Принцессой быть непросто

Хуже математики только философия, – считала принцесса Анна-Мария. От математики пухла голова, но там девочка хотя бы признавала, что не зря мучится. Уметь считать – дело нужное. Маменька вон как всегда тщательно считает сколько надо заплатить портнихам, чтобы папенька не ругался, не говорил, что они со своими нарядами королевство «по миру пустят». И Кристи-Сюзанна, которой уже выделяли каждый месяц из казны «на булавки», без знаний математики не сумела бы тайком откладывать на покупку книжек, которые миль Клара запрещала ей даже в руки брать. Так что без особой охоты, но Анна-Мария пыталась учить математику.

Философия же совершенно бесполезна! Учителя этой мути пригласили ко двору ради старшей принцессы. Но Кристи-Сюзанна не хотела страдать одна и убедила отца, что младшая принцесса тоже «должна приобщиться к мудрости».

– Папа, ты же знаешь, как Анне-Марии трудно даются науки. Она же тупенькая.

– Не смей так говорить о сестре!

– Хорошо, не буду. Но чтобы она что-то усвоила, ей лучше начать изучать раньше. Может тогда за три года она запомнит то, что другие учат за год.

Подслушавшая это за дверью младшая принцесса чуть не закричала от возмущения. Вот какая вредина эта старшая сестра! И отец, король Эд, согласился с противной Кристи-Сюзанной, приказал Анне-Марии учить самую бесполезную из наук.

Самым трудным на этих уроках для принцессы было не засыпать. Под рассуждения доктора Бэкона о том, что появилось раньше – курица или яйцо, – Анна-Мария засыпала так крепко, что даже осторожные тычки в бок от Жана-Луи не помогали проснуться. В особо тяжёлых случаях приходилось старой няньке, что присматривала за принцессой во время уроков, трубить в медный рожок. Только этот хорошо известный с младенчества звук пробуждал Анну-Марию.

Вот и сегодня она ловила себя на том, что сознание уплывает и голова падает, когда доктор Бэкон рассказывает о двух спорящих между собой философских школах – «зеркалистов» и «реалистов». Единственное, что не давало девочке окончательно провалиться в беспамятство, это удивление: «Неужели столько взрослых людей спорят о вещах, понятных даже ребёнку».

– Это же любому дураку ясно, что мир существует! – не выдержав, высказалась принцесса.

– Точно, – поддержал её Жан-Луи. – я же вижу солнце за окном, и чувствую стул, на котором сижу. Он жёсткий.

– Дети мои! Дураку всегда всё ясно, а умному человеку свойственно испытывать сомнения, – нравоучительно произнёс доктор Бэкон.

Анна-Мария никогда не понимала, почему он доктор, если никого не лечит. Но он велел себя так называть, и спорить принцесса не стала. Спрашивать тоже не рискнула, потому что на любой вопрос Бэкон давал такой длинный и путанный ответ, что яснее не становилось, а время отнимало.

– «Зеркалисты» считают, что то, что вы называете «реальным миром» – лишь зеркало, отражение их внутренней сущности. Именно сознание первично и оно порождает наше представление о внешнем.

– Это как? – удивлённо открыла ротик маркиза Бьянка.

– Это что, всё вокруг я сам и выдумал? – переспросил отличник Жан-Луи.

– Если говорить грубо, то да, – довольно подтвердил учитель.

– Ерунда! Я бы никогда не выдумала мир с философией и Кристи-Сюзанной, – возразила принцесса.

– Да! И с тесными туфлями тоже, – поддержала её Бьянка.

– Это вам так кажется. Разве вам не снятся кошмары?

– Снятся.

– А ведь если бы вы могли выбирать, то вам бы снились только приятные вещи. Но ваше сознание вместо этого подсовывает что-то страшное и неприятное. И вы никак, даже если хотите, не можете изменить то, что вам снится. Часто во сне вы даже не понимаете, что это сон. Так бывает?

– Да, – недружным хором признали знатные ученики.

– Вот видите! Так вот, я утверждаю, что всё, что вокруг меня, лишь порождение моего разума. Такой особенно яркий сон. Попробуйте опровергнуть это, найдите аргументы!

– Это что же, меня не существует? Я – лишь порождение вашего разума? Вроде как снюсь вам? – переспросила Анна-Мария.

– Да. Попробуйте, принцесса, убедить меня в обратном, – доктор Бэкон снисходительно посмотрел на Анну-Марию.

В его взгляде читалась уверенность в том, что девочке это не удастся.

****

Король Эд сидел, и Анна-Мария поняла, что на этот раз ругать её будут долго. – Почему ты напала на учителя философии?

Отец не кричал, говорил спокойно и холодно. Это пугало принцессу больше привычной ругани.

– Я не нападала. Он сам…

– Анна-Мария-Елизавета! Не вздумай лгать! Два свидетеля показали, что именно ты ударила доктора Бэкона книгой по голове, из-за чего целителям пришлось накладывать швы на раны.

– В швах я не виновата. А твои свидетели, ябеды Жан-Луи и Бьянка, не сказали, что он сам задёргался, замахал руками и свалил с этажерки бюст какого-то философа себе на голову? Папа, ты не знаешь случайно, тот философ был «реалист» или «зеркалист»?

– Какая разница!

– Просто интересно – за меня он был или против?

– Анна-Мария, ты совершила дурной поступок. Почему я не вижу раскаяния?

– Потому что я не виновата! Учитель сказал, что все мы ему только снимся. И весь мир существует только у него в голове.

– Поэтому ты решила бить его по голове, борясь с несовершенством мира в его лице? – хмыкнул король. – Да ты, оказывается, бунтовщик.

– Нет, не бунтовщик. До такого я не додумалась, – Анна-Мария с сожалением вздохнула. Хорошо бы было, если бы удар по голове доктора Бэкона и вправду изменил мир, убрав из него эту дурацкую философию. – Он сам сказал мне опровергнуть его.

– И как же удар по голове опровергает теорию о первичности сознания.

– Может, и не опровергает, а даже, наоборот, поддерживает, – согласилась принцесса. – Просто если он прав, и я не существую в реальности, то, значит, и ударить его не могла. Это его сознание само придумало. Наказывать меня не за что.

Анна-Мария пошире открыла голубые глазки, постаравшись придать себе как можно более невинный вид.

– А если он требует наказания, значит признаёт моё существование и свободную волю. Я победила! Пусть ставит мне пятёрку!

Король от неожиданности не сдержался и захохотал, но быстро взял себя в руки.

– Хорошо, я понял, что доктор Бэкон стал жертвой производственной травмы, а не твоего хулиганства. Только зачем ты взяла такой толстый фолиант? Там что, не нашлось чего-нибудь потоньше?

– Он сам сказал, что аргумент должен быть весомым.

Карета тряслась так, что у Анны-Марии иногда внутри что-то ёкало и приходилось крепко держаться за край сиденья, чтобы не подлетать вверх. Вначале Анне-Марии даже нравилось подлетать, это хоть как-то отвлекало от грустных мыслей. Но приземление каждый раз оказывалось жёстким, и скоро её организм стал требовать прекращения веселья. И принцесса в кои-то веки была с ним согласна. К тому же пыль, проникавшая даже сквозь плотно закрытые окна и двери, забивала нос, щекотала, вызывая звучное чихание.

В другое время такая долгая поездка вызвала бы у принцессы прилив энтузиазма, мешавшего замечать подобные мелкие трудности. В другое время, но не сейчас. Сейчас в душе Анны-Марии жили обида и злость. Она не понимала, почему родители так поступили с нею.

Её последний разговор с отцом ничем не отличался от тысячи подобных, проходивших раньше.

– Дочь моя, на тебя жалуется учитель математики, – устало сказал король Эд. – Ты сорвала ему урок своими глупыми вопросами.

– Папа, но вопросы вовсе не глупые.

– Какая разница, как звали служанок, если это задача на дроби?

– Как это какая? Он сам сказал, что служанки А. и Б. убирают тронный зал за полчаса. Нужно было узнать за сколько времени уберёт зал одна служанка.

– И при чём тут их имена?

– Как это причём? Если зал убирали Адель и Бетси, то вдвоём они делают это медленнее, чем поодиночке. Потому что дружат и любят поболтать. Если Алиса и Бекки, то наоборот. Те терпеть не могут друг друга и стараются закончить дело как можно быстрее, чтобы поскорее разбежаться.

– Анна-Мария! Учитель прав. Ты совершенно не желаешь вникать в математику. И не только в неё. Ты вообще не желаешь учиться, – это была навязшая на зубах у короля фраза, но закончил он её совершенно неожиданно для дочери. – Возможно в Школе при Обители Добрых Сестёр тебе сумеют привить интерес хоть к чему-то. Завтра ты туда отправишься. Спорить бесполезно! Свободна.

И жестом отправил онемевшую от неожиданности принцессу вон из своего кабинета.

Вспомнив об этом, Анна-Мария еле сдержала слёзы. Никто, никто не заступился! Даже мама! А старшая сестра и вовсе посмеялась:

– Принцессе нельзя быть такой тупенькой. Родителям уже за тебя стыдно. Вот и отправляют куда подальше, чтобы ты их не позорила.

И теперь бедная Анна-Мария тряслась в карете и копила обиду. «Сбегу от них ото всех, раз я им не нужна, – думала она. – Пойду в ученицы портнихи. Меня Лиззи пуговицы пришивать научила». Лиззи, её личная горничная, очень хвалила принцессу, говорила, что её пуговицы «стоят насмерть».

Только убежать было не так просто. Из кареты на ходу не выпрыгнешь. В обитель принцессу отправили не одну, а с двумя фрейлинами и гувернанткой миль Кларой, и те во все глаза следили за девочкой, когда они останавливались на отдых. Но если человек по-настоящему хочет, то судьба обязательно пошлёт ему шанс. Главное им воспользоваться. Именно так говорила старшая сестра, когда сбегала на свидание с очередным поклонником. И Анна-Мария убедилась в её правоте.

****

Несмотря на то что маленький караван принцессы, состоявший из трёх карет, повозки и небольшого отряда охраны, обычно пропускали без очереди, попасть в Диррон оказалось не так просто. Дорога перед воротами в небольшой, в общем-то, город была так забита всяческим транспортом – от крестьянских телег до разномастных экипажей, – что даже грозные крики капитана Авгуса не помогали освободить путь.

В Дирроне сегодня открылась ярмарка, и все окрестные жители торопились попасть на этот праздник жизни. Глядя в окно на толпы, тянувшихся по узким улочкам в одну сторону, Анна-Мария поняла, что если сбегать, то здесь. До этого они останавливались в придорожных трактирах, в деревнях, небольших городках, почти неотличимых от деревень. Диррон, конечно, не мог и сравниться со столицей королевства, но на фоне тех поселений, которые они проезжали до этого, выглядел настоящим городом.

– Миль Клара, давайте сходим на ярмарку, – жалостно заговорила принцесса. – Я никогда не была на ярмарке! А то потом меня запрут в этом монастыре, и я уже точно ничего не увижу.

Гувернантка нахмурилась и открыла рот, явно собираясь отказать. Но принцессу неожиданно поддержали фрейлины.

– Обязательно надо сходить! Я в детстве была на похожей ярмарке. Там мама покупала мне яблоки в глазури. Такие вкусные! – Синтия даже глаза зажмурила от приятных воспоминаний. – Больше нигде таких не встречала.

– Да, а мне надо купить чулки и платочки, – присоединилась к ней Мелинда, вторая фрейлина. – И трястись в этой карете уже просто нет сил. Сделаем небольшую передышку. Хоть голову нормально помоем в гостинице. Здесь наверняка есть приличные, не то что в этих убожествах по дороге.

Упоминание удобств в гостинице смягчило миль Клару.

– Пожалуй, в твоих словах есть смысл, – обратилась она к Мелинде. – Дирран последний крупный город на нашем пути. Дальше, ближе к горам, поселения будут встречаться реже. Хорошо, я скажу капитану Авгусу, что здесь мы задержимся до завтра.

Командир охраны не стал спорить с дамами, а, напротив, привёл свои доводы в пользу остановки:

– Отлично. Пока вы, барышни, будете отдыхать, мы найдём кузнеца, проверим подковы у лошадей, колёса у экипажей, чтобы не заиметь дальше никаких неприятных сюрпризов.

На ярмарку Анна-Мария попала, когда солнце уже начинало спускаться за красные черепичные крыши дирранских домов. Но на пустыре, отведённом под торговые ряды и шатры балаганов, толпилось ещё много народа. В воздухе висел гул множества голосов, звучал громкий весёлый смех, откуда-то доносилась музыка и удары барабанов. Она даже растерялась вначале в этой непривычной толпе. Люди, её наполнявшие, совершенно не походили на чинных придворных или почтительных слуг, к которым привыкла принцесса.

Они громко смеялись и кричали, ели аппетитно пахнувшие пирожки грязными руками, дети дёргали мам за юбки и канючили, выпрашивая сладости. В общем, вели себя совершенно не так, как учила её гувернантка. Она, кстати, с ними не пошла, решив отдохнуть в тишине номера.

– Что-то меня укачало в карете. Надеюсь, девушки, вам можно доверить принцессу, – обратилась миль Клара к фрейлинам.

Те уверили её, что, конечно же, справятся, явно обрадовавшись появившейся возможности скрыться из виду строгой гувернантки. Та не ленилась всегда указывать молодым фрейлинам на их малейшие отступления от правил этикета, хотя это в её обязанности не входило.

Вместе с фрейлинами сопровождать принцессу отправили только одну служанку, так как две другие занялись гардеробом путешественниц. Анна-Мария поняла, что это шанс на побег. Она собрала в платочек все свои украшения, сложила в кошель накопленные монеты и надела на шею защитный оберег, данный в дорогу мамой.

Сбежать от спутниц сразу у девочки не получилось. Фрейлины, науськанные миль Кларой, не спускали с неё глаз. Но постепенно шумная, весёлая атмосфера праздника подействовала и на них. Синтия увлеклась рассматриванием прилавков, а Мелинда кокетничала с приданным им капитаном Авгусом в сопровождение молодым офицером.

Когда они проходили мимо шатра, где как раз закончилось цирковое представление, хлынувшая из него толпа разбила их компанию и Анна-Мария, воспользовавшись моментом, скрылась из глаз фрейлин. Она торопливо отцепила от платья недорогую брошку, на которую, как она знала, сопровождавший их маг навёл перед выходом из гостиницы поисковое заклинание, и бросила её на проезжавшую мимо повозку, запряжённую осликом, катавшую малышей.

Посчитав, что отошла от фрейлин достаточно далеко, Анна-Мария остановилась и огляделась, высматривая какого-нибудь одинокого ребёнка, своего ровесника. Но таких не находилось. Все увиденные ею девочки шли обязательно с кем-то из взрослых и иногда ещё и со старшими сёстрами или братьями.

Наконец принцесса углядела одинокого мальчишку, который шнырял в толпе или отирался возле прилавков.