подтвердила я. — Лена.
— А я — Роман Петрович, — представился будильник. — Можно просто Рома. Давно нас никто из людей не навещал. Только Петрович заходит, инструменты чинит. Но он не слышит, просто добрый.
Я огляделась. В углу, на перевёрнутом ведре, стоял чайник. Из носика у него шёл пар. Рядом, в лужице конденсата, сидели три носка и макали в неё обрывки ткани — наверное, чай изображали.
— Они… пьют чай? — спросила я.
— А чем мы хуже людей? — обиделся будильник. — Мы тоже социальные существа. Нам нужно общение, тепло, забота. Если этого нет, мы уходим. Сюда.
— А если хозяин совсем плохой?
— Если совсем плохой — не бережен, не ухаживает, — будильник вздохнул. — Тогда вещи могут исчезнуть навсегда. Раствориться. Перестать быть.
Я вспомнила дядю Колю. Он не плохой, он просто… усталый. И отвёртки его лежали в ящике годами, без дела. Может, они просто обиделись?
— Их можно вернуть? — спросила я.
— Можно, — кивнул будильник. — Если хозяин изменится. Начнёт замечать, ценить, разговаривать. Не обязательно вслух, можно просто… с душой. Мы чувствуем.
Я посмотрела на пульты. Они грелись под лампочкой и, кажется, дремали.
— А этот, от тёти Любы? — спросила я, показывая на один из них, синенький, потёртый.
— А, этот, — будильник покосился. — Этот вчера пришёл. Говорит, упал под диван, а хозяйка даже не полезла искать. Три дня пролежал, а она по кнопкам на телевизоре щёлкала. Обидно.
Я представила тётю Любу, которая роняет пульт, потом машет рукой и смотрит телевизор с кнопок. И пульт лежит под диваном, пылится и ждёт.
— Я поговорю с ней, — пообещала я.
— Поговори, — кивнул будильник. — Но знай: насильно мил не будешь. Если она не захочет меняться, пульт не вернётся. Он здесь, среди своих, счастлив.
Я кивнула. Потом спросила:
— А можно я ещё приду?
— Приходи, — разрешил будильник. — Ты теперь своя. Только осторожно. Не все вещи любят людей. Некоторые обижены на всю жизнь.
Я пообещала быть осторожной, закрыла дверь и поднялась наверх.
На лестнице меня ждал Петрович.
— Ну что, была? — спросил он.
— Была.
— И как там?
— Живут, — сказала я. — Пьют чай из лужиц. Строят башенки из пуговиц.
Петрович усмехнулся.
— А ты думала, вещи — это просто вещи? Нет, милая. Вещи — это память. Это душа. Просто мы разучились её замечать.
Он похлопал меня по плечу и ушёл в свою каморку.
А я пошла к себе, достала Ноэля и долго рассказывала ему про подвал. Он слушал, затаив дыхание (насколько носок может затаить дыхание), и иногда вздыхал.
— Может, когда-нибудь и я туда попаду, — сказал он задумчиво.
— Только через мой труп, — ответила я. — Ты теперь мой. И я тебя никому не отдам.
Ноэль довольно крякнул и попросил положить его поближе к батарее.
Я легла спать с ощущением, что мир стал чуть больше, чуть сложнее и чуть уютнее. В подвале живут сбежавшие вещи, наверху — ворчливый дядя Коля, внизу — одинокая тётя Люба. А я между ними, с говорящим носком и ключом от города забытых.
Завтра надо будет сходить к тёте Любе. И к дяде Коле. И поговорить с ними. Не о вещах — о них самих.
Может, тогда отвёртки и пульты сами захотят вернуться.
Глава 4. Бизнес-план на салфетке
На следующий день я сидела на кухне, пила чай и смотрела на салфетку.
На салфетке было написано: «Бюро находок. Найду всё. Дорого».
Я перечитала три раза. Потом дописала сверху: «Лена, 2-й этаж». И снизу: «Не дорого».
Ноэль лежал на подоконнике, грелся на утреннем солнце и делал вид, что не подглядывает. Но я-то знала: носки — они любопытные, хуже соседских бабушек.
— Ну и что ты думаешь? — спросила я.
— Думаю, что «не дорого» — это правильно, — отозвался Ноэль. — Ты же только начинаешь.
Я поперхнулась чаем.
— Спасибо за поддержку.
— Всегда пожалуйста. А куда вешать будешь?
— В подъезде. И в интернете. У меня же есть страничка в соцсети. Правда, я там только котиков репощу.
— Котики — это хорошо, — одобрил Ноэль. — Котики располагают.
Я дописала на салфетке номер телефона, переписала объявление на нормальную бумагу, вырезала и пошла вешать на доску объявлений в подъезде.
Там уже висело: «Продам щенков», «Куплю картошку оптом», «Починю любую сантехнику» (это Петрович) и какое-то странное объявление про снятие порчи с фотографией женщины с очень выразительными глазами. Я пристроила своё рядом.
В лифте встретила тётю Нину. Она посмотрела на меня, на листок в моих руках и понимающе кивнула.
— Дело затеваешь?
— Затеваю, тёть Нин.
— Ну-ну. Главное — не дорого бери. А то наши не потянут.
— Я написала «не дорого», — похвасталась я.
— Молодец. Я всем скажу.
И ушла, шаркая тапками.
В интернете я написала короче: «Ищу потерянные вещи. Обращаться в личку». И прикрепила фотографию кота. На всякий случай.
Первые полдня никто не писал. Я успела перемыть посуду, переставить книги на полке и даже поговорить с чайником (он оказался философом, любил Ницше и жаловался на накипь).
А ближе к вечеру в дверь позвонили.
На пороге стоял мальчик. Лет восьми, в синей куртке, с огромными глазами и таким несчастным лицом, будто у него только что кончилось мороженое на всём свете.
— Вы тётя Лена, которая ищет вещи? — спросил он.
— Я, — сказала я осторожно. — А ты кто?
— Я Коля. С четвёртого этажа.
Я подняла голову. Четвёртый этаж — это как раз над дядей Колей. Значит, тёзки.
— Заходи, Коля. Рассказывай.
Мы прошли на кухню. Я налила ему чаю, поставила на стол печенье. Ноэль на подоконнике сделал вид, что он просто носок, и даже не шевелился. Умный.
— У меня робот пропал, — сказал Коля, глядя в кружку. — Любимый.
— Какой робот?
— Трансформер. Он мог в машину превращаться. У него руки двигались, ноги, всё. А вчера… вчера я его искал, искал, а он пропал.
— Может, под кровать закатился?
— Нет, я всё обыскал. Под кроватью, под шкафом, даже в ванной. Нету.
Я посмотрела на Колю. Он теребил край куртки и не поднимал глаз. Что-то было в этом не так. Что-то он не договаривал.
— Коля, — сказала я мягко. — А что случилось перед тем, как он пропал? Ты с ним играл?
Мальчик замер. Потом очень тихо сказал:
— Я ему руки оторвал.
— Что?
— Ну, не оторвал, они откручивались. Я хотел посмотреть, как он устроен. А потом ноги. А потом голова. А собрать обратно не получилось.
Я вздохнула.
— И ты его обидел?
— Я не хотел! — Коля вдруг всхлипнул. — Я просто… мне интересно было. А он сломался. И я его под стол закинул. А утром его там не было.
Я посмотрела на Ноэля. Ноэль молчал, но, кажется, осуждающе.
— Ладно, — сказала я. — Сиди тут, пей чай. Я схожу кое-куда.
— —
В подвал я спускалась уже увереннее. Лампочка горела, дверь открылась со второго раза. Рома, старый будильник, встретил меня маятником — качнул туда-сюда, что у него вместо приветствия.
— К нам гости? — спросил он.
— К вам, Рома. Ищу робота. Трансформера. С оторванными руками.
Будильник задумался. Потом крикнул куда-то вглубь подвала:
— Эй, новенький! Выходи, к тебе пришли.
Из-за груды старых утюгов вышел робот. Точнее, выполз. Он был маленький, сине-красный, с одной оторванной рукой, которая висела на проводе, и ногой, которая явно была прикручена не туда. Головы у него не было. То есть голова была, но она болталась сбоку, как у щенка, который хочет, но не может.
— Ты Колин? — спросила я.
Робот посмотрел на меня и… заплакал. Металлическим таким скрипом, похожим на старые качели.
— Ну чего ты, — я присела на корточки. — Чего плачешь?
— Он меня мучил, — проскрипел робот. — Он меня разбирал. Каждый день. Я трансформер, конечно, но он ломал меня. Ему было интересно, как я устроен. А мне больно!
— Ты же робот. Тебе не может быть больно.
— Мне обидно, — поправился робот. — Я же не просто железка. Я друг. А со мной как с конструктором обращались.
Я вспомнила Колю, его огромные глаза и дрожащий голос. Вспомнила, как он теребил куртку.
— Он жалеет, — сказала я. — Он сейчас на кухне сидит, чай пьёт и плачет почти. Правда.
— А руки кто прикручивать будет? — спросил робот. — И ногу? И голову?
— Он прикрутит. Обещает.
— А если снова оторвёт?
— Я прослежу.
Робот задумался. Потом покосился на Рому. Будильник качнул маятником — давай, мол, решайся.
— Ладно, — сказал робот обречённо. — Попробую. Но если что — я вернусь. Здесь хорошо. Тепло. И чай есть.
Я посмотрела на лужицу конденсата, в которую носки макали тряпочки. Чай — это громко сказано.
— Договорились, — кивнула я.
Коля ждал на кухне. Он допил чай, съел половину печенья и теперь сидел, уставившись в одну точку.
Я поставила робота на стол.
Коля вздрогнул. Робот стоял, отвернувшись, демонстративно глядя (если бы у него была голова) в стену.
— Ой, — сказал Коля. — А чего он без руки?
— А ты не догадываешься?
Мальчик покраснел. Подошёл к роботу, взял его в руки. Робот не сопротивлялся, но и не радовался.
— Прости, — сказал Коля тихо. — Я больше не буду.
Робот молчал.
— Честно-честно. Я тебя починю. И играть буду аккуратно. И руки откручивать не стану. Только если ты сам захочешь.
Робот чуть повернул голову. То есть она у него всё ещё болталась, но повернулась слегка в сторону Коли. И тут Лена услышала тонкий, скрипучий шёпот — знакомый голос из подвала:
— Если он починит… я, наверное, смогу ещё немного побыть с ним. Но пусть пообещает.
— Он говорит, что останется, если ты пообещаешь, — перевела Лена.
— Обещаю! — выпалил Коля.
Робот слабо кивнул — насколько это возможно с болтающейся головой.
Коля просиял так, что, кажется, лампочка под потолком зажглась ярче. Он схватил робота, прижал к груди и выбежал из кухни, на ходу крикнув:
— Спасибо, тётя Лена! Я принесу деньги!
— Какие деньги? — крикнула я вслед.
Но дверь уже хлопнула.
Я села на стул. Посмотрела на Ноэля. Ноэль посмотрел на меня.
— Ты ж написала «недорого», — напомнил он.
— Я написала.
— А про бесплатно ни слова не было.
— Не было.
— Ну вот. Пусть несёт. Рубль хотя бы. На спички.
Я засмеялась. Налила себе чай. Кружка довольно замурлыкала — я наконец-то научилась заваривать правильно, не кипятком, а чуть остывшей водой, чтобы фарфор не шокировать.
Вечером я залезла в интернет.
В личных сообщениях было семь новых. Семь!
«Соседка тётя Зина сказала, вы вещи ищете. У меня серёжка пропала, золотая, может, слышали?»
«Это вы та волшебная тётя с третьего этажа? У меня часы дедушкины потерялись, помогите, а?»
«Здравствуйте, я с первого этажа, у меня кот пропал, но он не вещь, конечно, но вдруг вы и котов умеете?»
Я откинулась на спинку стула.
— Ноэль, — сказала я. — Кажется, у нас бизнес.
— У тебя бизнес, — поправил Ноэль. — Я просто носок. Консультант, так и быть.
— Консультант по носкам?
— По всем вопросам. Я же носок. Я знаю все.
Я посмотрела на него с уважением.
— А ты, оказывается, ценный кадр.
— Ещё какой, — самодовольно сказал Ноэль. — Бесплатно, заметь, работаю. Только за тепло и ласку.
Я погладила его. Он замурлыкал. Ну, не замурлыкал, но явно довольно зашуршал.
За окном темнело, в доме зажигались огни, где-то наверху Коля, наверное, уже прикручивал роботу руку, а в подвале вещи пили чай из лужиц и обсуждали новенькую, которая приходит и забирает своих.
Жизнь налаживалась. Абсурдная, странная, с говорящими носками и клиентами из соцсетей — но налаживалась.
Я взяла телефон и начала отвечать на сообщения.
Сережку, кстати, я нашла на следующий день. Она лежала в щели между плиткой и ванной и очень обижалась, что её не замечают. Пришлось хозяйке обещать, что теперь она будет чистить зубы и одновременно любоваться серёжкой. Хозяйка согласилась.
А кот пришёл сам. Через три дня. Оказалось, он просто гулял и считал, что предупреждать не обязательно.
Вещи — они проще. Им главное — внимание.
Часть вторая
Клиенты бывают разные
Глава 5. Дело о пропавшей улыбке
Утро началось с того, что я пересчитывала носки.
Не потому, что они снова убежали — просто я решила составить реестр. Ноэль лежал рядом и диктовал:
— Чёрных было шесть пар, но пять ушли. Значит, остался один я. Серых было две пары — все ушли. В горошек — одна пара, ушли, но не все, кроме одного, но тот потом тоже…
— Стоп, — сказала я. — А в горошек разве не все ушли? Ты же говорил, оба.
— Да ушли сразу, один потом вернулся. Лежит теперь в дальнем углу ящика, в депрессии. Ему без пары плохо.
— А почему он вернулся?
— Передумал, — философски заметил Ноэль. — В подвале, говорят, хорошо, но скучно. Там всё чужое, а тут хоть ты есть.
Я умилилась. Моя квартира стала пристанищем для депрессивных носков. Чем не бизнес?
В дверь позвонили.
Я открыла. На пороге стоял мужчина лет сорока, в пальто, с портфелем и таким выражением лица, будто он только что потерял что-то очень важное, но не может вспомнить, что именно.
— Вы Лена? — спросил он.
— Я.
— Мне соседка снизу сказала… Тётя Люба. Вы вещи ищете.
— Ищу, — осторожно подтвердила я. — А вы что потеряли?
Мужчина замялся. Посмотрел по сторонам, потом на меня, потом снова по сторонам.
— Понимаете, — сказал он тихо. — Это глупо звучит. Но я… я потерял улыбку.
Я моргнула.
— Что простите?
— Улыбку. Мою собственную улыбку. Я заходил вчера к соседу, дяде Коле, соль одолжить. Зашёл — улыбался, вышел — уже нет. Я её точно здесь оставил. В подъезде или у Коли в прихожей.
Я посмотрела на него. Лицо у него было серьёзное, даже слишком. Без тени улыбки, конечно.
— Простите, — сказала я. — Я ищу вещи. Носки там, ключи, пульты. А улыбки — это к стоматологу, наверное. Или к психологу.
— Я был у психолога, — вздохнул мужчина. — Она сказала, что улыбка не может потеряться, это метафора. Но я точно знаю: она была. Я улыбался, когда к Коле шёл. У него смешная дверь, с наклейкой. А когда вышел — уже нет.
Я хотела отказаться. Честно хотела. Но он смотрел на меня с такой надеждой, что слова застряли в горле.
— Ладно, — сказала я. — Заходите. Чай будете?
— Буду.
Мы прошли на кухню. Я налила ему чай, поставила печенье. Ноэль на подоконнике притих и делал вид, что он просто носок, хотя я видела, как он навострил уши. Если бы у носков были уши.
— Расскажите подробнее, — попросила я. — Как выглядела ваша улыбка?
Мужчина задумался.
— Обычная. Тёплая. Когда я улыбаюсь, у меня уголки губ вверх и глаза чуть прищуриваются. И внутри становится легко.
— Это не внешность, это ощущение. Как я её найду?
— Не знаю. Но вы же волшебная, говорят.
Я вздохнула. Посмотрела на Ноэля. Ноэль безмолвствовал, но, кажется, пожимал плечами. Если бы носки умели пожимать плечами.
— Сидите здесь, — сказала я. — Пойду поищу.
Я поднялась на этаж выше и позвонила к дяде Коле.
Он открыл не сразу — возился с замком, бормоча про отвёртки, которые до сих пор не вернулись.
— Ленка? Ты чего?
— Дядь Коль, я на секунду. Можно в прихожую заглянуть?
— Зачем?
— У Игоря, соседа твоего, улыбка пропала. Говорит, здесь оставил.
Дядя Коля посмотрел на меня как на сумасшедшую. Потом махнул рукой:
— Проходи. Только у меня бардак.
В прихожей у дяди Коли действительно был бардак. Висели куртки, стояли резиновые сапоги, на тумбочке громоздились газеты, ключи, старая шапка и какой-то ржавый гвоздь, который, судя по виду, жил здесь уже лет десять.
Я закрыла глаза и прислушалась.
— Тихо, — сказала я вещам. — Мне нужна улыбка. Светящаяся. Кто-нибудь видел?
Гул голосов. Газеты зашуршали, ключи звякнули, шапка приподнялась — насколько шапка может приподняться.
— Вон там, — проскрипел ржавый гвоздь. — На полке, рядом с ключами. Такая… светящаяся. Я думал, это солнце
Я открыла глаза. На полке, заваленной всякой всячиной, действительно лежало маленькое светящееся облачко. Оно пульсировало ровным тёплым светом и, кажется, дремало.
— Ты улыбка? — спросила я шёпотом.
Облачко встрепенулось, приподнялось и чуть заметно кивнуло.
— Ты чего здесь лежишь? Тебя Игорь потерял.
Облачко колыхнулось. До меня донёсся тоненький, едва слышный голосок:
— Я не терялась. Я просто устала. Он так долго с дядей Колей разговаривал, про соль, про погоду, про здоровье… Я висела, висела в воздухе, а потом прилегла отдохнуть. А когда он ушёл, я не успела.
Я чуть не рассмеялась. Улыбка устала ждать, пока Игорь наговорится с соседом.
— Пойдём к нему? Он на кухне сидит, чай пьёт. Без тебя совсем грустный.
Улыбка заколебалась.
— А он не обидится, что я ушла?
— Он не обидится. Он обрадуется.
— Тогда пойдём.
Облачко поднялось в воздух и поплыло за мной.
Я вышла от дяди Коли, спустилась на свой этаж и завела облачко на кухню.
— Закройте глаза, — сказала я Игорю.
Он послушно закрыл.
— А теперь откройте.
Облачко уже висело прямо перед его лицом.
Игорь моргнул. Посмотрел на облачко. Облачко посмотрело на Игоря (если у облачка могут быть глаза).
— Ты здесь, — сказал он тихо.
Облачко колыхнулось и медленно, осторожно вплыло прямо в него. Прямо в лицо. Растворилось.
Игорь улыбнулся.
Обычной такой, тёплой улыбкой. Уголки губ вверх, глаза чуть прищурились.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — ответила я. — Она просто устала ждать, пока вы с дядей Колей наговоритесь.
Игорь засмеялся. Настоящим, живым смехом.
— Я ему соль носил. А он про жизнь рассказывал. Два часа.
— Вот видите. Улыбки не любят долгих разговоров. Им надо, чтобы ими пользовались.
Он допил чай, положил на стол пятьсот рублей (я пыталась отказаться, но он сказал: «Это не деньги, это благодарность, они не пахнут»), и ушёл. Улыбаясь.
А я осталась сидеть на кухне и смотреть на Ноэля.
— Ну и что это было? — спросила я.
— Это была улыбка, — сказал Ноэль. — Ты что, не видела?
— Видела. Но… как? Улыбка — это не вещь. Это эмоция.
— Эмоция, которая может устать и прилечь отдохнуть, — назидательно сказал Ноэль. — А раз может — значит, её можно найти. Ты теперь не просто ищешь носки, Лена. Ты ищешь то, что людям нужно.
— Я не просила такой ответственности.
— А кто просит? Она сама приходит.
Я заварила новый чай. Кружка молчала, но, кажется, с уважением.
Вечером я залезла в интернет. В сообщениях было уже пятнадцать новых. Кто-то потерял ключи, кто-то — документы, кто-то — любимую кружку. А одна женщина написала: «Я потеряла сон. Тот самый, спокойный, который раньше был каждую ночь. Вы можете помочь?»
Я посмотрела на экран. Потом на Ноэля. Потом снова на экран.
— Ну что, — сказала я. — Похоже, мы теперь и сны ищем.
— А что такого? — отозвался Ноэль. — Сны — они тоже вещи. Только мягче. И тоже, наверное, устают и прилегают отдохнуть где-нибудь в шкафу.
Я засмеялась и начала печатать ответ.
За окном темнело, в подвале вещи пили чай из лужиц, где-то наверху Игорь, наверное, улыбался своим домашним, а на четвёртом этаже Коля уже прикрутил роботу руку и теперь пытался приделать голову.
Жизнь налаживалась. Странная, абсурдная, с говорящими носками и потерянными улыбками — но налаживалась.
Я дописала ответ женщине про сон, пообещав завтра зайти, и пошла спать.
Интересно, у снов есть характер? И если они теряются, где они прячутся? Наверное, там же, где и улыбки — в чужих прихожих, на пыльных полках, где их никто не ищет.
Но теперь ищут.
Глава 6. Соседка с чемоданом
Утром я пыталась объяснить Ноэлю, почему нельзя есть мои колготки.
— Я не ем, — обижался носок. — Я просто примеряю. Мы, носки, любопытные.
— Ты не умеешь примерять. У тебя нет ног.
— А у колготок есть? Они же тоже носки, только длинные. Между прочим, они жалуются, что ты их редко носишь.