Огненная избранница Альфы

Глава 3. Фица. Посланница

Седмицу назад.

Богдания, благословенная столица Южнории.

Зимний дворец Сташевских

Забрать старшую дочь из монастыря Григораш Сташевский мог поручить многим, только свистни – помощники тотчас бы нашлись и даже подрались бы за право угодить Его Высочайшей Светлости в надежде на щедрость, которой тот славился среди своих и чужих людей. Да только немногие из тех, кому герцог доверял дела тайные и деликатные, обладали ещё и необходимым для выполнения данного поручения качеством – герцог нуждался не в посланнике, а в посланнице.

Мужчина видный, дородный, большой человек во всех смыслах слова, с недобрым нравом, Григораш долго и витиевато проклинал «ведьм, которые к себе мужчин даже на порог не пускают». Не удосужившись запахнуть накинутый на плечи халат, он ходил полуголым по спальне, размахивал руками и потрясал письмом с очередным отказом, полученным от «проклятой Брыньки».

Фица, отходя от любовных утех, куталась в лёгкое одеяло и вполуха слушала горькие и едкие, как кислота, жалобы своего Горе.

Её мнение его никогда не интересовало, а вот поговорить с выглядящим искренне заинтересованным и сочувствующим собеседником герцог любил. Потому Фица и кивала с усердием, охала и ресницами хлопала – хотя больше всего в те сладкие, напоённые негой щедро удовлетворённого тела минуты хотела вновь опуститься на пышные герцогские перины и вкусно поспать.

Иногда, насытившись ею, подобревший и разомлевший Григораш оставлял Фицу на всю ночь в своей постели, но сегодня, даже если бы она захотела уйти, он бы ей не позволил – уж слишком разъярился, а значит, нуждался в ней больше обычного. Будучи не в духе, он всегда будто вымещал зло на ней, и тогда казалось, будто не с сорокалетним мужем в постели кувыркаешься, а с молодым волколаком.

Иногда, особенно сильно разозлившись из-за чего-то, он и второй раз за вечер вёл себя столь же несдержанно, почти жестоко и грубо, как ослеплённый гоном получеловек-полуволк. А она отвечала стонами, дрожью и мольбами, обращёнными к карающему её божеству – великому Григорашу.

В похвалах его мужественности Фица была так же хороша, как и в молчании. Знала, когда нужно открыть рот, а когда тихо помалкивать и кивать в ответ на каждое его слово.

Те прекрасные ночи его злой лихорадочной страсти она всегда вспоминала, оставаясь наедине, с особо тёплым чувством благодарности к доброй судьбе, которая привела её, бесприданницу и сироту, в дом всесильных Сташевских и уложила, совсем не красавицу, в самую мягкую в этом большом доме постель – щедрую на чувственные удовольствия и горячую, несмотря на возраст хозяина и его крутой нрав.

И сейчас позволила себе так глубоко погрузиться в мысли о собственном счастье, что даже не поняла, как так случилось, что «да любая дура с этим делом справится» превратилось в: «Одна ты у меня умница… Так кого ещё мне искать?»

Так из незначительной, как считалось малосведущим, воспитательницы младшей дочери герцога Фица возвысилась до высокого звания посланницы.

Её Высочайшая Светлость Рената, мать Реджины, лишь приподняла аккуратно выщипанную бровь, услышав новость за завтраком, окинула скромно опустившую ресницы Фицу долгим взглядом и посоветовала хорошенько одеться перед дальней дорогой.

Сидя на противоположном от мужа крае стола, она повысила голос, чтобы каждый услышал:

– В горах в это время года холодно. Люди даже с настолько пышными телесами могут замёрзнуть там насмерть… Шучу-шучу. Сопровождающие, несомненно, замёрзнуть одинокой женщине не позволят. Согреют уж как-нибудь, постараются закрыть глаза на ужасную внешность.

Высокая и стройная, с белыми, как сверкающий на солнце снег, волосами и серыми, как старый лёд, глазами герцогиня Рената, как это часто бывало, не упустила возможности побольней уколоть неприятельницу и заодно напомнить всем сидящим за столом – самым достойным, преданным, верным – о недостатках внешности других и собственной на их фоне неотразимости.

– Кхм-кхм, – негромко кашлянул герцог, обычно предпочитающий пропускать слова жены мимо ушей, но не сегодня.

Стало тихо, даже наследник великого рода, семилетний Антонаш перестал пререкаться с уговаривающей его поесть няней. Шестнадцатилетняя Джина исподлобья взглянула на мать и опустила глаза, щёки её покраснели. Оглушительно громко звякнули вилка и нож, которые герцог положил на тарелку, и многие поспешили последовать примеру хозяина.

Григораш задумчиво огладил короткую бороду и усы. Завтрак он, отличающийся отменным аппетитом, не доел, что предвещало недоброе.

Фица бы не обратила на случившееся внимания – от Ренаты приходилось выслушивать оскорбления и поострей, – но слова герцогиня в этот раз подобрала до крайности неудачные. Неудачные, разумеется, для самой себя. В присутствии ревнивого собственника не стоило намекать на то, что женщина, лишь одному ему принадлежащая, допустит к своему телу другого, тем более – других.

Понять досаду Ренаты, разумеется, можно. Да и как не понять, когда Григораш, как говорили, наведывался в спальню жены крайне редко, и в последний раз это случилось месяцев за девять до рождения Антонаша.

Вместе со слухами об ожидаемом прибавлении в семействе для девятилетней Джины на замену няне стали искать наставницу. Именно тогда Фица, выбранная герцогиней из всех претенденток за некрасивость и возраст, когда о замужестве речь уже не идёт, прибыла в замок на бедной, разбитой повозке со всеми своими вещами и без гроша в кармане – всё отдала за переезд. Вошла в дом с чёрного хода и в тот же день попалась герцогу на глаза, и отказать ему не посмела. Думала перетерпеть прихоть хозяина всего раз, а осталась званой гостьей в его спальне на годы.

Больше семи лет прошло, но Рената, прощавшая мужу другие – красивые, знатные, блистательные, как она сама – увлечения, с «уродливой толстухой» в любовницах мужа так и не смирилась.

Фица опустила голову, пряча лицо, румянец залил круглые щёки. За Ренату стало стыдно и больно. За публичное унижение любовницы жене уже не раз приходилось платить, так что не только Фице, а всем тут, кроме Ренаты, было заведомо ясно, кто уже победил, а кому не стоило даже рта открывать, чтобы не быть ещё больше униженной.

Григораш молча крутил ус, ни на кого не глядел, но Фица и так, будто он ей только что на ушко обещание шепнул, знала: самое позднее – вечером услышит своим «телесам» грубые, мужицкие, непристойные комплименты и возможно, если сейчас дать хрустальной слезе скользнуть по покрасневшей щеке, её пышное тело удостоится особых, о каких и вслух стыдно сказать, ласк и нежностей. И всё это примиряло её с мыслью о злых словах, срывающихся с уст бедной, забытой мужем жены в её, счастливой любовницы, сторону.

– Ты так добра и заботлива, жена моя, – наконец произнёс Григораш. – Благодарю за напоминание, что нашей Фице нечего будет надеть в таком путешествии. Не скажи ты об этом, я б и забыл, а наша скромница даже не упомянула бы, чтобы не отвлекать меня женскими глупостями от важных дел. Чем же одарить нашу посланницу, чтобы не замёрзла в горах?

Он задумчиво постучал указательным пальцем по губам, и герцогиня Рената выпрямила спину, хотя и так казалась похожей на хорошо отструганную доску.

– Думаю, те русские соболя, что я привёз тебе прошлой зимой из Москвы. Они для тебя совсем бесполезны, жёнушка, тебе в них совершенно негде ходить, а вот Фице пригодятся в таком путешествии. Позаботься, душа моя, чтобы шуба оказалась в комнатах Фицы уже к обеду. Хочу убедиться, что мой подарок верному нам человеку пришёлся впору и не нужно мерить другие.

Ни Рената, ни Фица не посмели ни слова против сказать. Остальные тоже молчали.

– А ты, душенька, встреть меня в мехах, хочу проверить, как они на тебе, не утонешь ли в них, – сказал Григораш сидящей рядом с ним Фице. – И оденься полегче, в таких шубах жарко ходить, даже если совсем ничего не наденешь, и то тебе в них тепло будет.

Рената хотела удалиться с завтрака первой, Григораш не позволил, заставил жену сидеть и участвовать в разговоре. Когда что было не по нему, он вёл себя, будто злой бес или даже демон, вырвавшийся из преисподней и вселившийся в человека по имени Горе на горе всем остальным.

Фица не любила, когда он использовал её, чтобы наказать жену, но как возражать? Кто он, и кто она. Уже давно Григорашу никто из домочадцев и слова поперёк сказать не пытался, а уж поступать противно его воле – кликать беду. От непрошеного подарка нельзя было отказаться, объясниться с Ренатой – тоже нельзя, и Фица делала то единственное, что ей оставалось – скромно молчала и слушалась своего господина во всём.

Беседа между супругами длилась, у Ренаты слёзы обиды стояли в глазах, но Григораш её всё не отпускал. Фица сидела, не двигаясь, будто статуя, пока большая тяжёлая рука гладила её ноги сквозь слои тонкого домашнего платья, и румянец горел на её щеках. И это длилось, длилось и длилось, будто пытка, в которой они с Ренатой варились в одном на двоих адском котле, а злой демон всё подбрасывал в разгорающийся огонь слово за словом.

Как Григораш пожелал, Фица встретила его после обеда в шубе на голое тело. А затем в той же самой шубе из русских соболей, хранящей где-то там, среди тёмных волосков, их с Горе смешавшийся запах, Фица прибыла в монастырь, прошлась по нему, пугая шумом шагов – доказательством порочности – вечных дев, прячущихся от неё, злодейки, в своих скромных кельях.

Сестра Эленика временами вела себя, будто Рената, только вежливая, милая, сердечная её ипостась. Осуждением и презрением в чужих глазах Фицу было не запугать – вечная дева старалась зря. А вот бегать за нею, да ещё и в тяжёлой шубе, Фице и правда не пришлось по душе.

Из-за двери, ведущей в покои аббатисы, в ответ на стук раздался нежный девичий голос:

– Заходите, не бойтесь. Я вас давно жду.

Сестра Эленика открыла дверь и отступила с дороги, и Фица, для вида перекрестив лоб, шагнула вперёд – к ждущей её аббатисе Брындуше.

Глава 4. Фица. Читающая в душах

Входя в покои аббатисы, Фица с улыбкой говорила себе: «Чего мне бояться в доме вечных сестёр?» Здесь даже воздух казался целебным и дарил спокойствие утомлённой от суеты мира душе. Разве могут обидеть те, кто на земле живёт, как на небе, в вечном сиянии ангельской славы и чистоты?

Да, хорошо быть вечной сестрой в окружении таких же, добрых и чистых, не платить ни сердцем, ни телом за кров, кусок хлеба и кружку воды.

– Всеблагая Брындуша, – поклонилась Фица с порога, не позволив себе даже взгляда бросить на аббатису, – приветствую вас от имени Григораша Сташевского. Прошу молить Творца, ангелов и богов, и покровителя своего, архангела Люциана, о ниспослании мира его грешной душе и благополучии трудов во славу Господню.

– А от своего имени не желаете меня поприветствовать? – спросила аббатиса. – Как же вас зовут в ангельском мире, сестра?.. М-м, София. Какое прекрасное имя.

Она рассмеялась, когда Фица недоуменно – «Так это правда, она мысли читает!» – уставилась на неё, позабыв обо всех наставлениях, данных ей Эленикой и ранее Григорашем.

«Не обманывайся юностью черт её лица. Брынька – ведьма, родившаяся чуть ли не три века назад, у неё за спиной всякое есть, она только выглядит как невинный цветок. У неё нежный голос, но слова и решения жестоки. Это она разлучила меня с Василикой, хотя живёт на свете якобы для того, чтобы множить любовь. Враки всё, её аббатству принадлежит добрая часть Стеклянных гор, золотые прииски, серебряные и медные рудники. Думаешь, такие богатства одними молитвами достаются? Все прежние владельцы нынешних монастырских земель гниют в земле, оставив родичей без наследства. Хоть Брынька и выглядит ангелом, до ангела ей так же далеко, как и чёрту. В её присутствии будь во всём осторожной, даже в мыслях – она, говорят, их читает. Лгать тебе, слава богам, ни в чём не придётся, но и лишнего не сообщай. В глаза ей не смотри, околдует. Ты справишься, а когда вернёшься, получишь награду. Ты у меня умница, со всем разберёшься и всё увидишь сама».

Фица увидела совсем юную девушку, должно быть, всего на пару лет старше Агнешки, в строгом сестринском одеянии, точь-в-точь как у сестры Эленики, без каких-либо украшений и знаков высокого статуса. Но они аббатисе были без надобности – такое лицо и такие глаза вовек не забудешь и ни с кем вечную деву не перепутаешь.

При одном взгляде на юную лишь белизной кожи и отсутствием морщин сестру Эленику чувствовалось, сколько ею прожито лет и преодолено безрадостных испытаний. А вот аббатиса Брындуша и в выражении чистых, как само небо, глаз, и в чертах светлого улыбающегося лица оставалась юной и свежей.

В ней чувствовалась сама весна, её тёплый дух, тем более драгоценный после зимнего холода. Она казалась чистой, не знавшей тягот бренного мира, хрупкой и драгоценной, как пробившийся на проталине первый подснежник – отрада глаз, утомлённых долгим испытанием мертвенностью тёмных ветвей и безжизненностью белого снега.

Она лучилась счастьем, дарила внимание и любовь, и Фица, оставшаяся круглой сиротой в неполные пятнадцать и идущая по миру сама, поймала себя на мысли, что хочет назвать Брындушу сестрой, не вечной девой, а семьёй, которую давно потеряла.

«Она околдовывает, будь осторожна. Они все такие, но она в этом – сам дьявол. Потеряешь голову и не заметишь, как начнёшь во всём ей подпевать», – предупреждал Григораш, и Фица опустила глаза.

«Называть про себя великую княгиню сестрой? Что со мной? Григораш прав, с ней…» – Фица оборвала собственную мысль на полуслове и поклонилась.

– Прошу помолиться и о моей грешной душе, Всеблагая сестра.

– Уже молюсь всем богам, дорогая София, о ниспослании покоя и смирения твоей душе, познавшей столь много горя и несправедливости мира с самых малых лет жизни. Плачу о твоей израненной душе в своём сердце и о твоём нерождённом ребёнке.

Фица застыла как соляной столб. Конечно, аббатиса могла лишь ткнуть пальцем и попасть в больное, как иногда везёт угадать правду бродячей цыганке-гадалке. Но больше верилось, что она как-то узнала всё то, что Фица не рассказала бы даже на исповеди.

Никто не знал о случившемся с ней, ещё совсем девочкой, несчастье. Фица без малого два десятка лет молчала, боясь отлучения от церкви, которую посещала лишь перед светлым праздником Пасхи, когда открываются врата рая даже для изгоняющих плод детоубийц.

Помимо случайно или нет раскрытой правды, невинный по звучанию и форме ответ аббатисы показался Фице зловещим предупреждением.

До сих пор ей, испытавшей в жизни немало несчастий, не доводилось верить в силу молитв. Но если в её устах древние слова оставались просто словами, а время на их произнесение – потраченным зря, то аббатиса, похоже, пользовалась ими, будто оружием. Хотелось смириться и слушаться её, будто родную мать, а не юную девушку, увиденную впервые минуты назад.

По спине Фицы прошёл холодок, несмотря на соболью шубу, которую она так с себя и не сняла. Впервые она подумала, что поставленная задача может оказаться ей не по силам, а возвращение – омрачённым ожиданием непременного наказания, потерей герцогского доверия, а может, и места, ставшего домом.

– Не стоит так волноваться, – сказала аббатиса, будто услышала каждую её горькую мысль. – Боги мудры и не дают испытаний не по силам. Побеседуем пока по душам.

Глава 5. Фица. Переговоры

Фицу усадили в мягкое кресло, угостили чаем с мёдом и сладкими ватрушками, расспросили о тяготах поездки, домашних и столичных новостях.

Всеблагая Брындуша заняла место напротив, допрос, названный разговором по душам, вела плавно, неторопливо. С её юного лица не сходила добрая улыбка, глаза светились любопытством и вниманием к собеседнице. Аббатиса, стегнув кнутом для острастки, протянула пряник и недвусмысленно требовала от него откусить.

Фица не спорила, пила чай, да и выпечка оказалась диво как хороша – лучше герцогской, мягче. Комплименты оставшейся безымянной сестре, потрудившейся на кухне ради их вкусного чаепития, Фица не поленилась повторить трижды.

«Ах как вкусно!» – говорила она про себя, откусывая кусочек за кусочком, и смотрела аббатисе в глаза, повторяя то же самое вслух:

– Ах как вкусно! И это простой хлеб без молока и яиц, какие ваши сёстры кудесницы!

Кому расскажи – Всеблагая Брындуша отнеслась к посланнице герцога со всем радушием, принимала у себя, будто не имела иных дел, кроме как встречать незваных гостей за несколько дней до Рождества Христова.

Фица всё пила чай, улыбалась, кивала, рассказывала всё, что просили, и терпеливо ждала, когда трехсотлетней деве-ведунье, носящей титул великой княгини, надоест играть в равную низкородной любовнице герцога, и она закончит допрос. Ни одной лишней мысли Фица не допускала, так что если читали её, будто книгу, то не нашли бы в её голове иных слов, кроме тех, которые слетали с её языка.

Науку помалкивать Фица давным-давно изучила в совершенстве, как и не лгать, глядя в глаза. Секрет её искренности заключался в том, чтобы всегда говорить то, что на сердце. А на сердце класть то, что потом собираешься говорить.

«Ах как вкусно, мило, сердечно! – повторяла она про себя. – Правда ведь, Всеблагая сестра?»

– Давно я не встречала таких цельных натур за стенами монастыря, – похвалила её Брындуша и дала знак, что хочет уже наконец увидеть письмо, которое и привело собеседницу в эти покои, усадило за стол.

Фица с поклоном отдала письмо герцога лично в руки той, которой оно предназначалось.

– Вы знаете, что в нём, дорогая София? – спросила Брындуша, разглядывая конверт и печать и не спеша вскрыть послание.

– Да, конечно. Герцог прочитал его мне, чтобы если случится письмо потерять, то я бы смогла повторить его слово в слово. Кроме того, он передал мне часть послания на словах, не доверяя свои и чужие тайны даже бумаге.

Брындуша открыла письмо и, расхохотавшись, будто девчонка, прочитала вслух то, что Фице, да и любому, даже самому забывчивому человеку, не составило бы труда повторить:

– Верь всему, что скажет тебе Фица Быстрицкая… А вы необычная женщина, София, раз заслужили доверие Григораша Сташевского.

– Я его женщина, – призналась Фица, ни капли не сомневаясь, что аббатиса с её талантами читать души людей всё про неё давно поняла.

И правда, Брындуша её словам не удивилась.

– Что вы для него человек особый, я поняла, как только вас увидела. Вы преданы ему, это и странно. То, как он обычно обращается с женщинами, до сих пор превращало всех их в его врагов. Вы – исключение.

«Возможно, те женщины были настолько знатны, сильны, родовиты, богаты, что могли позволить себе иметь герцога Сташевского во врагах».

Глаза Брындуши лукаво сверкнули, будто она услышала то, что Фица подумала, но о чём вслух говорить не собиралась.

– Так что он просил мне передать на словах? – спросила аббатиса, отложив раскрытое письмо на заставленный чашками и вазочками с угощениями столик.

Она откинулась на спинку кресла, удобно расположила белые ухоженные руки на мягких подлокотниках, обшитых тканью в мелкий цветочек, и приготовилась слушать. Её нежная улыбка и добрый взгляд никак не позволили бы заподозрить под столь ангельской внешностью того дьявола, о котором Фице рассказывал герцог, требуя быть очень и очень внимательной и осторожной к мыслям, чувствам, словам.

Фица повторила слово в слово то, что поручил ей сказать Григораш:

– Агнешке следует немедленно вернуться в отчий дом. На Рождественском балу в королевском замке она будет представлена достойному претенденту на её руку и, в случае его согласия, немедленно обручена и сразу же выдана замуж.

– Об этом я уже знаю, он мне писал, – сказала аббатиса, – и получил соответствующий ответ: отъезд Агнешки из монастыря не угоден богам.

– Да, это так. Он получил ваш отказ. – Фица наклонила голову и вновь посмотрела в чистые глаза Всеблагой Брындуши. – Но, когда он писал вам, то не доверил бумаге имя того, кто готов взять Агнешку в жёны – причину, побудившую его изменить решение о судьбе старшей дочери. Узнав, вы перемените решение. Его Высочайшая Светлость рассчитывает на ваше щедрое к горестям простых людей сердце и любовь к нашей стране.

– Даже так? – Аббатиса приподняла брови. – Высокородный торгаш вспомнил о патриотизме? Ну что ж, продолжайте, мне уже до крайности любопытно узнать, в какую аферу ввязался Григораш в этот раз.

Фица удивилась резкости слов Всеблагой сестры, как и тому, что она не смогла подсмотреть ответ в чужой голове. Или всё же все её прежние догадки – случайности и совпадения, и мысли она читать не умеет? Было бы хорошо.

– Как вы знаете, на границах страны неспокойно, – заговорила Фица словами Григораша, зазубренными, словно «Отче наш». – Девятнадцать лет прошло с последней великой войны, и обескровленные прежде враги набрали силу, вырастили новые поколения, и юные головы жаждут славы и битв, мечтают о богатствах наших земель, городов, монастырей.

Услышав последнее слово, Брындуша заметила:

– А он старательно подготовился к переговорам. Прежде таким красноречием не отличался. Видно, предложенный ему выкуп за дочь вправду велик. – Она задумчиво побарабанила пальцами по подлокотнику. – Но вы продолжайте, София.

– Наших врагов сдерживают только старые договоры и те, кто их подписывал. Время неумолимо, и новые властители готовятся занимать престолы предшественников. Король Драгош считает, что мы находимся на пороге войны, и королевский совет с ним согласен.

Фица остановилась, но Брындуша дала знак продолжать. Теперь она слушала внимательно, улыбка исчезла с её лица, и блистательная юность уступила место многоопытной сосредоточенности.

– Без помощи извне, как считают при дворе, нам не выстоять. Нужны союзники, в первую очередь – против османов-губителей. Король Драгош отдаёт свою младшую дочь за наследника франкских вампиров. Но ей пятнадцать, и до свадьбы придётся долго ждать. В залог союза нужна ещё одна невеста из высшей знати, и Его Высочайшая Светлость на совете назвал имя Агнии и дал слово, что если жених согласится – дочку отдаст.

– Он отдаст? Григораш обезумел! – возмутилась Брындуша. – Я не отдам Агнешку на растерзание. С текущей в ней кровью, она станет не временной женой вампира, как девочка Драгоша, а вечной жертвой его клыков.

У Фицы от волнения ладони вспотели, но она не позволила себе даже шелохнуться. Уложенные в косы волосы начали потрескивать, серёжки в ушах зазвенели, такова оказалась сила гнева вечно юной сестры.

Глаза аббатисы потемнели, будто чистое только что небо затянуло страшными тучами. В глубине зрачков засветились искристые молнии.

– Нет, Всеблагая сестра, – поспешила сказать Фица. – Франки подпишут договор, удовольствовавшись обручением с юной княжной, задержка в несколько лет вечных не беспокоит. Сейчас королю Драгошу намного важнее мирный союз с германскими волколаками. Агнешку им хотят предложить.

Она задохнулась от волнения, и аббатиса поторопила:

– Ничего не утаивай от меня. Говори всё, что знаешь.

– Альфа альф Фридрих на смертном одре, говорят, остались недели, и в круг совета войдёт Вольфганг, его старший внук. Он ещё молод и не имеет пары. Сейчас самое время предложить ему невесту из наших, и тем самым в будущем избежать непременной войны, – Фица повторила услышанное от Григораша слово в слово – не часть письма, а что ещё недели назад говорилось в герцогской спальне.

Аббатиса Брындуша забыла о том, что являет миру один лишь свет и доброту. Смотрела на Фицу тёмными, как ночь, глазами, прямо в душу глядела – и выворачивала её, ища неправду. Но Фица ей не лгала.

– Высокородных дев много, есть и познатней нашей Агнешки. Они подойдут лучше неё, – сказала наконец аббатиса.

– Волколаки согласны только на чистую, непорочную деву непростой крови, с даром, способную принять укус и выносить дитя от сильного альфы. Им не нужны люди, их устроит только сильная дева-ведунья, способная переродиться, стать их плоти и крови. А ещё она должна быть знатного рода, чтобы никто из наших людей не попрекал будущую королеву низким происхождением.

– Агнешка прижита Сташевским вне брака. Бастрючка, нечистая кровь. Он признал её, но другие не станут так же относиться к внебрачному ребёнку.

Удивительно, но Григораш правильно угадал все без исключений возражения Брындуши.

– Для франкских вампиров, чтящих традиции и кичащихся древностью и чистотой родов, это стало бы главным препятствием. Но волколаки создают пары, не глядя, кто какой крови. Их ведёт запах души.