Наполеон и его семья. Том I. 1769-1802

Правообладатель

Правообладатель: Антонов В. А.Основание:Оригинальный труд Фредерика Массона «Napoléon et sa famille» (1897–1929) находится в общественном достоянии (Public Domain), поскольку автор скончался в 1923 году, и срок охраны авторских прав истёк (более 70 лет после смерти).Произведение доступно в оцифрованном виде на archive.org, что подтверждает его открытый статус.Данный перевод на русский язык выполнен мной и является новым производным произведением.· В соответствии со статьёй 1260 ГК РФ, авторские права на перевод принадлежат переводчику — мне как создателю этого перевода.Фредерик Массон (1847–1923) — имя, которое для всякого серьезного исследователя истории Первой империи стоит в одном ряду с именами Альбера Вандаля, Ипполита Тэна и Артюра Леви. Однако, в отличие от многих своих коллег, сосредоточенных на батальных сценах или государственных реформах, Массон избрал своей стезей то, что он сам называл «интимной историей». Он стал непревзойденным летописцем не столько императора на троне, сколько человека в кругу семьи, двора и частной жизни.А

Массон происходил из семьи, тесно связанной с бонапартистским движением: его отец был другом принца Жозефа Бонапарта. Это с рождения дало будущему историку доступ к уникальным архивам, семейным преданиям и документам, которые были закрыты для посторонних. Он начал свой путь как литератор и журналист, но подлинным его призванием стала история. В 1903 году он был избран членом Французской академии, став признанным авторитетом в области наполеоновской эпохи. Его труд «Napoléon et sa famille» стал вершиной его научной деятельности и по сей день остается непревзойденным по охвату материала и глубине психологического анализа.

Массон был одержим страстью к точности. Он не допускал ни малейшего вымысла и строго документировал каждый свой шаг. В своих исследованиях он опирался на тысячи писем, мемуаров, финансовых отчетов и донесений полиции. Этот метод позволил ему развеять множество романтизированных легенд, показав семью Бонапартов без прикрас: с их мелочными ссорами, завистью, алчностью, но и с их несомненной любовью друг к другу. Массон не был ни апологетом, ни безжалостным критиком. Его цель — понять, и в этом он достиг совершенства.

Обзор всех тринадцати томов: История возвышения и падения клана

Монументальное исследование Массона, насчитывающее 13 томов (или 12 в зависимости от издания, объединяющего два последних), охватывает период с 1769 года — года рождения Наполеона — до 1821 года — года его смерти в изгнании. Каждый том — это детальная хроника, в которой личные судьбы переплетаются с большой политикой.

Тома I–III: От аристократического клана до правящей династии (1769–1807)

В этих томах закладывается фундамент всего исследования. Массон подробно описывает детство и юность Наполеона на Корсике, его отношения с матерью Летицией, чей суровый и практичный характер сыграл решающую роль в становлении всех детей. Мы видим, как бедная, но гордая корсиканская семья, благодаря взлету одного из своих сыновей, превращается в центр новой европейской политики. Массон анализирует роли братьев и сестер: Жозефа — вечно сомневающегося и недовольного, Люсьена — бунтаря, Луи — меланхоличного, Элизы, Каролины и Полины — сестер, чьи амбиции и красота стали инструментами династической политики. Центральное место занимает раздача корон после коронации Наполеона в 1804 году: братья и сестры становятся королями, принцами и принцессами, и это, как показывает Массон, становится источником бесконечных конфликтов.

Тома IV–VI: Вершина могущества и трещины в фасаде (1807–1811)

К 1807 году, после Тильзитского мира, империя Наполеона достигает зенита. Массон показывает, как блеск двора скрывает растущие внутренние противоречия. Жозеф, ставший королем Испании, не справляется с управлением. Луи, король Голландии, открыто саботирует приказы брата, ставя интересы своего королевства выше интересов Франции, что приводит к его отречению и бегству. Отношения с Полиной, вышедшей замуж за принца Боргезе, становятся скандальными. Массон скрупулезно разбирает финансовые аппетиты семьи, их расточительность, которая вызывает тайное недовольство Наполеона. В этих томах ключевой становится тема развода с Жозефиной и поиска новой невесты царских кровей — событие, в котором семья принимает активнейшее участие, интригуя друг против друга.

Тома VII–IX: Начало катастрофы (1811–1814)

Рождение наследника, Римского короля, казалось бы, укрепляет династию. Однако Массон показывает, что именно в этот период недовольство братьев и сестер достигает апогея. Они видят, что все их благополучие зависит от одного человека, и втайне готовят пути к отступлению. Том за томом Массон описывает разлад между Наполеоном и его семьей во время катастрофической Русской кампании 1812 года и последующей войны 1813–1814 годов. В то время как император сражается за выживание империи, его братья и сестры думают лишь о сохранении своих тронов и состояний. Массон безжалостно документирует их измены, трусость и эгоизм во время первого отречения Наполеона в 1814 году. Это время, когда «семья» как единое целое перестает существовать.

Тома X–XI: Сто дней и крах всех надежд (1814–1815)

Эти тома — драматическая кульминация. Массон подробно описывает реакцию семьи на известие о высадке Наполеона в заливе Жуан и его триумфальном возвращении в Париж во время «Ста дней». Он показывает, как братья и сестры, только что присягнувшие Бурбонам, снова бросаются к ногам императора, надеясь на восстановление своего положения. Массон анализирует окончательное поражение при Ватерлоо и последовавшее за ним второе отречение. Последние сцены изображают Наполеона в Мальмезоне, покинутого почти всеми, кто был ему обязан своим возвышением. Этот период Массон описывает с беспощадной ясностью, показывая полный моральный крах династии, построенной на родственных чувствах.

Тома XII–XIII: Изгнание и наследие (1816–1821)

Заключительные тома посвящены последним годам жизни свергнутого императора на острове Святой Елены. Массон исследует, как ведут себя члены семьи, разбросанные по всей Европе: от Жозефа, уехавшего в Америку, до Летиции, доживающей свои дни в Риме. Кто-то из них погружается в роскошь, кто-то строит новые политические планы. Немногие, как мать Наполеона, сохраняют верность памяти сына. Центральное место занимает последняя воля и завещание Наполеона, его мысли о семье, полные горечи и разочарования. Массон показывает, что даже на смертном одре Наполеон пытался управлять судьбами своих близких, прощая их слабости, но и вынося им окончательный приговор. Смерть императора в мае 1821 года подводит черту под великой и трагической сагой о семье, которая не смогла стать фундаментом для империи.

Значение труда Массона

«Наполеон и его семья» — это не просто биография императора. Это исследование природы власти и тех деформаций, которые она производит в человеческих отношениях. Через судьбу клана Бонапартов Массон показал, как политические амбиции могут как возвысить, так и уничтожить самые прочные семейные узы. Это история о том, как любовь превращается в средство манипуляции, а верность — в предмет торга. И именно в этой бескомпромиссной правде заключается непреходящая ценность труда Фредерика Массона.

Предисловие к девятому изданию

Переиздавая этот том, я могу еще раз воспользоваться новыми сведениями. Документы, которые счастливый случай передал в мои руки, исправили, дополнили — почему бы не сказать этого — открыли мне политическую роль Жозефа и Люсьена Бонапартов в VI и VII годах Республики. Это, возможно, еще лишь часть истины, но сколь поразительная! Речь идет об установлении, осуществлении, падении и восстановлении господства клана на Корсике. Речь идет о том воздействии, которое эти корсиканские события, остававшиеся до сих пор неизвестными и о которых, кажется, не сообщил ни один островной историк, оказали на общую политику — и не только на государственный переворот 30 прериаля, но и на события брюмера.

Когда первые из этих документов попали в мои руки, факты, о которых они повествовали, показались мне до такой степени странными, что я был готов усомниться в них; но когда к отчету Центральной администрации Лиамона я смог присоединить некоторые письма генерала Лобуа, командовавшего дивизией на Корсике в VI году, бумаги полковника Фламана, коменданта города и цитадели Аяччо в VI и VII годах, книгу исходящих писем второй департаментской администрации в VII году и, наконец, переписку Бонапартов с комиссаром Директории Костой с VI по XIV год, мне было позволено полагать, что я держу в руках если не всю истину, то по крайней мере достаточно истины, чтобы быть обязанным поделиться ею с публикой.

Такая книга, как эта, ставящая своей целью откровенно и без утайки изложить деяния людей, чьё прошлое было тёмным, а само существование поначалу окутано тайной, не может претендовать на безупречную точность всех фактов с первого же раза. Уже немало то, что она указывает их последовательность и справедливо ставит некоторое количество вопросительных знаков. На обрывках документов, которые я собрал, я отметил в главе V беспокойство Жозефа по поводу преследований, направленных против друзей его семьи; я заподозрил некую растерянность в пылком красноречии Люсьена; но причина или предлог ускользали, и, поскольку документы отсутствовали в государственных архивах, связь фактов могла быть восстановлена лишь благодаря удивительным удачам. Они встретились, и, пришедшие из четырех различных, плохо согласующихся между собой источников, подлинные документы позволили мне утвердиться в моем убеждении.

Разумеется, Наполеон не появляется здесь лично. В VI и VII годах он находится в Египте, и можно полагать, что начиная с III года корсиканская сцена оставляла его довольно равнодушным. Он предполагал играть свою роль в другом месте — и он сыграл ее там. Но можно ли здесь отделить его от его братьев и можно ли отделить тех от Корсики? По мере того как глубже проникаешь в истоки Консульства, обнаруживаешь, что Жозеф и Люсьен приняли в подготовке событий значительное участие. Уже теперь все согласны признать, что без Люсьена дни брюмера были бы невозможны. Быть может, мы придем к тому, чтобы лучше различить участие, принятое в этом Жозефом; но, ограничиваясь тем, что установлено, признавая просто то, что принадлежит Люсьену, не очевидно ли, что если Люсьен осуществил брюмер, если брюмер потерпел бы неудачу без Люсьена, то брюмер не мог бы даже быть задуман, если бы девятью месяцами ранее Люсьен не был бы свергнут со своего пьедестала, а этим пьедесталом была Корсика?

Восставшая, можно сказать, против господства, которое благодаря победам Наполеона Бонапарты установили там в свою пользу и в пользу своего клана, та часть Корсики, которую Бонапарты оставили за собой, яростно отвергла их; их друзья, находившиеся там в меньшинстве, были обвинены и заключены в тюрьму; Люсьен рисковал быть обесчещенным, разоблаченным, исключенным из Советов, лишенным своего мандата. Он был спасен государственным переворотом 30 прериаля; одновременно он спас своих корсиканских друзей и укрепил свой пьедестал. Так он оказался готовым выступить в брюмере.

Следует ли из этого полагать, что на смену Директории он повлиял столь же сильно, как утверждал в своих мемуарах, — придавая, разумеется, своему поведению иные побуждения? Следует ли полагать, что это дело Лиамона, ничтожное для Директоров, но важнейшее для Люсьена, стало действенной причиной падения Мерлена и Ревельера? Почему бы и нет? Почему бы не поверить, что Люсьен искал, собирал, объединял интересы, ущемленные, как и его собственные, Директорами, и что он сделался вместе с Жозефом, остававшимся за кулисами, вдохновителем той революции, из которой он первым должен был извлечь выгоду? В этом едва ли можно сомневаться, и тем самым история проясняется, и часть истины, остававшаяся неизвестной, выступает наружу. Эта книга ценна лишь той искренностью, которую я в нее вкладываю: поэтому я счел нужным уже теперь опубликовать рассказ, составляющий приложение к настоящему тому. Позднее, когда, завершив книгу, я попытаюсь дать окончательное издание, я, без сомнения, включу эти материалы в главы IV и V, но для достижения такой цели и для написания четырех последних томов нужно еще много времени. Имею ли я право рассчитывать на него? За исключением ошибок, которые я исправляю, и новых указаний, которые я вставляю, я намерен оставить этим томам их первоначальный облик до того момента, когда смогу переработать их единым духом, чтобы это исследование воспользовалось всеми средствами, которые я сумею добыть; на этот раз, однако, не прибавленной заметкой или изменением нескольких строк я мог бы удовлетворить свою совесть историка, и, рискуя опровергнуть в приложении то, что я написал в тексте, я отдаю публике то, что я нашел.

Ф. М.

Май 1904.

Введение

Когда три года назад я опубликовал первое из этих исследований о Наполеоне, целое, которое я намеревался составить, представлялось мне с той ложной строгостью, что обыкновенно проистекает из априорных суждений. Желая дать отчет об ощущениях, чувствах и суждениях Наполеона касательно женщины, мне казалось совершенно естественным и довольно легким, указав, как любовь воздействовала на него нравственно и физически, исследовать, каким человеком он показал себя в отношениях с женщинами своей семьи и каким образом он проявлял свою привязанность к существам, связанным с ним кровными узами. Позднее, в третьем исследовании, я попытался бы определить, какие общие идеи он получил, привнес и оставил о женщине как существе социальном — в учреждениях, законах и нравах; какое место он отвел ей в своей иерархии и какую доктрину надлежало извлечь из его слов и поступков.

Итак, в настоящей книге я полагал, что мне предстоит рассмотреть лишь отношения Наполеона с его матерью, сестрами, невестками, приемными дочерьми и невестками; поведение, которого он держался по отношению к ним; чувства, которые он проявлял; поступки, которыми он их отмечал, — и из этого исследования должно было возникнуть понятие о сфере чувственного, дополняющее понятие о сфере ощущений.

Но ложность этого замысла стала мне ясна, как только я попытался перейти к исполнению: по мере того как я приводил в порядок свои заметки и искал в них элементы убеждения, по мере того как я старался заставить этих людей жить и действовать, я обнаруживал, с одной стороны, совершенное неведение, в котором мы оставались относительно их побуждений и их действий; отсюда — необходимость дать о них более подробный отчет; с другой стороны — невозможность отделить от драмы тех, кто был в ней главными действующими лицами, кто давал в ней самые живые сцены, кто чаще всего занимал сцену рядом с главным героем, чьи поступки оказывали наибольшее влияние на его решения и являлись действенной причиной женских волнений. Под страхом дать о характерах неполное и ложное представление, возводя на документальном ничто рискованные теории, развитие которых невозможно было бы проследить, приходилось выводить на сцену всех персонажей семьи — как двух женщин, на которых Наполеон был женат, так и его братьев и его приемного сына.

Итак, пришлось перестраивать все здание заново, и прежде всего обеспечить для каждого из этих существ более или менее точную биографию или по крайней мере маршрут, устанавливая достоверные даты по подлинным документам; затем, чтобы придать некоторую жизнь этим скелетам, пришлось собрать как можно больше тех мелких фактов, до сих пор пренебрегаемых или неизвестных истории, которые, кажется, были отмечены лишь случайно и которые получают свой единственный интерес от группировки, в которую их можно соединить, от связи, устанавливающейся между ними, и от продолжения, которое они получают в этих биографиях; следовало установить точный синхронизм, который пролил новый свет на людей и на события и который позволил, быть может, в некоторых случаях обнаружить истины, намеренно затемненные.

Работа эта была долгой: она заняла несколько лет; чтобы дать о ней хотя бы самый краткий отчет, мне пришлось придать этой книге неожиданный объем и посвятить по меньшей мере пять томов исследованию, которое я первоначально предполагал завершить в одном.

Первый том, выходящий ныне, охватывает период от истоков, с 1769 года, до 1802 года; второй, начинаясь с 1802 года, расскажет о событиях до 1805 года, и я полагаю, что, быть может, достаточно будет еще трех, чтобы дойти до 1821 года.

Это много страниц, и, возможно, их будет еще больше. Однако пусть не ожидают встретить здесь что-либо из общей истории, что-либо даже из исторических фактов; лишь беглыми намеками, чтобы обозначить время, я напоминал внешние и известные факты жизни Наполеона: ничего о его кампаниях и сражениях, ничего о его гражданских совещаниях и законах, ничего даже о его частной жизни, как только она выходит за рамки, которые я себе наметил: только семья, в ее сплочении вокруг него, с чувствами, которые она ему внушает, с поведением, которого он держится по отношению к ней, с решениями, к которым она его принуждает; братья и сестры, рассматриваемые не в их собственном существовании, но в том соотношении, которое их жизнь приобретает с его жизнью; дух этих существ, изучаемый не столько в их официальных, публичных, военных или гражданских деяниях, сколько в интимных проявлениях, в чертах характера, терпеливо собранных, и всегда, и единственно в тех, что касаются Наполеона, в тех, что в какой-то момент могут помочь понять побуждения его поведения по отношению к ним, дать доступ к его нравственному миру и, через предшествующие обстоятельства, как говорят в юриспруденции, осветить приговор, который должно вынести. Ум, храбрость, красноречие, ловкость того или иного меня не касаются: хорошо или дурно он поступал с иных точек зрения — мне мало важно; то, что у него могут быть оправдания и что он находит апологетов, — не мое дело. Я излагаю факты, которые рассматриваю лишь в том отношении, какое они имеют к Наполеону. Если случается, что для представления некоторых персонажей я вынужден привлекать их предшествующую карьеру, я делаю это кратко и сухо, хотя и стараюсь предоставить — и часто впервые — достоверные даты и подлинные события; но, повторяю, у меня нет ни намерения, ни притязания рассказывать здесь в подробностях жизнь каждого из восемнадцати мужчин и женщин, которые составили, лишь в первой степени родства, наполеоновскую Семью: нет среди них, безусловно, ни одного, кто не заслуживал бы быть изученным точно, научно и полно и кто не должен был бы стать предметом серьезно документированной монографии; но это в данный момент никоим образом не является моей целью; чтобы только помыслить о ее достижении, мало было бы нескольких человеческих жизней, ибо все предстоит сделать, и ничто из опубликованного до сих пор не может ни в какой степени внушать доверие.

Следовательно, почва, на которую я отваживаюсь, опасна и малонадежна. Сколь бы многочисленны ни были книги и бумаги, которые я перебрал; сколь бы тщательно я ни старался пользоваться лишь документами, подлинность которых доказало мне внимательное изучение; с каким бы любопытством я ни всматривался в зрелище, которое являли эти персонажи, и ни искал нити, заставлявшие их двигаться, я не уверен, что встретил и собрал элементы достоверности, которые одни только позволяют полное утверждение и непосредственно несут убеждение читателю. Я сознаю, что искал истину; я верю, что нашел ее во многих случаях; но есть и другие, где видимости могли обмануть меня, бросить на ложные следы, заставить принять гипотезы за реальность. Если у меня есть оправдание, то это новизна предмета, к которому, по крайней мере в новой истории, никто, насколько мне известно, не пытался подступиться и где на каждом шагу все сильнее дают себя чувствовать тщетность поисков и ничтожность документов.

В семейной близости не пишут всего, что говорят; не говорят всего, что думают. Мысль, слово ускользают; от написанного что остается по прошествии столетия? Без сомнения, существуют частные архивы, где должны храниться свидетельства исключительно драгоценные; но одно лишь испрашивание доступа к ним обязывает если не ко лжи, то по меньшей мере к умолчаниям и, безусловно, к предвзятым суждениям; здесь я должен был, по многим причинам, сохранить прежде всего независимость нетронутой и полной. Не желая идти ни на какие сделки с истиной, намереваясь высказать целиком ту, которую я полагал найти, я не мог принимать услуг, которые пришлось бы оплачивать угодливостью.

Итак, лишь то, что проскользнуло в заинтересованных публикациях, что затерялось в частных собраниях, что сохранилось в архивах гражданского состояния общин и в реестрах нотариусов, что по великой случайности встречается в государственных архивах, — лишь это могло послужить для формирования моего убеждения. Это составляет скудную добычу; но когда сцена освещается обрывками сведений, оставленных некоторыми современниками, находившимися в хорошем положении, чтобы видеть и слышать, то или иное слово, та или иная фраза приобретают особое звучание, позволяющее судить о характере и восстановить ситуацию. Если этот метод является единственным, который в данном случае мог быть применен, я не отрицаю его опасностей, не преувеличиваю его ценности, не скрываю его неудобств: я вовсе не претендую на то, что создал здесь окончательную книгу, — лишь на то, что представил некоторые сопоставления фактов и идей, которые впоследствии смогут дать лучше вооруженным историкам повод для полезных изысканий.

Ф. М.

Кло-де-Фе, ноябрь 1896.

I. — Начало[1].

15 АВГУСТА 1769 — ИЮНЬ 1793

Раса. — Отец. — Мать. — Жозеф. — Бриенн. — Смерть Шарля Бонапарта. — Возвращение на Корсику. — Младшие. — Полина. — Луи. — Характер Жозефа. — Революция в Аяччо. — Планы на будущее. — Наполеон и Луи в Осоне и Валансе. — Наследство архидиакона. — Апрельский бунт. — Поездка в Париж. — Марианна. — Размышления. — Возвращение в Аяччо. — Люсьен. — Люсьен и Марианна. — Скандал Люсьена. — Бегство. — Отъезд во Францию.

О его предках с отцовской и материнской стороны известны имена, должности, которые они занимали, — и ничего более. И те и другие пришли на Корсику из Верхней Италии, где Бонапарты — во Флоренции и особенно в Сардзане и Сан-Миниато — играли роли, приобретя долгой практикой ту парламентскую ловкость, тот политический опыт, ту дипломатическую изобретательность, которые встречаются тогда лишь в управлении этих малых республиканских городов. Они прошли там через все военные и гражданские должности, чередуя занятия по обстоятельствам, и если бы сцена, на которой они выступали, не была столь узка, качества, проявленные ими, были бы достаточно примечательны, чтобы принести им славу. Рамолино имеют сходное происхождение, но они не остались в Ломбардии, откуда были родом, или в Тоскане, куда переселились. Они пустили ветви в Неаполе и Генуе. Из Генуи они прибыли в конце XV века в Аяччо, где Бонапарты появились лишь в середине XVI века. С тех пор обе семьи существовали бок о бок, занимая одновременно муниципальные должности, связанные друг с другом частыми браками, но отличавшиеся, по-видимому, тем, что Бонапарты становились более корсиканцами, глубже входили во внутренние дела страны, искали лишь корсиканских союзов, тогда как Рамолино охотнее обращались вовне, и у них встречаются браки с иностранцами или иностранками: греками, швейцарцами, даже французами. Они не пренебрегали должностями, которые им уступали генуэзцы, и их корсиканский патриотизм не был непримиримым.

Большинство семей, дававших жен Бонапартам или Рамолино: Паравичини, Тузоли, Одоне, Растелли, Боцци, Бениэлли, Пьетра-Санта, — в разной степени того же корня, что и они сами: итальянцы по происхождению, переселившиеся на Корсику около XV или XVI века, почти все проживавшие в Аяччо или его окрестностях. Лишь греки из Панории составляют исключение; но их считают согражданами, хотя в физическом и особенно в нравственном отношении они привносят элементы, без сомнения, весьма отличные.

Все подчинены общей дисциплине, которая является самой сущностью, смыслом существования и формулой расы и которой покоряются и к которой привыкают все чужеземцы, к ней приобщающиеся. Это общество, для которого идея семьи выше всякого иного общественного или государственного представления, которое проникнуто ею до такой степени, что находит в ней все свои законы, делает ее основой всех своих предприятий и оправданием всех своих авантюр. Это общество, которое от семьи поднялось к племени, клану, роду, а оттуда — лишь временами и почти в один-единственный момент — к нации; и то настолько мимолетно, что нельзя судить, смогло ли бы оно удержаться на этом уровне вне общей опасности и состояния войны с иноземцем. Это общество, у которого идея семьи и ее производное — идея племени — укоренены веками и веками настолько, что в скоплении обществ, образовавших французскую нацию, оно одно сохранит их, несмотря на сто с лишним лет аннексии, несмотря на общий уровень законов и постепенную унификацию нравов. Корсиканский народ по сути таков же сегодня, как во времена Паоли: Франция скользнула по нему, как небесная вода по его скалам. Право жизни и смерти отца над сыновьями; абсолютная власть главы семьи; полная солидарность членов семьи; всякая идея справедливости, всякое понятие общего блага подчинены интересу или возвышению семьи; — с семьями родственными или союзными — единство взглядов, общность интересов, ссоры, принимаемые с той же горячностью, как если бы они были личными, милости, домогаемые с той же настойчивостью, тесная близость до того дня, когда по поводу, часто пустячному, вспыхивает ссора, влекущая долгую череду личных столкновений; — ниже — редкое население пастухов и рыбаков, которые в большем или меньшем числе примыкают к той или иной семье в зависимости от ее богатства, влияния, покровительства, которое она им оказывает, и услуг, которые она им предоставляет, остаются ей верны в мире и на войне, в правом и неправом деле, но при условии, что договор соблюдается с обеих сторон.