Счастья нам, девочки! Обо всем понемногу

Я хорошо запомнила слова Инны Иннокентьевны, повторяемые ею снова и снова: «Понять мой немецкий, имея солидный словарный запас, дорогие мои, большого труда не составит, а вот понять носителя языка, да ещё в разговоре по телефону…» Далее следовала многозначительная продолжительно-весомая пауза, позволяющая нашей фантазии додумывать возможные варианты.

Что ж, судя по комплиментам моих собеседников, телефонный экзамен я выдержала с честью, любимая учительница имела все основания мною гордиться.

Всё оказалось гораздо проще, чем я думала. И Клаус, и Хартмут действительно радовались предстоящей встрече. По-моему, сам факт того, что она состоится, был для них далеко не очевиден, слишком уж издалека я приехала. Да-да, конечно, что-то слышали… Судя по всему, слово «Сибирь» у обоих ассоциировалось с непроходимой тайгой и медведями, гуляющими по улицам. Жена из Сибири – какая экзотика!

Мой фаворит, импозантный баварец Клаус, к сожалению, отбывал в короткую служебную командировку, зато Хартмут – состоятельный владелец нескольких автомастерских в Ганновере, оказался в полном моём распоряжении. Во время нашего телефонного разговора он называл меня «майн шатц» – моё сокровище и волновался, не встретилась ли я за прошедшее время с конкурентами по переписке, деликатно прощупывая их наличие. Такое беспокойство, с одной стороны, льстило моему самолюбию, а с другой казалось несколько странным. Лгать во спасение не пришлось. С чистой совестью я заверила его в обратном: меня ведь не спрашивали о планах на будущее!

Вызвавшись оплатить все расходы, чрезвычайно обрадованный Хартмут тут же пригласил меня к себе в гости. В гости так в гости, согласилась я. Покажи мне твой дом, и я скажу, кто ты. Мысленно перефразировав известное изречение, я назначила встречу на завтра.

* * *

Поезд медленно подъезжал к Ганноверу. Пассажиры задвигались, зашевелились, кто-то проснулся и, зевая, потягивался в уютном кресле, готовясь через несколько минут встать и проследовать к выходу, а кто-то, особенно торопливый, уже стоял наготове, нетерпеливо поглядывая на часы в ожидании остановки.

Позади остались около пяти часов дороги и сегодняшняя, бессонная от волнений, ночь.

– Ну, не переживай ты уже так, Марусь, – увещевала меня Ядя перед отъездом. – Ничего же страшного не происходит. Приедешь, познакомишься с человеком, посмотришь, как он живёт, а не понравится – домой вернёшься. Всего-то навсего, а? – взглянув на меня, Ядя расстроенно покачала головой. – Да на тебе лица нет!

Его и правда не было. Во всяком случае, ещё сегодня утром оно выглядело весьма помятым. Синюшная бледность и синяки под глазами проступали даже сквозь пудру и румяна, делая меня похожей на больную невыспавшуюся Барби, а потому, наскоро смыв «неземную красоту», я решила предстать перед возможным женихом в своём натуральном обличье.

Хартмута я узнала сразу. Выйдя, как мы и договаривались, из вагона последней, я уже готовилась либо к долгому ожиданию, либо к перспективе и вовсе остаться «забытой и незабранной», но мои опасения оказались напрасными. Навстречу мне по железнодорожной платформе уверенной поступью шагал… «Жан Габен»? Что ж, среднего роста, плотный, коренастый, с лёгкой сединой в тёмно-русых волосах и правильными чертами лица Хартмут и в самом деле напоминал известного француза.

– Добрый день, – приветствовал он меня, протягивая руку. – Ты Мария? Я не ошибся?

«Да нет, собственной персоной», – подавила я вздох и, кивнув, пожала его руку.

– А я Хартмут. Приятно познакомиться. Тебя несложно было узнать, хотя в оригинале ты выглядишь ещё красивее, чем на фотографии, – улыбнулся он.

«Да уж конечно! Горазды же вы врать, молодой человек», – мысленно усмехнулась я, вспомнив о своём устало-умытом лице бледной поганки, но о вкусах, как известно, не спорят.

– Спасибо, и ты, – брякнула я первое, что пришло мне на ум, в замешательстве переминаясь с ноги на ногу.

Вдруг припомнилась фраза из старого кинофильма: «смотрите друг на друга и влюбляйтесь». Когда-то я хохотала над ней, а теперь сама оказалась в похожей, но, увы, совсем невесёлой ситуации. Хотелось лишь одного: вернуться в вагон, забраться в его самый дальний угол и отправиться в обратный путь, к Боре и Яде.

– Всё в порядке? – вглядывался в моё унылое лицо Хартмут.

Я лишь обречённо кивнула. Удовольствовавшись моим ответом, Хартмут подхватил мою дорожную сумку и направился к выходу из вокзала. Мне не оставалось ничего другого, как только следовать за ним по пятам.

Как долго мы ехали? Я не смотрела на часы. Сидя рядом с ним на заднем сидении такси, я чувствовала себя потерянной – в этом городе, в незнакомой стране, в обществе совершенно чужого мне мужчины. К моему счастью, Хартмут не досаждал мне разговорами. Думаю, от него не укрылось моё состояние, и он деликатно оставил расспросы до лучших времён.

«Вроде не гангстер», – успокоила я себя и приготовилась встретиться лицом к лицу с тем, что приготовила мне судьба, и во что вляпалась сама в результате нашей дурацкой жениховской затеи.

* * *

– Ну вот мы и дома.

Хартмут расплатился с таксистом и помог мне выйти.

Я огляделась. За довольно высокой живой изгородью из сочно-зелёного кустарника с блестящими жёсткими листьями, напоминающими по форме лавровые, поднимался внушительных размеров трёхэтажный особняк. Минуя массивные чугунные ворота, мы вступили на вымощенную светлым камнем дорожку, ведущую к дому и разделяющую этот участок сада на две, почти симметричные половины с ухоженным, аккуратно подстриженным газоном и роскошными цветочными клумбами из лилово-голубых гортензий, бордово-красных, источающих нежный аромат роз, цветных хризантем и прочих, незнакомых мне, осенних цветов.

– Нравится? – проследил мой восторженный взгляд Хартмут.

– Конечно! Разве такая красота может не нравится?

Он удовлетворённо кивнул.

– Неужели вы живете здесь только втроём? – невольно вырвалось у меня.

– Так уж вышло, а что в этом особенного?

«Действительно, что?» – усмехнулась я, вспомнив о родителях, считавших дворцом их малогабаритную двушку, но, дабы не выглядеть свалившейся с луны, решила впредь держать язык за зубами.

Открылась входная дверь, и на крыльцо вышли двое: строгого, почти неприступного вида пожилая женщина и молодой симпатичный парень, внешне очень напоминавший моего спутника.

– Знакомьтесь. Это Мария, – представил меня Хартмут.

– Анна Бернхард, – сухо приветствовала меня его мать, царственно протянув руку.

Среднего роста, худощавая, с короткими, белоснежными, волосами, уложенными в элегантную причёску, «старушка» рассматривала меня придирчиво, с лёгким оттенком неприязни. От её взгляда хотелось забиться в щель или спрятаться за чью-либо широкую спину.

Я невольно оглянулась, ища поддержки у Хартмута, но он в это время лишь вопросительно смотрел на мать. Помощи ждать было неоткуда. Я невольно втянула голову в плечи и съёжилась. На сердце снова сделалось тоскливо.

– Привет, Мария, я – Патрик! Сын и внук, – широко улыбаясь, юноша крепко пожал мне руку.

«Хоть один нормальный человек в святом семействе», – вздохнула я с облегчением.

Следуя за фрау Бернхард, мы прошли в дом. Всё в нём свидетельствовало об основательности, достатке и… полном отсутствии уюта. Время будто замерло здесь, потерялось в полумраке прихожей, укрылось среди громоздкой, купленной на века мебели, остановилось у подножия гранитной, с вычурными перилами лестницы.

Мне отвели одну из трёх комнат на втором этаже – гостевую. Слева и справа она соседствовала со спальнями Хартмута и фрау Бернхард. На самом верху обитал Патрик.

– Очень практично, – подмигнул он мне. – Бабушке до меня высоко, а папе – некогда. Делай, что хочешь!

В жизни своей я не видела ничего подобного в качестве жилища для такой маленькой семьи! Комната для гостей раза в два превосходила размером наши российские «залы». Вблизи широкого, занавешенного тяжёлыми тёмными портьерами окна располагалась громоздкая двуспальная кровать. У противоположной стены – шифоньер с раздвижными зеркальными дверями, в углу – туалетный столик. Весь этот мобильяр, как и прочая обстановка в доме, выглядел тяжеловесно и дорого.

Отпуская меня с дорожной сумкой наверх, фрау Бернхард велела мне «освежиться» и через полчаса спуститься вниз к ужину. Я посмотрела на часы. Из отведённых тридцати минут в моем распоряжении оставалась не более половины. Пришлось поторопиться. Сердить хозяйку дома, да ещё в первый же вечер, могло иметь весьма неприятные последствия.

Благоразумно оставив в сумке привезённый из дома выходной наряд: лакированные шпильки и Конфеткино, едва прикрывающее пятую точку мини, я появилась в дверях гостиной в «приличной» строгой блузке, джинсах и «балеринах». Окинув меня придирчивым взглядом, хозяйка кивком головы позволила мне занять место за обеденным столом. В самом его центре, окружённое тарелками и столовыми приборами, между салатом из свежих овощей, томатным соусом и оливками «царствовало» широкое блюдо спагетти. Вот когда я возблагодарила дядюшкину прозорливость!

Откушав так «полюбившуюся» мне, приправленную тёртым сыром лапшу, я с облегчением вздохнула.

Как же этот вечер отличался от наших, домашних! С каким удовольствием мы собирались вместе – по поводу и без, смеялись, шутили, болтали обо всём на свете, забывая о времени и необходимости расходиться по домам или кроватям!

Сегодняшний ужин не желал превращаться в уютный. Ощущение скованности не отпускало. Завершив «испытание спагетти», фрау Бернхард перешла к следующему пункту программы – моей родословной. С пристрастием, как на экзамене, расспрашивая о роде моих занятий и семье, она, казалось, мысленно присовокупляла к каждому моему ответу минус за минусом, заранее решив не оставлять мне ни единого шанса на «зачёт».

Хартмут практически не принимал участия в разговоре. Его присутствие за столом обозначалось лишь редкими скупыми улыбками и кивками головы в унисон с мнением матери. В пору было усомниться, что именно этот человек, не далее, как вчера оживлённо беседовал со мной по телефону, радуясь предстоящей встрече.

Комфортно я чувствовала себя лишь с Патриком. Моя кандидатура на роль будущей мачехи его, по-видимому, вполне устраивала. В отличие от отца он явно не испытывал благоговейного трепета перед строгой хранительницей их семейного очага.

– Мария, у тебя такой суперский акцент, его можно слушать бесконечно! – выпалил он, улучив момент, когда бабушка набирала воздух для следующего вопроса, и, к сожалению, совершенно не заботясь о последствиях. Фрау Бернхард осеклась, удостоив меня взглядом удава на кролика, а безмолвный Хартмут лишь нерешительно пожал плечами и беспомощно улыбнулся.

* * *

Проснувшись утром от равномерного и нудного писка будильника, я с удивлением огляделась в незнакомой комнате, не сразу взяв в толк, где нахожусь. Накануне вечером я провалилась в сон, едва коснувшись головой подушки. Сказывались предыдущая бессонная ночь и пережитые волнения.

Нехотя спустив ноги на пол и накинув халат, я прошлёпала к окну и раздвинула тяжёлые портьеры. Яркое, всё ещё тёплое сентябрьское солнце ворвалось в комнату, поднимая не особенно радужное настроение.

Послышался короткий стук в дверь. Секундой позже она приоткрылась, пропуская вовнутрь взлохмаченную голову Патрика.

– Привет будущей мачехе! Не спишь? Понятно. Не расстраивайся, бабушка не так страшна, как кажется, хотя… – он почесал затылок. – Ладно. Завтрак ровно в девять, не опаздывай!

Подмигнув мне, он снова скрылся за дверью, а вместо него в комнату ворвался ни с чем не сравнимый запах свежего горячего кофе и тёплых булочек. Поднимаясь из кухни наверх, он пропитывал собою весь дом, создавая в нём некоторое подобие уюта.

Наскоро умывшись и приведя себя в порядок, я критически оглядела своё отражение в зеркале: м-да, красавица, угнетённая суровой фрау Бернхард рабыня Изаура!

Моё первое знакомство, похоже, оборачивалось полным фиаско. Впору было решать: начать расстраиваться по этому поводу прямо сейчас или всё-таки отложить это занятие на попозже.

Что ж, предполагаемая развязка с предложением руки и сердца или отсутствием такового откладывалась как минимум до сегодняшнего вечера, так стоило ли ломать себе голову и переживать об этом до завтрака? Пожалуй, что нет, решила я, и отправилась вниз, навстречу кофе.

* * *

Этот день Хартмут посвятил мне. Утром, усевшись в его просторный отполированный мерседес, мы отправились осматривать всё! Программа полностью соответствовала моему желанию. А каким оно могло быть, если до сегодняшнего дня о существовании города под названием Ганновер я знала лишь из школьной программы?

Возможно, в присутствии фрау Бернхард я попыталась бы сформулировать свой ответ более интеллектуально, но «старушка» осталась дома, великодушно позволив сыну остаться со мной наедине. Усиливать благоприятное впечатление мне предстояло лишь вечером, а пока я наслаждалась ездой и наблюдала за Хартмутом. В отсутствие мамы он заметно расслабился и даже насвистывал что-то тихонько себе под нос.

Минут через пятнадцать мы припарковались у первой ганноверской «достопримечательности»: вагончика с сосисками и картошкой фри. Толстый краснощёкий продавец лихо переворачивал на гриле разноцветные колбаски и выкладывал их на картонные одноразовые тарелочки рядом с аппетитными румяными картофельными ломтиками. Сей праздник живота по желанию покупателей заливался горчицей или кетчупом.

О, этот аромат! Мой рот предательски наполнился слюной. «Какой стыд, – одёрнула я себя, – ведь завтракали же только что!» А Хартмут тем временем уже протягивал мне вожделенную порцию.

«Пропадать – так с музыкой или с сосиской в руке», – решила я, уписывая за обе щеки жирную вкуснятину, нисколько не заботясь о чьём-либо мнении по поводу моего здорового аппетита и о лице, перемазанном кетчупом.

Хартмут наблюдал за мной с видимым удовольствием. Взяв со стола салфетку, он осторожно промокнул ею красные разводы на моих щеках.

– Вкусно?

– Ещё бы! – промычала я с полным ртом и потянулась в сумку за кошельком.

– Не нужно. Я рад, что тебе понравилось. Одно удовольствие смотреть на человека, умеющего так самозабвенно поглощать пищу! Жаль, у меня нет с собой фотоаппарата, – улыбнулся Хартмут.

«А у него приятная улыбка. Добрая и открытая, – невольно отметила я. – Да и сам он ничего, если мамы нет рядом».

Мы бродили по красивейшим улочкам старого города со старинными, восстановленными уже после войны домами. Хартмут оказался интересным рассказчиком и хорошим собеседником, державшимся сегодня свободно и непринуждённо.

Из нашей переписки я знала о его разводе.

– Мы расстались двенадцать лет назад. Биргит ушла к другому. По её мнению, я слишком много работал и слишком мало уделял ей внимания и времени. Патрика она оставила мне. С тех пор всем занимается мама, – рассказывал он, неспешно шагая рядом.

– И устройством твоей личной жизни тоже?

Хартмут усмехнулся.

– Я бы сказал, она принимает в этом самое непосредственное участие, и, надо сказать, не без основания.

– Это как? – удивилась я.

– Патрику было всего пять, когда он остался без матери. Она уехала за своим другом в Австралию и прервала все контакты не только со мной, но и с сыном. Кстати, у нас с ней тоже большая разница в возрасте.

– Тоже?..

– Десять лет, – пояснил он, отвечая на мой вопрос. – Мама изначально была против Биргит, считая её слишком молодой и легкомысленной для семейной жизни, но я любил её, и она меня, как мне казалось, тоже. Я всегда много работал. Это нормально, если у тебя есть своё дело и ты прикипел к нему всей душой с самого детства. Родился Патрик. Сбылась моя мечта о сыне, я был счастлив. Жизнь шла своим чередом, ничто не предвещало перемен к худшему, но, как это часто бывает, человек только предполагает… Вскоре после рождения Патрика скоропостижно скончался отец. Всё, чем мы прежде занимались вдвоём, легло на мои плечи. Я пропадал на работе с утра и до поздней ночи, а Биргит скучала дома с ребёнком, обвиняя меня в одиночестве и собственном скверном настроении. Казавшаяся счастливой жизнь катилась в тартарары, мне всё меньше хотелось возвращаться домой, а Биргит влюбилась. В один прекрасный вечер она без обиняков поведала мне об этом, собрала свои вещи и ушла. С тех пор мы её не видели.

– Что, вот так просто? – не могла поверить я.

– Именно так, – кивнул он.

Рассказ Хартмута поверг меня в шок.

– Наверное, я чего-то не понимаю… Ну ладно, допустим, можно по каким-то причинам разлюбить мужа, уйти от него, но ребёнка… Разве можно разлюбить и бросить собственного ребёнка?

Эта мысль казалась мне чудовищной!

Хартмут горько усмехнулся.

– Я не знаю, как бы всё сложилось дальше, если бы не мама. Вместо того, чтобы отдыхать и наслаждаться жизнью, как это делают её подруги, она переехала к нам и помогла мне вырастить Патрика. И не только. После смерти отца она стала моим равноправным финансовым партнёром. Не так-то просто не считаться с её мнением, как видишь.

Да-а, обстоятельства… С ними не поспоришь.

Некоторое время мы просто шли молча.

– О чём ты думаешь? – спросил Хартмут.

Я пожала плечами.

– Пожалуй, о нас и о наших родителях. Они нас так любят, что, стоит нам в жизни хотя бы чуть-чуть оступиться, как они тут же бросаются нам на выручку, а некоторые – даже с готовым рецептом работы над ошибками.

– Ты считаешь, это неправильно? – с интересом посмотрел на меня Хартмут.

– Кто знает? – усмехнулась я. – Спроси меня об этом позже, в то время, когда, если повезёт, у меня самой будут дети. Вообще-то, я не верю в счастье по предписанию. Это всё равно, что в угоду кому-то пить полезный, но противный рыбий жир, делая вид, что вкуснее нет ничего на свете. У нас ведь всегда есть выбор: ехать по накатанной или попытаться найти собственный путь и стать счастливым по собственному желанию – методом «тыка», проб и ошибок, конечно, но, если повезёт, есть надежда, что судьба воздаст нам за нашу смелость.

– Ты в этом уверена? – с сомнением спросил Хартмут.

– Во всяком случае, я очень на это надеюсь.

– А если не повезёт?

Я пожала плечами.

– Не знаю. У меня нет на всё готового ответа. У каждого он свой: опустить руки, просить у кого-то совета и помощи или начать всё сначала… Думаю, главное, даже совершив ошибку, не причислять себя навеки к разряду неудачников. По-моему, лучше рискнуть и испытать судьбу заново, чем, не рискуя, всю жизнь мучиться чужим, навязанным тебе счастьем.

* * *

Наступил вечер. Возвращаться в «гостеприимный» дом фрау Бернхард не хотелось. Радовала лишь встреча с Патриком. Представив себе его физиономию, подмигивающую мне за столом тайком от вездесущего бабушкиного ока, я улыбнулась.

Беседа за ужином не клеилась. Наш с Хартмутом разговор не прошёл бесследно, каждый из нас был поглощён своими мыслями. Наблюдавшая за нами фрау Бернхард, вероятно, делала собственные выводы, а Патрик, переводя недоумённый взгляд с одного из нас на другого, никак не мог взять в толк, что же, собственно, происходит.

С видимым облегчением я восприняла предложение фрау Бернхард «пойти к себе». Думаю, ей нетерпелось поскорее спровадить меня и получить наконец-то возможность обсудить прошедший день с сыном. Хартмут вызвался проводить меня наверх, но, поднявшись вслед за мной по лестнице, не спешил возвращаться к матери.

Я взялась за ручку двери, собираясь войти в комнату.

– Подожди, – остановил он меня. – Я хотел тебе сказать… – он замялся в нерешительности, – по-моему, сегодня был хороший день, во всяком случае, для меня…

– Для меня тоже. Спасибо тебе.

– Мария… – Хартмут смутился. – Ты мне очень нравишься… Если ты решишь…. В общем, дверь моей спальни рядом, – осмелился он наконец, покраснев, как мальчишка.

Мне даже стало чуточку жаль его.

– А как же мама? – я чуть наклонила голову набок. – Вдруг она услышит? Ведь её дверь – вот она, тоже рядом. Не боишься? Или ты больше не считаешься с её мнением?

Хартмут молчал. Другой реакции я, впрочем, и не ожидала. Слегка коснувшись губами его щеки, я вошла в комнату и закрыла за собой дверь.

* * *

Стрелки будильника мерно отбивали секунду за секундой, отсчитывали минуты и часы, а я всё ещё лежала без сна, ворочаясь с боку на бок. От бесконечных дум разболелась голова. Комната казалась тесной и душной, мне не хватало воздуха. Встав с кровати, я подошла к окну и, приоткрыв створку, вдохнула свежий, пропитанный ночными ароматами воздух.

Показалось ли мне, или я действительно услышала тихие шаги в коридоре? Я затаила дыхание. Приблизившись к моей комнате, шаги замерли.

Пулей отскочив от окна, я снова нырнула в постель и натянула на голову одеяло. Неужели, не дождавшись меня, Хартмут всё-таки решился сделать решающий шаг первым? Моё воображение рисовало его в длинном полосатом халате и шлёпанцах, а за его спиной – неусыпно бдящую, вездесущую фрау Бернхард. Я тихонько прыснула в подушку.

Лёжа в темноте, я гадала, что же произойдёт дальше. Минута за минутой время шло, но ничего, ровным счётом ничего не происходило. Откинув одеяло, я села в кровати. Снова послышались шаги, только теперь они отдалялись от моей комнаты. Скрипнула, закрываясь, соседняя дверь, и всё окончательно стихло.

Я с облегчением вздохнула. Смеяться расхотелось. Вдруг стало грустно. Я искренне жалела этого большого ребёнка – безобидного, нерешительного, трогательно-беззащитного. Смогла бы я полюбить его когда-нибудь, при других обстоятельствах, оценив его сердечность, порядочность и постоянство? Смогла бы я стать с ним счастливой? Кто знает… Я не исключала этой возможности. Всему мешало лишь одно огромное и весомое «но»: я не готова была встать между ним и его матерью. Я не вписывалась в рецепт счастья, уготовленный ею для сына. В свои сорок восемь он всё ещё довольствовался предписанным ею рыбьим жиром, а я мечтала о шоколаде – настоящем, с горчинкой, с заразительным и опьяняющим вкусом. Я предпочитала делать и исправлять свои собственные ошибки, а не расхлёбывать чужие. Мой будущий муж представлялся мне стеной, за которой я могла бы укрыться. Стены из Хартмута не получалось. Разве что шаткая картонная перегородка.

Бессонная ночь медленно таяла в предрассветной мгле. Медленно наступало утро. Решение пришло мгновенно. Стараясь двигаться бесшумно, я оделась и наспех побросала в сумку свои немногие вещи, затем, коротко подумав, вырвала из записной книжки чистый лист и, черкнув на нём несколько слов, оставила его лежать на самом видном месте – аккуратно прибранной мною постели.

Зажав в руке туфли, я бесшумно спустилась по лестнице вниз. К моему великому облегчению, входная дверь отворилась беззвучно. Она милостиво выпустила меня на волю и мягко закрылась, отрезая путь назад. Натянув на босые ноги туфли, я на цыпочках добежала до металлических ворот. Калитка недовольно скрипнула. Я оказалась на освещённой фонарями широкой улице.

«Где-то здесь за поворотом находится стоянка такси, – припомнила я из вчерашней поездки с Хартмутом. – Ничего, доберусь», – успокоила я себя и вздохнула с облегчением.

Шагая по незнакомой пустынной улице, я не испытывала ни страха, ни сожаления. За спиной остались гарантированное финансовое благополучие, непримиримая фрау Бернхард, славный смешливый Патрик и добрый, но нерешительный Хартмут. Я искренне желала ему счастья, но без меня.

* * *

– Сбежала! – ахнул Борис, вернувшись вечером с работы.

– Угу, – хмыкнула я и повисла у него на шее.

– Та-ак. Что-то случилось? Он тебя обидел? – забеспокоился Боря. – Дай-ка погляжу на тебя, – он покрутил меня из стороны в сторону. – Вроде всё на месте, жива и здорова. Тогда чего сбежала?

– По Ядиной стряпне соскучилась, – отмахнулась я и отправилась на кухню, где она уже выгружала из духовки целый лист горячих, ароматных пирожков.

– Не приставай к девочке, Боренька, – Ядя чмокнула его в щёку. – Лучше мой руки и садитесь за стол. Мы уже заждались тебя. А Машенька, если захочет, и сама всё расскажет, правда, ребёнок?

– Всенепременно, – кивнула я, хватая с листа и надкусывая умопомрачительно пахнущую вкуснятину.

– Ярчайший пример женской солидарности, – развёл руками Борис. – Ладно, загадочная ты наша, у нас для тебя сюрприз имеется.

Дядюшка хитро прищурился.

– Какой? – встрепенулась я.

– Подружки твои объявились, Алла и Дарья.

Я опешила.

– Как объявились? Приехали, что ли?

– Да нет, к твоему сожалению. По телефону отрекомендовались. Велели передать, что соскучились, жаждут узнать, не вышла ли ты замуж, и горят желанием кое-что поведать.

– И всё?! – не верила я. – Не томи, Борь, имей совесть!

– Ну если уж совсем быстро, то длиннющее послание тебя ожидает. По телефону-то много не наговоришь с их зарплатами, вот я им номер своего факса и дал. Целый роман накатали, сердечные. Уж расскажи потом, что там за страсти-мордасти, а то мы с Ядей от любопытства изойдём.