Бюро забытых вещей и ненайденных носков

Глава 1. День, когда я потеряла всё, кроме чувства юмора

Утро началось с того, что мне предложили забрать коробку.

— Лена, вы хороший специалист, — сказала Оксана из отдела кадров, глядя куда-то в район моего левого уха. — Но рынок сейчас непростой, и мы вынуждены оптимизироваться.

Я кивала в такт её голосу и думала о том, что у неё очень удачный оттенок помады. Такой… оптимизационный. Подходит для увольнения людей. Ни судебного иска не хочется подавать, ни даже поплакать.

Коробку мне выдали стандартную, из-под бумаги для принтера. Я сложила туда кружку с надписью «Лучшему маркетологу» (коллеги подарили на прошлый Новый год, ирония судьбы), статуэтку совы, которую я держала на столе «для мудрости», ежедневник за прошлый год, который всё никак не доходили руки выкинуть и шоколадку, которая случайно завалялась в ящике стола. Остальное поместилось в голову, но про это Оксана не спрашивала.

В лифте я встретила курьера с пиццей. Он спросил:

— Вы на какой?

— На свободу, — ответила я, и мы оба сделали вид, что это была шутка.

Дверь подъезда я открыла локтем, потому что коробка занимала обе руки. В лифте пришлось поставить её на пол и прислониться спиной к зеркалу. В зеркале отражалась девушка лет двадцать восьми с собранными в хвост волосами и таким выражением лица, будто она только что узнала, что в её любимом сериале убили главного героя.

— Ничего, — сказала я себе. — Главное — здоровье. И ключи.

Ключи, как выяснилось через три минуты, когда я стояла перед своей дверью, остались дома. Наверное в старой сумке, у которой утром оторвалась ручка. Очевидно, это был знак.

Я поставила коробку на пол, присела на корточки и закрыла глаза.

В голове было пусто и чисто, как в офисе после того, как все ушли. Ни одной внятной мысли. Только где-то на периферии зудело: ключи, ключи, ключи, ты идиотка.

— Ну и ладно, — сказала я вслух, потому что разговаривать с собой на лестничной клетке — это ещё не шизофрения, это просто временные трудности. — Посижу тут. Подожду кого-нибудь.

Я открыла коробку. Сверху лежала кружка. Я достала её, поставила рядом. Потом достала сову. Потом ежедневник. Разложила всё это перед собой, как товар на ярмарке абсурда.

— Ну и что мне с вами делать? — спросила я у вещей.

Кружка была белой, с синей надписью и едва заметным кофейным налётом внутри. Я давно её не мыла по-настоящему, только споласкивала. Сову я протирала влажной салфеткой раз в месяц, примерно. Ежедневник вообще пылился на полке.

И тут я услышала шёпот.

Тоненький такой, недовольный, будто комар над ухом.

— Три месяца, — говорил кто-то. — Три месяца легкий душ и никакой ласки. Я чернее трубочиста.

Я замерла.

— А я вообще не понимаю, зачем меня держат, — подключился второй голос, погрубее. — Только место занимаю. Ни мудрости от меня не ждут, ни даже просто поставить красиво — вечно в угол задвинут, за монитор.

Я медленно повернула голову и посмотрела на кружку и сову.

Они молчали. Конечно, они молчали. Кружка не может разговаривать. Сова — тем более, она вообще деревянная.

— Нервы, — сказала я вслух. — Стресс. Оксана со своей помадой. Надо было позавтракать.

Я залезла в коробку поглубже, нашла шоколадку, развернула и откусила. Шоколад оказался горьким, с апельсиновой ноткой. Я жевала и смотрела на дверь своей квартиры, за которой было всё, что у меня оставалось: диван, полупустой холодильник и, кажется, где-то в прихожей лежали те самые ключи.

— Эх, — вздохнула я.

— Вот именно, — отозвалась кружка. — Эх.

Шоколад застрял в горле.

— Вы… это… вы что, правда говорите?

— А то ты не слышишь, — буркнула сова. — Всё ты слышишь. Просто делать вид, что нет — удобнее.

Я поперхнулась. Пришлось стучать себя по груди. Стук получился гулкий, как в пустой бочке.

— Так, — сказала я, когда откашлялась. — Давайте по порядку. Кто вы?

— Я кружка, — сказала кружка. — Была когда-то любимой. Ты только из меня первый год и пила, а потом — раз, и в общую посудомойку. А там химия, там жара, там другие кружки, бездушные, икеевские. Я тонкую натуру имею, между прочим, ручная работа, Гжель.

— Ты не Гжель, — возразила я. — Ты из «Мира сувениров» за триста рублей.

— Какая разница, где родился, если душой из Гжели? — философски заметила кружка.

Я решила не спорить. Повернулась к сове.

— А ты?

— А я зачем тебе? — вопросом на вопрос ответила сова. — Стою, пылюсь, мудрость символизирую. Только ты за мудростью не ко мне, ты в интернет ходила. А могла бы просто посидеть, посмотреть на меня и подумать. Я, между прочим, много чего знаю.

— Например?

— Например, что ключи твои не в старой сумке, а в куртке, в которой ты вчера в магазин ходила.

Действительно. Вчера я ходила в магазин. В джинсах. И куртка… куртка висела в прихожей. Если сова права, то ключи лежат в кармане куртки, но что это меняет? Они тама, я тут сижу на холодном полу и разговариваю с посудой.

— Спасибо, — сказала я сове машинально. — Обязательно проверю твою мудрость. Когда в квартиру попаду.

— На здоровье. И вообще поставь меня на подоконник. Там вид лучше.

— Договорились.

Я встала, подошла к двери и прижалась ухом. Тихо. Никаких признаков жизни, кроме урчания холодильника. И где-то внутри, в прихожей, в кармане куртки лежат ключи и, наверное, даже не подозревают, что я тут сижу и веду душещипательные беседы с керамикой и деревяшкой.

— Ну и как мне теперь попасть внутрь? — спросила я у вселенной.

Вселенная молчала. Зато заговорила лестница.

— Ленка, ты чего тут расселась? — это была тётя Нина, консьержка с первого этажа, которая, судя по всему, шла на разведку, потому что в её обязанности входило знать всё про всех.

— Ключи забыла, тёть Нин.

— А-а-а, — сказала она с таким видом, будто я сообщила, что забыла выключить утюг, и это в порядке вещей. — Бывает. А чего с вещами разговаривала?

— Дурное настроение, — честно ответила я.

Тётя Нина посмотрела на меня, на кружку, на сову, на ежедневник. Потом достала из авоськи, которую всегда носила с собой, пирожок, завёрнутый в салфетку.

— На, поешь. Утро тяжёлое, вижу.

Пирожок был с капустой, ещё тёплый. Я взяла, откусила. Капуста оказалась слегка сладковатая, с яйцом. Домашнее. Тётя Нина пекла сама и кормила весь подъезд, потому что иначе, говорила она, люди совсем озвереют.

— Спасибо, — сказала я с набитым ртом.

— Да не за что. А дверь твою я открою. У меня же ключи есть от всех квартир, на случай пожара. Только ты это… никому.

— Я могила.

Тётя Нина достала связку, похожую на экспонат музея тюремной индустрии, нашла нужный ключ, и дверь поддалась с привычным скрипом.

— Заходи, — сказала она. — И ты это… сходи куда-нибудь. В церковь, что ли. Или к бабке.

— Зачем?

— А чтоб не разговаривала с кружками, — тётя Нина подмигнула. — Хотя, с другой стороны, кружки — они умные, бывает. Моя вон, любимая, тоже мне иногда советы даёт. Особенно когда чай заварю неправильно.

Она ушла, оставив меня в прихожей с коробкой, пирожком и ощущением, что мир окончательно съехал с катушек, но в этом даже есть какой-то уют.

Я залезла в карман куртки. Ключи были там. Я сжала их в ладони — они казались тёплыми, хотя это, конечно, была иллюзия, просто мои руки замёрзли на лестнице. Но мне хотелось думать, что они меня ждали.

— Спасибо, сова, — крикнула я в сторону коробки.

— Не за что, — донеслось оттуда. — Но на подоконник поставь сегодня. А то я тут задохнусь в этой тесноте.

Я поставила чайник, достала кружку (ту самую, говорящую), налила себе кипяток, бросила пакетик. Кружка молчала, но, кажется, довольно грелась.

— Ну что, — сказала я ей. — Будем знакомы заново?

Кружка чуть заметно вибрировала в такт моему дыханию. Или мне казалось.

В конце концов, если уж разговаривать с посудой, то хотя бы с любимой. А остальное как-нибудь образуется.

За окном светило солнце, впереди был целый день без работы, и даже от пирожка оставалась ещё половина. Жизнь, определённо, налаживалась. Пусть и слегка абсурдным способом.

Глава 2. Теория большого носка

Вечер наступил как-то незаметно.

Я пережила день, пережила разговор с тётей Ниной, пережила даже тот момент, когда сова снова напомнила про подоконник. Я её переставила. Заслужила, как-никак — ключи же и правда в куртке ждали. Кружку вымыла нормально, с губкой и средством, отчего она довольно мурлыкала что-то себе под нос.

К пяти часам я поняла, что если ещё пять минут просижу на диване, глядя в одну точку, то обрасту мхом. Надо было чем-то заняться. Рутинным. Не требующим участия говорящей посуды.

Я пошла стирать.

В корзине для белья накопилось достаточно, чтобы загрузить машинку до отказа. Я кинула туда простыни, пару полотенец, несколько футболок и, конечно, носки. Пять пар, если быть точной. Чёрные из разных пар, три пары серых и одни в горошек (подарок подруги на Восьмое марта, я их стеснялась носить, но выбрасывать было жалко).

Выставила режим — хлопок, 60 градусов. Нажала кнопку. Машинка загудела, как сытый кот, и я пошла на кухню пить чай.

Чай, кстати, удался. Кружка молчала, но это было молчание довольное, с оттенком превосходства. Я решила не придираться.

Часа через полтора машинка пискнула.

Я выгрузила бельё в таз, притащила его в комнату и уселась на пол сортировать. Простыни — в одну сторону, полотенца — в другую, футболки — на плечики, носки — отдельно, чтобы потом разобрать по парам.

Я разложила носки на ковре. Точнее один носок. Черный самый скучный. Без отворота, без горошка, просто носок, каких миллионы.

Я посмотрела на него. Потом перетрясла все футболки, заглянула в таз, даже машинку открыла и пошарила рукой внутри барабана.

Из пяти пар вернулся один носок.

Остальные девять штук исчезли. Бесследно. Как будто их никогда и не было.

— Ну и куда вы? — спросила я у пустоты.

Пустота не ответила.

Я села на ковёр, обхватила колени руками и уставилась на оставшийся носок. Он лежал отдельно от всех, сиротливо, и, кажется, даже немного поник.

— Это уже не смешно, — сказала я. — С утра кружки разговаривают, днём совы дают советы, вечером носки испаряются. Завтра, наверное, холодильник потребует паспорт.

— А чего сразу холодильник? — вдруг раздался тонкий, чуть гнусавый голос. — Холодильник — техника серьёзная, ему паспорт ни к чему. Ему бы разморозку вовремя.

Я замерла.

Голос шёл откуда-то снизу. С ковра. От чёрного носка.

— Ты? — спросила я, наклоняясь ближе.

— А кто же ещё? — вздохнул носок. — Пододеяльники, что ли? Они спят уже. У них режим жёсткий.

Я отодвинулась обратно. Потом снова приблизилась. Потом села ровно и положила руки на колени, как примерная ученица.

— Так, — сказала я максимально спокойным голосом. — Давай по порядку. Ты — носок.

— Ну, допустим, — согласился носок.

— И ты разговариваешь.

— А ты удивлена? С утра с кружкой общалась, с совой — пожалуйста, а тут — фокус. Носок, видите ли, разговаривает. Дискриминация.

— Нет, — я потёрла виски. — Я не дискриминирую. Я просто… пытаюсь понять. Где остальные? Где твоя пара? Где носки в горошек?

Носок тяжело вздохнул. По крайней мере, мне показалось, что это был вздох. Для носка.

— Ушли, — сказал он обречённо. — Мой брат, тот, что в паре со мной, — он ушёл в мир иной. Потому что ты… ты стирала при шестидесяти градусах, ты понимаешь, что это такое?

— Это нормальная температура, — попыталась защищаться я. — Для хлопка.

— Для хлопка — может быть, — в голосе носка зазвенела укоризна. — А для него? Он же тонкая организация. Шерсть с синтетикой, между прочим. Ему максимум — тридцать, и то с кондиционером. А тут — шестьдесят! Отжим — тысяча оборотов! Это насилие, понимаешь? Чистой воды насилие.

Я открыла рот и закрыла. Потом открыла снова.

— То есть… они все погибли?

— Не все, только черный, — поправил носок. — Остальные ушли. В лучший мир. Где стирают руками в тазике и сушат на верёвочке под солнцем. Там, говорят, даже носки в горошек принимают.

Я представила себе рай для носков. Тёплый ветерок, верёвки, натянутые между берёзок, и никаких центрифуг. Картина была настолько абсурдной, что я хихикнула.

— Тебе смешно, — обиделся носок. — А я вот остался. Один. Сирота.

Я посмотрела на носок с новым чувством. В нём действительно было что-то трагическое. Одинокий, брошенный, но держащийся. Как старая гвардия.

— Прости, — сказала я. Честно. Потому что, если уж разговаривать с носками, надо быть с ними честными.

— Прощаю, — великодушно ответил носок. — Но ты учти: если ещё раз поставишь шестьдесят, я тоже уйду. К брату. В мир иной.

— А что мне делать? Мне же надо стирать.

— Тридцать градусов, — твёрдо сказал носок. — И жидкий порошок. Сухой порошок — это тоже стресс, между прочим, он в волокнах застревает.

Я кивнула. Сидела на ковре, смотрела на носок и кивала. До меня вдруг дошло: я схожу с ума. Это всерьёз. Я слышу вещи. Все вещи, похоже. И у них у всех есть характер, память и какие-то свои тараканы.

Мне стало страшно.

— Так, — сказала я, вставая. — Мне нужно подумать. Я пойду… позвоню кое-куда.

— Врача вызывать будешь? — понимающе спросил носок. — Давай. Только знай: от этого не лечат. Это дар. Или проклятье, с какой стороны посмотреть. Я, например, рад, что ты наконец-то начала нас слышать. А то сколько можно игнорировать? Мы же существа, между прочим. У нас душа есть.

— У носков?

— А почему нет? — обиделся носок. — Мы же с тобой целый день. Ноги твои греем. В обуви страдаем. В стиралке мучаемся. Заслужили право голоса, нет?

Я не нашлась, что ответить.

До телефона я доползла на ватных ногах. Набрала номер психиатрической клиники, но на том конце была занято. Потом набрала скорую, но там сказали, что вызывать можно только при угрозе жизни. Я сказала, что угроза, может быть, пусть не моей, но чьей-то точно. Диспетчер вздохнула и посоветовала выпить валерьянки.

Я выпила. Села обратно на ковёр. Рядом с носком.

— Ну и что мне теперь делать? — спросила я у него.

— Экспериментировать, — деловито сказал носок. — Ты теперь слышишь. Значит, можешь общаться. Попробуй с другими вещами поговорить. Узнаешь много интересного.

— Например?

— Например, почему чайник свистит именно тогда, когда ты отвернулась. Или почему пульт от телевизора всегда падает кнопками вниз. Это не случайность, это характер.

Я посмотрела на чайник. Он стоял на плите и делал вид, что спит. Но я-то уже знала: не спит он. Притворяется.

— Ладно, — сказала я решительно. — Давай эксперимент.

Я встала, подошла к шкафу и открыла дверцу. Там висели рубашки, блузки, пара платьев. Я смотрела на них и ждала.

Тишина.

— Они стесняются, — подсказал носок. — Скажи что-нибудь доброе.

— Э… — я замялась. — Вы красивые.

Одна из блузок, синяя, в мелкий цветочек, колыхнулась. Совсем слегка. Сквозняка не было.

— Видела? — зашептал носок. — Откликается.

Я перевела взгляд на комод. Там, в ящике, лежало бельё. И вдруг оттуда донёсся отчётливый шёпот:

— Ну наконец-то! А то ходит, ходит, а спросить — не спросит. Мы же тут задыхаемся без внимания.

Я закрыла шкаф. Села на пол. Посмотрела на носок.

— Они все?..

— Все, — подтвердил носок. — Каждая вещь в этом доме. И не только в этом. Вообще каждая. Просто люди разучились слышать. А ты, видишь, не разучилась. Или заново научилась. Стресс, наверное, сработал. Увольнение там, ключи, тётя Нина с пирожками…

Я вспомнила утро. Кружку, сову, разговор на лестнице. И правда — стресс.

— И что мне теперь? Всю жизнь с вещами разговаривать?

— А что в этом плохого? — удивился носок. — Мы, между прочим, много чего знаем. Мы видим всё. Мы помним всё. Мы можем рассказать тебе такое, чего ты даже не подозреваешь.

— Например?

Носок загадочно замолчал. Потом сказал:

— Например, кто из твоих знакомых что на самом деле думает о тебе. Или где лежат потерянные сто рублей. Или куда делся та серёжка, которую ты искала полгода.

Я задумалась. Сто рублей — это хорошо. Серёжка — ещё лучше. А мысли знакомых… вот их, наверное, лучше не знать.

— Ладно, — сказала я. — Допустим, я согласна. Но с чего начать?

— С нас, с носков, — гордо ответил носок. — Мы самые разговорчивые. И самые обидчивые. И самые путешествующие. Мы, знаешь ли, можем перемещаться. Если нам что-то не нравится, мы просто… уходим.

— Куда?

— В другое измерение. В мир, где нас ценят. В стиральную машину к соседям. В мусоропровод. Да куда угодно. Мы свободные существа, между прочим.

Я вспомнила исчезнувшие девять носков. И поверила.

— А ты почему не ушёл?

— А я… — носок замялся. — Я, видишь ли, любопытный. Мне интересно, что дальше будет.

Я улыбнулась. Сидела на полу, рядом с тазом белья, и улыбалась говорящему носку. Идиллия.

— Слушай, — сказала я. — А имя у тебя есть?

— Имя? — удивился носок. — Носки не носят имён. Мы — функциональные. Но ты можешь звать меня… ну, допустим, Чёрный. Или Ноэль. Ноэль — это звучит гордо.

— Ноэль?

— А что? С французским акцентом. Я же не просто носок, я носок с амбициями.

Я засмеялась. Впервые за день — нормально, по-человечески, с облегчением.

— Хорошо, Ноэль. Будем знакомы.

— Рад знакомству, — чопорно ответил носок. — А теперь, если можно, положи меня в ящик. С остальными. Нечего мне тут на виду лежать. Я хоть и чёрный, а стеснительный.

Я взяла его в руки — тёплый, мягкий, чуть пушистый — и аккуратно убрала в ящик комода. Он довольно крякнул и затих.

Я пошла на кухню, налила себе чай. Кружка встретила меня молчаливым одобрением.

— Ты слышала? — спросила я.

— Всё слышала, — отозвалась кружка. — Нормальный носок, со стержнем. Жалко его, конечно. Без пары остался. Ты бы ему компанию составила, что ли. Поговорила бы ещё.

— Поговорю, — пообещала я.

Я отхлебнула чай. За окном темнело, в доме было тихо, только где-то в недрах шкафов и ящиков вещи перешёптывались о своём, о вещном.

Жизнь определённо налаживалась. Абсурдная, странная, с говорящими носками и обидчивыми кружками — но налаживалась.

В конце концов, если уж слышать вещи, то лучше, чтобы они были приятными собеседниками. А Ноэль, кажется, был именно таким.

Я допила чай, выключила свет и пошла спать. Завтра предстоял новый день. И новые разговоры. С чайником, например. Или с диваном. Интересно, диван умеет рассказывать анекдоты?

Глава 3. Соседи и их секреты

Утро началось с того, что сверху три раза стукнули по батарее.

Я открыла глаза и посмотрела в потолок. Там, наверху, жил сосед дядя Коля. Пенсионер, ворчливый, но беззлобный. Обычно он стучал, когда у него заканчивался сахар и он хотел одолжить до получки.

Я накинула халат и вышла на лестничную клетку. Дядя Коля уже спускался — в тапках, с несчастным лицом и пустыми руками.

— Лен, у тебя отвёртки нет? — спросил он вместо приветствия.

— Есть. А что случилось?

— Да пропала, зараза. Вся моя коллекция. Пять штук. Лежали в ящике, и нету.

Я хотела пошутить про то, что отвёртки не тараканы, сами не разбегутся, но вспомнила вчерашний вечер. И носки. И Ноэля, который теперь лежал на отдельной полке и, кажется, привыкал к одиночеству.

— Может, украли? — спросила я осторожно.

— Кто? Ко мне уже полгода никто не заходил, кроме сантехника. А сантехник — Петрович, он свой, не возьмёт.

Я пошла к себе, нашла отвёртку, дала дяде Коле. Он ушёл, бормоча про бесовщину и плохую карму.

А я задумалась.

Днём, когда я выносила мусор, встретила в лифте соседку снизу. Тётя Люба, женщина лет шестидесяти, всегда приветливая, вечно пекущая что-то вкусное. Но сегодня она выглядела растерянной.

— Леночка, у тебя пульта нет лишнего?

— Какого?

— От телевизора. Мой пропал. Вчера вечером смотрела, положила на тумбочку, а утром — нет. Обшарила всю квартиру. Как сквозь землю провалился.

Я пообещала поискать и зашла к ней вечером, под предлогом вернуть соль (которую она не просила, но я придумала на ходу).

Тётя Люба жила одна. Муж умер пять лет назад, дети в другом городе. Квартира у неё была чистая, уютная, с фикусами на подоконниках и вышивками на стенах. Но было в ней что-то неуловимо грустное. Как будто вещи здесь стояли не потому, что хотели, а потому что надо.

Я посидела десять минут, выпила чай, послушала про здоровье и вернулась к себе.

— Ноэль, — позвала я, открывая комод. — Тут такое дело.

Носок лежал на своём месте, свернувшись калачиком. При моём появлении он встрепенулся.

— Слушаю.

— У дяди Коли сверху отвёртки пропали. Пять штук. У тёти Любы снизу — пульт. Это… это как-то связано с тем, что я слышу?

Ноэль помолчал. Потом сказал:

— Они не пропали. Они ушли.

— Куда?

— Туда, где их ценят. Или просто… подальше. От невнимания. От равнодушия. Вещи, знаешь ли, тоже хотят, чтобы их замечали.

Я села на кровать. Перед глазами встали дядя Коля с его вечным ворчанием и тётя Люба, которая смотрела телевизор фоном, больше слушая, чем глядя.

— И что мне делать?

— А что ты можешь сделать? — философски заметил Ноэль. — Ты не обязана всех спасать. Ты просто теперь знаешь.

— Но если я знаю…

— То что? Пойдёшь искать? В подвал, например?

Я замерла.

— В подвал?

— А ты думала, куда вещи деваются? В мусорку? Нет, там холодно и крысы. У них там, в подвале, целый мир. Я сам не был, но слышал. От тех, кто уходил и возвращался. Редко кто возвращается, но слухи ходят.

Я вспомнила, что в нашем доме есть подвал. Тёмный, сырой, куда жильцы спускаются только за банками и старыми лыжами. И где, по слухам, в коморке обитает Петрович — сантехник, который чинит всё, от кранов до утюгов, и ни разу не повысил голос.

— Петрович, — сказала я вслух.

— А что Петрович? — насторожился Ноэль.

— Он должен знать.

Петровича я нашла во дворе. Он сидел на скамейке, курил и смотрел на голубей. Вид у него был такой, будто он знает про голубей больше, чем они сами.

— Здрасьте, — сказала я, присаживаясь рядом. — Я Лена, с третьего этажа.

— Знаю, — кивнул Петрович. — Ключи забывала. Тётя Нина рассказывала.

Я мысленно поблагодарила тётю Нину за отличную рекламу.

— Петрович, я тут подумала… У соседей вещи пропадают. Отвёртки, пульты. Это нормально?

Петрович посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на голубей.