- -
- 100%
- +
Бегу, стремлюсь и попадаю… К шапочному разбору знаменитого на весь Савёловский рынок бесплатного сортирчика в суетном официальном торговом центре. Часы уборки. Ну, мне всегда беспредельно везло в этой нелепой жизни, так почему же сейчас что-то должно пойти сугубо по-другому?
Рядом со мною, нервно переминаясь, примостились два «джигита», или как их ещё охарактеризовать, мне не ведомо. В разновидностях южных, азиатских и прочих «горячих» кровей я не силён. По обыкновению, один из них, невысокий, пугающе коренастый (явно занимался борьбой в родимой школе), с переломанными и прижатыми к массивному черепу ушами. Второй же, словно в классической цирковой паре – жилистый, тощий, длинный, с вытянутым серым лицом. А чуть поодаль бесстрастно ожидает своей туалетной очереди явный русский работяга в годах – седой, сухопарый, с седыми же, как у почтальона Печкина, усами, чуть окрашенными никотиновой желтизной, проваленными щеками киношного пролетария, да лукавыми, с прищуром глазами.
Маленький «горец» по природе своей был явно дюже агрессивен, а посему я старался наблюдать «сатирическое действо» украдкой и «в полглаза». Несмотря на свой определённо буйный нрав, «суровый борец» даже позабыл про обязанность злобно зыркать в сторону меня – волосатого белого, которого в хорошем раскладе он свирепо характеризовал бы: «А, б…я, пидарас валасатый, паубивал бы нах…й!». Он периодически подскакивал к прочно запертой двери камеры спасения, остервенело стучал по ней кулачищем и вопил в третьей октаве: «Аткрывайте уже, а?! Пачему не аткрывайте?!». «Пачму не аткрывай?!» – затравленно обращался он теперь уже к прячущим глаза окружающим. На попытки растолковать сельскому иностранцу, что, мол, «уборка, через пятнадцать минут откроют», попавший в беду иноземец лишь непонимающе лопотал: «Какой уборка? Какой уборка?! Пачму не аткрывай?».
Длинный соплеменник же его был то ли намного терпеливее, то ли природная нужда его была не так велика, неясно, но всё это время он стоически-самурайски молчал, и лишь узкое лицо его бледнело с каждой минутой, а на верхней губе выступила предательская испарина.
Злобный «абрек», потеряв (а может, и не имевши никогда) все правила элементарного приличия в обществе, хватался смуглой ручищей абсолютно за все непристойные места человеческих испр… Короче, за все места. И «спереду», что называется, и «сзаду». Становилось просто нестерпимо смешно. «Ай, мама, вах, не могу больше терпеть!» – периодически голосил он по-бабьи высоким, потешным голосишком. Хотелось ему, по всей вероятности, одновременно всего и сразу. И страшно сильно. «Ну смотался бы, в конце концов, до кустиков, дитя южных местечек, раз так прижало, что ж ты, как ребёнок-то, в самом деле? – пронеслось у меня в весёлой башке. Просыпалась даже некоторая общечеловеческая жалость к этому горному недотёпе…
Жалость начала просыпаться не только у меня. Седоусый работяга Печкин принялся мягко его усовещивать, да успокаивать: «Ну, терпи, джигит, терпи! Ты ж мужик! Я тоже бывает с морозу…». Но наш отчаявшийся «джигит и мужик» уже ничего не слышал и не соображал напрочь.
Тут на его, да и наше счастье беспощадная дверь распахнулась! И из неё стайкой юркнули маленькие азиаточки, вперив глаза в пол, страшась расправы от толпы измученных донельзя мужиков, но, однако, и не собираясь лишать себя ни секундочки законного отдыха, что оставался от досрочной пятнадцатиминутной очистки «савёловских авгиевых конюшен».
Чуть было не опозоренный абрек, жутко замычав от счастья, ринулся было за вырвавшимся вперёд длинным горцем к волшебному спасению, как… В кармане его необъятных штанов зазвонил мобильный. Страшно завыв от досады, он выхватил телефон, и на перекошенном лице его мгновенно отпечаталась крайняя степень отчаяния – звонила, вах, родня… Не взять трубу он не мог, не имел права, таковы уж суровые законы гор, родства и прочие южные странности. Хоть обделайся, отважный джигит, но с далёкой роднёй душевнейше переговори!
И он остался сдавлено бормотать что-то на своём бусурманском так дьявольски невовремя позвонившим землякам!!!! Я поражённо вбежал внутрь, на всякий случай спрятался в кабинке, тщательно её заперев. А как вы думали – когда-нибудь он всё же ворвётся, и ждать от его южной или там какой восточной души можно чего угодно. Так и случилось – зверски вломившись в «палаты удовлетворений», он принялся, словно сбежавший сумасшедший, колотить по всем запертым кабинкам, пока не вышиб до оглушительно грохота одну, случайно оставшуюся пустой. Всем нам определённо повезло – иначе он без малейшего сомнения вышиб дверцу одного из законно расположившихся «на отдохновение»…
А вы знаете, это преглупейшая история ни капли не обломала мне нечастого удовольствия поплавать, потрепыхаться, понежиться в ласковых ладошках моей бывшей шальной подруженьки Новослободской, «квазибогемной» и одновременно такой человечной. Да ещё населённой такими импозантными клошарами с докторской степенью философии, что порою тоже хочется облачиться в их линялые беретики и шарфы и степенно, помогая себе бамбуковой тростью, отправиться «за подкреплением» на угол, где всегда для нас припрятаны коробочки с фальшивым «Шардоне»…
«Гляделки» с Буддой, или Х…ю не прикажешь
«Ты на земле, и жить придётся…» – такой вот «глубокомысленный» тезис приметил я на той же странице дневника, где хранились глумливые наброски вышепересказанной комедии с Савёловским халявным сортирчиком. Что ж, мысль пресноватая, без присущей мне «диковинки», но в сущности верная и где-то даже беспощадная. Покорно проживать на нашей бесполезной планетке, что совершенно запросто совмещает в себе величие греческих философов и грязную прозу венерических заболеваний – это в каком-то смысле декадентский подвиг и даже «сакральная жертва».
«Открывайте поскорее, это триппер с Гамма Рэем!» – беспечно хохоча на последнем пиру у колдуньи Чумы, мелодично распеваю я на разные тона и голоса. Скрестить школьный похабный финалец «это триппер с гонореей» и помпезную «метальню́» от тевтонцев Gamma Ray – как это в моём шутовском стиле.
Я имел счастье наблюдать статуи Великого Будды на славных землях Тая, да Китая («фантастическую по оригинальности рифму» обязательно буду использовать в последующем припадке стихосложения). Объяснить рационально, почему меня окутывает неземной покой пополам с тихим восторгом при всматривании в загадочное лицо Сиддхарта Гаутамы, выше моего, более чем скромного понимания. Долго вглядываться в его невероятные глаза невероятно сложно, а точнее невозможно совершенно, отсюда, по всей вероятности, и прибежала эта нетрезвая записочка: «Только чтобы… Будду пересмотреть…». Не-е, дружок, таинственного Шакьямуни «пересмотреть» не в жалких силёнках человеческих, и даже, несмотря на твои алкогольные парения и восторги. Непростительные «гляделки», непочтительный дурила Игорёк, непростительные…
И вообще, в какой степени ты актёр, хитрец дядя Гоша? В достаточной, милые мои, строго вопрошающие. Но, однако, не в окончательной, в этом я тоже свято убеждён. «Актёры не дьяволы, их так называют завистливые люди. Они, как благородные Бодхисатвы приняли на себя непосильный крест, чтобы неразумные земляне друг друга не поубивали…» – вот что я одобрительно прочёл у самого себя в истерзанном «талмуде словоблудия».
И вот ты снова самонадеянно записал себя в «хорошие»… В «хорошие»… А ведь ты тоже не хорошая девочка. Ты классно притворяешься, что хорошая, но… И я, ловко заморочивший всех и себя, Игорёша – не хороший… Но! Поэтому мы так друг другу и нравимся!
Да уж, корявые ёлочки-палочки, весь этот загадочный механизм притяжения разнокалиберных гуманоидов друг к другу… Нет никаких точных формул и категорических аксиом – решительно разнополярные, до приторности похожие и совершенно уж дичайшие союзы запросто возможны на этом до боли сияющем Белом Свете. Один мой давний знакомый, двадцатилетний красавчик, культурист и предмет вожделения самых эффектных дамочек в округе, престраннейшим образом облюбовал себе тётушку очень за сорок, разумеется, хрестоматийно «с ребёночком», и был этим пугающим мезальянсом чрезвычайно счастлив. «Х…ю не прикажешь…» – извиняющимся тоном не раз говаривал он нам, когда речь заходила о его шокирующем выборе.
Вот это уж точно сугубо поземному. И точно сказано и смело сделано. «Ты на земле, и жить придётся…» – мой «глубокомысленный» тезис, наивный, пошловатый, но верный и беспощадный…
Футуристические времена, или Звонок Африку Симо́ну
«Шумим бесшумно…». Как же эта моя «вечнонетрезвая писулька» впритирочку подходит к теперешним футуристическим временам. И кто же мог предположить, что в фантастическом, до которого так мечтали дожить мы, советские, напичканные Стругацкими и Брэдбери школьники, двадцать первом веке с его видеотелефонами и расшифровками ДНК, мы все дружно-послушно загнёмся от Новой Чумы. Да уж, «шумим бесшумно», трясём кулачонками, лицемерно-трусливо призывая кровавую революцию, подобно жалкому Климу Самгину, проклинаем произволы таинственных властей, что непонятно, существуют ли вообще, шарахаемся и ненавидим неожиданно подкравшуюся из-за угла ментовскую машину… Тьфу! Это я со справедливой досады… «А если сегодня мне, грубому гунну, кривляться перед вами не захочется – и вот я захохочу и радостно плюну, плюну в лицо вам я – бесценных слов транжир и мот» – всё уже давно экспрессивно «выплюнул» великий дядька Маяковский аж в далёком 1913-м году.
И «как мёртвому припадки» понадобятся нам позорные просьбы с валяниями в ногах отсрочить хоть на пару минуточек неизбежное «человечье» исчезновение у Ангела Смерти. Привычные нашему замыленному уху «припарки» я по обыкновению заменил глумливыми «припадками», уж таков ваш тощий фигляр в чёрно-белых трико – даже такая дурацкая шуточка, хоть чуток, да облегчит наш неминуемый миг прощания с дивно-кошмарным земным существованием.
Так давайте же торжественно пить, беззаботно любить и сладко делать всё безобидное то, что вечно не успеваем и глупо откладываем на наш «следующий» человеческий век. И пусть «семя изовьётся красным», как когда-то залихватски и отчаянно спел я сам в одной из не дописанных песен. А ведь такое и впрямь бывало с нами, когда пылкая наша чрезмерная любовь беззаботно превосходила людские пределы и возможности, ты же помнишь то «красненькое», милая?
«Я никуда не приеду, я ни на ком не женюсь…» – ещё вот одна грустная строчка с «поэтических манжет» от Игоряна. Всё так, подписываюсь под собственной пьяной меланхолией. Я навеки останусь тут, в крохотной пыльной комнатке, окружённый милыми книгами, любимыми пластинками, загадочными фильмами и завораживающими картинами-скульптурами… Ну а про нелепую эту женитьбу – это уж просто вульгарное шапито какое-то, даже и не ухмыльнусь при вашем праздном «вопросце», мои дорогие. Во-первых, ну вот честно-расчестно, дико не желаю и жутко страшусь даже кошмарного сна с сим варварским действом. Ну а, во-вторых… Кому я нафик нужен, нелепый, бессмысленный, бесполезный рыжий клоун…
А ваш нелепый паяц, между тем, находится в состоянии «героического подвига» и не начинает «шукшинского загула», стойко ожидая ностальгических совдеповских «Майских»! И есть у него ещё цельных, огромных четыре денёчка, чтобы «размочить секретные» папочки с позорно недосмотренными Питерами Уирами и Джайлзами Фостерами. И два великих винила из детства, которых никто, кроме меня не любит – как я мог забыть про вас, мои фирменные и в состоянии «минт»! «Технический экстаз» от чернокнижников Black Sabbath, да «High And Mighty» от старпёрщиков Юрай Хип. Или по-простому, по-нашему, как потешно говаривала одна моя давняя знакомая, затейливая девчонка – Юрай Сип! О, как! Ни много, ни мало, вот прямо-таки какой-то весьма сипловатый, хрипатый, Юрай, понимаешь, Сип.
«Не с утра же, в самом деле, звонить Африку Симону?» – «рационально» поразмыслил я в предыдущем своём беззаботном запойчике. Было, каюсь, имело место позорное двухдневное увлечение вертлявым, неутомимым чернокожим чувачком, что когда-то фантастически оптимистично спел свои тарабарские «Ха-фа-на-на!». Шизофренически методично скачал все его остальные опусы, слушал отчаянно много и даже решил набрать ему как-то невыносимо похмельным утром, но «не с утра же, в самом деле…», и тут же «разумно» передумал будить мозамбикского гения шлягера.
Ну что же, вновь «шумим бесшумно»? Ну хорошо, что, по крайней мере, «шумим», хоть и сыкливо неслышно… Что-то сделают с нами, «бесшумными» ещё через пару мрачных неделек нежданного футуристического времени?..
Не всегда красивое и изящное «это», нравится ли мне оно…
«Никому не нравится ничего… Достали… А мне нравится всё!!! Мне нравится ЖИТЬ!!!» – пошлое нытье «уставших» конкретно вымотало все мои оставшиеся, оголённые ниточки нервов вынужденно завязавшего до Очередных Праздников. И «временный трезвенник» ожидаемо взорвался. И начирикал вот эту вот самую несусветную, но предельно честную чушь.
И снова кто-то сильно «осмелевший» от выпитого сипло вопит за тонкой стеной: «Война проиграна, Россия на коленях!!!». Чувак, я в принципе-то, согласен, но чего орать-то? Тебе жутко хочется получить в «тёплые собеседнички» меня – странного длинноволосого соседа, что каждый день врубает диковинную музыку, от дремучего прогрессив-рока до хасидских песнопений, от закрученного джаза Майлза и Чарли до людоедского «блэк метал», от прозрачных симфоний Малера до душевного матерка Аркаши Северного. А ещё подозрительный соседушка-музыкант явно «вдумчиво кероси́нит» неделями и открывает сеансы неожиданного музицирования исключительно часиков с десяти вечеру. Как же ему невыносимо желается поймать его, неуловимого волосатика, в коридорчике, склонить к насильному общению на предмет «Россия на коленях» и «нас облучают, но по-хитрому – не́русей-то облу́чка не берёт», влить в него, сердешного, почти святого пол-стака́нделя «общероссийской», уломать на откровения по страстно интересующим «вопросам бытия» и в финале от души въеб…ть по сопатке за то, что больно умный, б…я, ухоженный, б…я, и баба его, что приходит, стонет под ним часами, Тарзан х…ев!
Я скромно, но с достоинством проживаю тут уже почти два годочка, но до сей поры ни разу не позволил подло выловить себя для «очень простонародного» общения – слишком уж обильный опыт подобных «простецких бесед» за поэтическими, чувствительными плечами.
Эдак ведь можно и воспользоваться образом юродивого, да пророка в наивном представлении «марьинских простолюдинов». А там, как говорится, дальше-больше – глядишь, и в новые Распутины в масштабе всей «Рассеи-Матушки». Могут пойти? За мной пойти? Могут! Это, главное, понимаешь, «как себя поставить». Неадекват, видения, пена у рта, туманные речи и… Жестокость! Неописуемая, завораживающая, предельная. Неужели я буду казнить всех этих людей? Неужели умилительное бормотание челяди «слава Всевышнему, Светлейший Князь просрался!» может случится и в честь «проповедника-меня» в наши смутные времена? Теоретически вполне. Но сей кошмарный сон, к превеликому счастью, совершенно не моя история. «Кня́зенька» в который раз облачился в шутовской балахон, подпоясался сиротским кушачком, да запрыгал, заскакал и запел что-то своё, беззаботное, весёлое, да шальное…
А вселенская пьяночка-то, однако, не за великими горами. Подготовиться бы нужно. А то, разумно памятуя прошлые мои «безмерные веселия», пережить залитую и сожжённую плиту с микроволновкой вкупе я уж не в силёнках. Сварганить чегой-то питательного нужно срочно и заранее. Кашки для «алкашки». «Сделаем, мой господин!» – бодро салютую я сам себе и начинаю невообразимые пируэты самодеятельной кулинарии. Запахи любимицы моей «зиры» лукаво «доминируют» на моей весёлой кухоньке, затмевая терпкие ароматы лука, чесночка и ностальгической гречневой каши. Сколько же я плотно «сидел», да «торчал» на этой моей молодёжной гречневой диете в позабытой в веках дикой общажке…
Смешная моя «рыжая» каждый раз так трогательно страшится, что я, «жуткое дело!», приведу, приволоку, заманю к себе кодлу женского полу. Забудь, родная моя глупышка! Я же до сих пол Вечный Девственник, разве ты забыла, милая? Максимально криминальным из того, что я могу с пьяной удали отчебучить – это забыть на «пионеровской» любимой «вертушке» нечто винилово-редкое, вроде волшебного концерта Хендрикса на острове Уайт. «А как тебе там, Джими?» – глупо и пьяно буду вопрошать я в тысячный раз чернокожего, уто́павшего отсюда молодым, гения.
И вновь очередные сладкие «тупости» закружат из-под дурного пера вашего поэта в заточении: «Только научился пить воду, а её уж нет, как нет…». Так часто случается, когда ваш давний обормот-приятель героически решает оборвать череду пропащих дней под «спиртуозой» – трое-четверо суток на чистейшей, драгоценной водице, и вдруг… Она закончилась. Пить определённо что-то необходимо – такова уж жалкая человеческая природа. И я продолжаю обречённо лакать проклятое пиво, отчаянно восполняя запасы испарившийся живительной влаги…
Нравится ли мне всё, не всегда красивое и изящное «это»? Нравится! А это ваше унылое и уставшее: «Никому не нравится ничего…». Достали… А мне нравится всё!!! Мне нравится ЖИТЬ!!!
Вселенский Праздник Души вопреки «страща́телю» Джорджу Оруэллу
Я стал чрезвычайно опытен и хитёр. Покупать сразу четыре рюкзака разнокалиберной «синьки» в теперешние, словно жутко сошедшие с провидческих страниц Джорджа Оруэлла, «времени́щи» было бы крайне безответственным. Ошалевшие от выдуманной заразы и тотального надзора граждане могут и спонтанно озвереть, завидев такое спиртовое изобилие в руках какого-то жалкого, явно не трудящегося на фабрике и рыночной палатке, тощего интеллигентика-волосатика: «А, сука! Откуда это у него столько бабок и на такое буржуйское бухло?! Надо, б…я, падлу тряхнуть, проверить, обшмонать, отп…здить и сдать, куда полагается!!! Развелось, понимаешь, дармоедов-блоггеров! Снимает, понимаешь, сучонок, всё подряд, потом приличных трудящихся выкладывает, деньги гребёт электрическим совком и квасит, пидара́сина, в полный рост!!!!». Думаю, что и не слишком-то я и преувеличил в «простодушных» реакциях «корневого народа».
Короче, закупаюсь я сугубо осторожно, понемножечку-потихонечку уже целую бесконечную неделю. Испанская вкусняшка Rioja, итальянская «коронка» Sanjiovese, наши массандровские сладенькие «портвешки́», армянские самохвальные «коняшки» о пяти звёздочек, ну и прочие «по мелочи опохмелочки», вроде столовых коробочек Don Garcia. Их уже так немало, моих разнокалиберных утешителей, что уставшая от одиночества душа уже сейчас, до Вселенского Праздничка так и пытается выпрыгнуть к весенним, душистым, как свежая зелёная травка, небесам.
Сегодня педантично запланировал последний заход за «майским горючим – ещё элегантный пузанчик коньячку «Авшар» и парочку «чего-либо на ход ноги», на что падут «графские лучистые глазоньки». Немедленно примечаю двух мрачновато-затравленных азиатских гостей, что уж намного более «карэнный масскичи», чем ваш недоделанный дворянский отпрыск. Один на грязноватой кассе, второй мается осёдланным ишачком в полупустом торговом зале. Оба крайне не уверены в национальной принадлежности друг друга, а посему «по-родственному челомкаться» не спешат. А так бы страстно желалось услышать знакомый аромат и журчание далёкой речи из дома, где мама… Да, как-то не срослось. С явным сожалением проводив друг друга какими-то обиженными щенячьими глазами, восточные граждане так и не сказали друг другу ничего «очень родного». Не решились прощупать национальную почву простым, да вербальным «ты откуда, брат?»
Другое дело, когда я вполглаза засёк очень похожий случай в «зашкваренном злою заразою» метро. Чуть наискосок, напротив друг друга сиживали два очень похожих на «магазинных», не слишком «мытых» субъекта из Средней Азии. Тот, что был к несчастью прижат к моему плечу, изматывающее обдавал меня «сказочным флёром» никогда не чищенных зубов и дивными ароматами неделю как «уставшего от физических трудов мужчины» без перемены рубашек. Второй же «наискосок и напротив» явно не мог понять, куда со страшной космической скоростью несёт его странный московский поезд. Он поминутно вскакивал и зачем-то абсолютно непонимающе всматривался в «зашифрованную» схему метрополитена, беззвучно шевели губами и вновь обречённо падал на насиженное местечко. И тут, наконец-то восточная его судьба-удача богато одарила его – не отдавая себе отчёт в спонтанно происходящем, он отчаянно запричитал что-то вполголоса на жарком языке праотцов…
Мой изнурительный сосед, заслышав интонирование родной речи, моментально заголосил от счастья, истово вскочил и немедленно подлетел к «раскрывшемуся сородичу»! Сколько же было «налопо́тано» азиатских слов за эти ничтожные мгновения, что я ещё находился в душном вагончике – европейскому ничтожному человечку не перечесть. Крепко обнявшись, словно разлучённые когда-то братья-погодки, они с пулемётной скоростью, и не делая ни малейших пауз, даже чтобы перехватить горячее дыхание, оглушающе громко бубнили нечто сакральное о многочисленной родне, о замечательной хлебной работе, что обязательно их ожидает, о прекрасных съёмных квартирах на моей любимице – станции «Динамо» и прочих самых важных во Вселенной вещах. Я же, признаться, тоже был безмерно счастлив – сдёрнувший с соседнего места азиатский мужчина наконец-то нежданно-негаданно лишил меня «радости наслаждаться различными иноземными миазмами».
Я восторженно выскочил на родной моей станции, предвкушая финальную закупку «русской эйфории», ловко обогнул ещё двух близнецов-азиаточек, что так же, как и «вагонные», шокирующе без перерывов лепетали своё бесконечное, замешанное «балы-бала, «женская консультация», балы-бала, «Билла магазин», и, опытный и хитрый, залихватски цапнул последний армянский пузанчик коньячку, да пару «утренних, бодрящих» Донов Гарсия! И плевать мне теперь на новые опасные и унизительные «времени́щи», на «стращателя» Джорджа Оруэлла с его доставшим «Тыща девятьсот восемьдесят четвёртым» – уставшая от одиночества душа сегодня обязательно впрыгнет к весенним, душистым, как свежая зелёная травка, небесам!
Закрыта моя нелюбимая и возлюбленная Горбушка. На веки вечные?
Снова воспоминания с далёкой Горбушечки… Совсем я старпёр? Да вы даже знать не знаете, какой я знатный старпёрище! Окончательный и бесповоротный.
Закрыта моя нелюбимая и возлюбленная Горбушка. На веки вечные, быть может, Или нет? Я бы пережил любую чёртову депривацию драгоценных «си-дишек», но самый первый диск Акцепта, 1979-го годочка, с обложкой, «где баба с пилой», заказанный, привезённый… Лежит там, родимый, мёрзнет… Или наоборот, плавится от немыслимой жары. Жары невнимания.
Жара невнимания неслабо затронула всех нас, гадко сытых и некрасиво голодных, но фик со всем этим, я ж всё про мою хитрую Дилершу Горбуле́нцию…
«Сольники Билла Уаймена?» – словно матёрый гиперуслужливый официант с салфеточкой на руке наперевес, безумно комично предложил моему «корефану в законе» Серёже седеющий патлатый дядёк в очках и полнейшем меломанстве.
Сольники великого басиста Роллингов «чёта как-то сёдня не пошли», но как же это было потешно увидеть и заслышать.
Я записываю все эти дурацкие строчки совершенно бухим, и в придачу беспрестанно грызу хлебные палочки «Mix Bar», так дико напоминающие по вкусу советские (я безобразный старпёр, помните) наши эти штучки из длинных, мать их, коробок. И мне нихрена́шечки не стыдно. Вот.
Ещё пару словечек о славных продавцах с не менее прославленного «Горба́». Один (или одна, не помню) в распьянцовском удальском угаре, с коньячной пеночкой в углу рта кричал: «Да я этих геев, пидарасов и жидов убивал бы нах…й!!! Вешал бы жёстко!!! Сидеть бы рядом не стал, так богомерзко!!!».
Буквально через пару недель я с ужасом заметил «у рабочего станка» вышеуказанного крикуна (или крикунши, как вам больше полюбилось) именно вот того самого «гея, пидараса и жида». На мой же растерянный вопрос, мол, а как же насчёт «вешал бы жёстко», мне было поразительнейшим образом «отповедано», словно козлина Онегин бедняжке Татьянке: «А мне пофик, кто он, жид, гей или пидарас! Лишь бы бабло приносил! Он поднял наш филиал (!) на такой невиданный уровень продаж, что никто и никогда…».
Ну, пиз…ец же. А я ведь «душевно» выпивал с этими «беспринципными беспринци́пами»…
А бесконечная (или уже конечная?) Горбуха была когда-то наполнена не то что пиратскими сиди-шками, как две капли воды похожими на иностранных «благородных», а просто тупо болванками, с нарезанными «недоступными ки́нами и музыками». Они, сердешные, кругленькие, были повсюду. Горы болванок хранились в округленьких таких же коробочках. По десять штук. По двадцать. По сто. И по «х…яццать».
Злостно курировали тамошнюю Горбушке́нцию всякие инспекции, налоговые «и ваще».
Согласно очередной замечательной байке неугомонного старожила Серёжи, он, что называется, «по-босяцки» предупредил безалаберного соседушку, обложенного этими вот самыми коробейками с болваньём по самые потолки: «Чувак, ты там «роллтон» свой, волшебно пахучий оставь на мгновенье, к тебе проверяющая шпилит, здоровая такая тетёха, будь настороже, дружище!!!».