«Касалась Муза щёк моих…»

© Матвеев А. И., 2019

© Оформление. ИПО «У Никитских ворот», 2019

Путь к свету Александра Матвеева

Александр Матвеев – поэт прямого стиля. Ему, бесспорно, близка некрасовская лира, он не приемлет никакой игры, главное для него – накал высказывания. Он пускает свои слова по кратчайшему к сердцу читателя пути. В книге «Касалась Муза щёк моих…» это его свойство раскрывается в полной мере и являет нам разные свои грани.

Для меня в поэзии Матвеева важно, что он и не пытается скрыться за лирическим героем. Он в каждом катрене остаётся самим собой, человеком чести, не лишённым лирического самосознания, но при этом неизменно делающим выбор в пользу благородства.

Прошу я Бога: «Помоги!

Не дай мне сердцем очерстветь.

От зла меня убереги,

Гордыню дай преодолеть».

В душе моей и страх, и стыд…

С иконы – строгие глаза —

Безмолвно плачу я навзрыд,

И на доске святой – слеза.

Стучат в морозное окно

Синицы клювами с утра;

И ярко солнце, и темно,

И словно не было вчера;

Сгребу с тропинки снег ночной

И печь неспешно затоплю;

Схожу к колодцу за водой

И Божьих птичек накормлю.

Первое стихотворение – это заявка, та самая планка, в нём намечены все те пути, по которым Матвеев поведёт читателя. Здесь и прозрачная форма, и выверенная рифма, и большая доля поэтического самопожертвования, и холодок вечности, от которого не мёрзнешь, а преисполняешься достоинством и пониманием смысла жизни.

Природа имеет для творчества Александра Матвеева почти определяющее значение. И это видно по второму стихотворению в книге. Здесь боль природы он пропускает через себя, делает её предметом стихотворного осмысления, а впоследствии и очищения:

Пришёл пожар в мою Сибирь —

Проникнут к ней благоговеньем.

Как изменился нынче мир,

Нет ни к чему уже почтенья.

Насупил брови наш Байкал,

Ведь и к нему идут пожары,

В опасности и стар, и мал, —

Боятся ль люди Божьей кары?

Молиться нужно? Да. Молись, —

Греховный мир спасёт молитва.

Но, помолившись, потрудись, —

Не победить врага без битвы.

Пожар мы сможем одолеть, —

Всевышний нам в беде поможет.

Но… Не мешало бы прозреть, —

Жить без почтения негоже.

В этих строках масштаб личности автора сразу заметен. Он образность «насупил брови наш Байкал» умело подстраивает под общую задачу стихотворения. А пожар воспринимает как возможность народного движения и народного преодоления. Очень интересно использование в рамках прямого стиля приёмов раннего символизма, а также обращение к высшим силам не как к спасению, а как к прозрению.

Мотив прозрения вообще для Матвеева один из основных. Им пронизаны многие тексты книги. И везде он воспринимает Бога не как панацею от всех бед, а как воззвание к совести, к памяти, к лучшему в человеке:

…А жить непросто, ой непросто, —

Забыт и Бог, и Человек.

В мозгах свирепствует короста,

С катушек съехал целый век, —

Ложь беззастенчиво струится,

Лишь не фальшивят в пенье птицы.

Сурово время – мир суровый…

Вдруг показалось мне на миг,

Что на иконе хмурит брови

Знакомый с детства Божий лик.

Жестоко время. Что же дальше? —

Избавь, Всевышний, нас от фальши.

Через религиозное созерцание Матвеев настраивает свою творческую оптику так, что суета, мелочность жизни в объектив не попадают, а святые чувства и подлинные переживания обнажаются и вызывают у читателя катарсис.

Мне кажется любопытным то, как Матвеев выбирает адресатов своих стихов. Для него эта часть творчества очень важна. Его не устраивает обращение к читателю абстрактному, он меняет этот ракурс в зависимости от той художественной задачи, которую перед собой ставит. Иногда он обращается сам к себе, к своей жизни, к своему опыту:

Старался рифмы я прогнать

Той ночью безуспешно.

Они печальны: «ать-два-ать…» —

До боли безутешны.

Кто горестных направил в стих,

Маршировать заставил?

…Касалась Муза щёк моих

Горячими устами.

Иногда к конкретным людям из других поколений, из других социальных групп, попросту из другой жизни:

Я удивляюсь молодым,

Тебе я удивляюсь, Катя!

Не освежает воздух дым,

О, как сегодня дым некстати!

А порой ко всем добрым людям Земли. Он намеревается своими стихами переделать многих из тех, кто заблуждается и не верит в силу добра, в целительность раскаяния и высшую мудрость сострадания.

В книге множество стихотворений. Полный анализ их превратится в целую диссертацию. Но стоит сказать, что каждое из них – это законченный кадр, и по ним читатель смотрит прекрасное кино, где герои прекрасны под стать русским былинным богатырям. Кстати, эстетика сказания Матвееву далеко не чужда. Это подтверждает блестящая, сдобренная эзоповым языком, полная точных метафор маленькая поэма «Сказание о бобровом царстве». Здесь Матвеев демонстрирует не только способность выдерживать долгое поэтическое дыхание, но и умение выстраивать тонкий многослойный поэтический сюжет.

Матвеев ставит острые вопросы и, не давая на них прямых ответов, тем не менее указывает читателю путь. Это путь к свету.

Кто, скажи, твой близкий друг?

Тот, кого ты видеть хочешь,

И порой в глухой ночи

Ты к нему бежишь что мочи?

И красиво с ним молчишь;

Кто теперь он, дальний друг?

Тот, кого ты редко видишь,

Никогда не забываешь,

На цыганском иль на идиш

Он от роду говорит,

Но ты друга понимаешь,

За него душа болит?

Он за тридевять земель,

Ты с ним в радости и в горе;

В жаркий день или в метель

Мчишься, с другом чтоб поспорить,

Если нужно, поддержать

Или вместе помолчать.

Свет пронзает все жанры, которые пробует

Матвеев, но при этом он никогда не теряет великую прямоту русского поэтического стиля. Стиля, которому он хранит верность и который, по всей видимости, до предела укрепляет его жизненный стержень.

Максим Замшев

А жить непросто… (духовная лирика)

Прошу я Бога: «Помоги!

Не дай мне сердцем очерстветь.

От зла меня убереги,

Гордыню дай преодолеть».

В душе моей и страх, и стыд…

С иконы – строгие глаза –

Безмолвно плачу я навзрыд,

И на доске святой – слеза.

Стучат в морозное окно

Синицы клювами с утра;

И ярко солнце, и темно,

И словно не было вчера;

Сгребу с тропинки снег ночной

И печь неспешно затоплю;

Схожу к колодцу за водой

И Божьих птичек накормлю.

Пожар в Сибири

Пришёл пожар в мою Сибирь –

Проникнут к ней благоговеньем.

Как изменился нынче мир,

Нет ни к чему уже почтенья.

Насупил брови наш Байкал,

Ведь и к нему идут пожары,

В опасности и стар, и мал, –

Боятся ль люди Божьей кары?

Молиться нужно? Да. Молись, –

Греховный мир спасёт молитва.

Но, помолившись, потрудись, –

Не победить врага без битвы.

Пожар мы сможем одолеть, –

Всевышний нам в беде поможет.

Но… Не мешало бы прозреть, –

Жить без почтения негоже.

«Мой друг, оставь высокий слог,

Поэтом будь – не бюрократом.

Всё видит Бог, всё слышит Бог,

Туши пожар – возьми лопату».

«Не обижайся, не ропщи,

Судьбу исправить не пытайся…

И правду… правду не ищи, –

В объятья ей не попадайся.

Под видом правды ходит ложь,

Одета в яркие одежды».

В мозгах и оторопь, и дрожь, –

О, как прожить мне без надежды?!

Я слышу чёрные слова,

Я в сердце их не принимаю;

От мыслей пухнет голова,

В смятенье духа я страдаю…

Но сотворил вдруг чудо крест,

Нечистый мигом исчезает.

«Не выдаст Бог, свинья не съест…» –

Присловье с горлинкой летает.

Я в помощь Бога призываю

И зло-унынье прогоняю.

Пред иконой

Как в этом лживом мире жить?

Не обижаться, если врут

И слёз людских не замечают?

Когда наотмашь злобно бьют,

Когда ошибки не прощают?

И где опора? С кем дружить?

Печаль. Икона. Мягкость света.

Вопросы сердца и ответы…

Молитва

Я знаю, «дважды два – четыре»,

Не счесть подобных постулатов;

Стою один в огромном мире,

Стою в тревоге пред закатом;

Светило скроется. И что же?

И суета уйдёт навеки?

О, дай мне разуменье, Боже,

Как оставаться Человеком?!

Светило встанет, и, возможно,

Я повторю свои ошибки?

Что есть насущно, что есть ложно?

И кто «аз есьм» в сем мире зыбком? –

Могу обидеть словом грубым

Того, кто жизни мне дороже;

Зачем скрываю, что так любо?

О, дай же сердцем мне, о Боже,

Познать себя, не быть неправым,

Других прощать и жить с улыбкой;

Но отчего закат кровавый?

Что значит знак сей в мире зыбком?

Пошли мне разуменье, Боже, –

Как жить, чтоб Небо не тревожить?

…А жить непросто, ой непросто, –

Забыт и Бог, и Человек.

В мозгах свирепствует короста,

С катушек съехал целый век, –

Ложь беззастенчиво струится,

Лишь не фальшивят в пенье птицы.

Сурово время – мир суровый…

Вдруг показалось мне на миг,

Что на иконе хмурит брови

Знакомый с детства Божий лик.

Жестоко время. Что же дальше? –

Избавь, Всевышний, нас от фальши.

С верой

Я бегу по водной глади,

Подо мной пружинит твердь.

Не гони ты, Бога ради,

Ветер, волны не гони;

Для меня волненье – смерть;

На воде, как на батуте,

По поверхности скачу.

Я подобен капли ртути…

Чуду жизнь моя сродни, –

Над волною вдруг лечу.

Так приходит ко мне вера, –

Что сомненья, что мне шторм?

В Божий мир открылись двери,

К ним я с радостью бегу, –

С верой всё мне нипочём.

«Усмирит Он, знаю, море»,

Знаю, Он меня ведёт:

Я с иконой чудотворной –

На заветном берегу;

Светом дышит небосвод.

Однажды в сельском Божьем храме

Дневная бабочка порхала, –

«За упокой» – молитва маме

В тот скорбный час в тиши звучала.

…А над погостом в синем небе

Кружилась тихо бела лебедь.

Письмо Кате

Воли человека и Сам Господь не понуждает, хотя многими способами вразумляет.

Я удивляюсь молодым,

Тебе я удивляюсь, Катя!

Не освежает воздух дым,

О, как сегодня дым некстати!

…Давно костры уже сгорели,

И дует ветер очищенья;

Ну, что ты, Катя, в самом деле,

В каком живёшь ты измеренье?

Словам поверила легко

И в пустоту открыла двери…

Подумай, бабке каково

Узнать, во что ты нынче веришь?

Сними с очей же, Катя, шоры

И древние молитвы вспомни…

Осядет муть, исчезнут споры,

Не поменять у древа корни.

Исчезнет, Катя, едкий дым,

От веры предков не отступим.

Да, нелегко вам, молодым,

Порой наивным, но не глупым.

Недавно в сельской церкви был,

Молились маленькие дети…

Подумал, здесь мой прадед жил, –

Дороже нет земли на свете.

«Не нам ведь пастырей судить,

Не нам менять молитв каноны,

По вере предков надо жить», –

Шепчу слова я пред иконой.

Касалась Муза щёк моих…

Поэт

Велика Россия, а позвонить некому…

Он – утлый чёлн,

Он – ледокол,

Он – миноносец, он – корвет,

Он – парусник времён Петра…

Роняя строки на ходу,

Поэт, подобно кораблю,

В житейском море шествует один.

Ему и штормы нипочём,

И не пугают его рифы,

Но затхлый штиль поэту хуже смерти.

А безразличие толпы?

А фарисейство власть имущих?

Кому дано понять Творца?

Он – Человек, но он – Поэт.

И, как никто, он уязвим;

Творец не терпит пустоты…

Корабль опустится на дно,

В унынье моря и покоя,

А миру… миру всё равно…

Возможно, в шторм

Скучают волны?

Жизнь моя – пора осенняя,

Дни и ночи заметает

Снегом ароматным,

Нет в душе моей покоя,

Вспоминаю многократно,

Как стену я сам построил

Из булыжников обиды;

Из-за них ли, ошибаясь,

Сам себя возненавидел?

Что теперь? Я каюсь, каюсь,

Измениться я пытаюсь.

Жизнь моя – в цветах осенних:

Астры, флоксы, георгины…

Всё мне в радость. Куст калины

Запылал огнём закатным.

Всё, что было, всё возвратно:

Я судьбу свою морскую

На мольберте нарисую,

В жизни новой, повторяясь,

От любви не отрекаясь,

Изменю судьбу седую.

Было всё, ошибки были, –

Я простил – меня простили.

О чём мои ночные сны?

Пишу я в них стихи другие,

Где рифмы свежие-живые;

Но мне не спрятаться в стихах, –

Как не хватает тишины!

И к ней ползу я на бровях…

Ночью

Старался рифмы я прогнать

Той ночью безуспешно.

Они печальны: «ать-два-ать…» –

До боли безутешны.

Кто горестных направил в стих,

Маршировать заставил?

…Касалась Муза щёк моих

Горячими устами.

Удача где-то рядом кружит,

Но не приходит в гости,

А я уверен, я ей нужен,

И строю в мыслях мостик…

Два берега двух жизней разных:

На том цветы танцуют,

А я в снегах на этом вязну

И по ночам тоскую.

И строю мостик, мостик строю

Из рифм и слов забавных;

Встаёт мой мостик над рекою –

Ажурный, яркий, славный.

На том мосту нет ссор-разладов,

Удача там любезней,

Она почти со мною рядом,

Лик явит и – исчезнет.

Из доброты вселенской соткан

Мой мостик. Строю, строю…

И ангелы выводят нотки,

Летая над рекою.

Со мной всю жизнь мои мечтанья,

И в них – моя удача;

С утра лечу я на свиданье

То с радостью, то с плачем.

Листаю старые альбомы…

Спешило время, годы улетали,

Взрослели-старились друзья…

А я стою на первом том причале.

Хотя, возможно, там стою не я?

В курсантской форме с галунами

Мальчишка смотрит в даль морскую.

Пусть бездна времени меж нами,

Я по мальчишке том тоскую!

Листаю старые альбомы

И вспоминаю мореходку.

Печаль на сердце и истома

От жизни долгой и короткой.

Летит, летит под парусами

Мой барк мечты, летит вперёд;

Что было с нами иль не с нами,

Забыл, но помню тот полёт.

Возвращаясь в долочье…

Под сенью белых облаков,

Где жизнь так вольно колосится,

Я в «вышиванке» средь цветов,

Как будто сон заветный снится.

Тропинка. Рожь стоит стеной.

Шагаю в детство я неспешно,

Шепчу ромашке полевой:

«С тобой я жил бы здесь безгрешно».

И верю, смог бы я так жить,

Не выбери судьбу морскую;

А впрочем, жизнь не рассудить? –

В селе без моря я тоскую.

Утреннее

Я иду навстречу солнцу

Вдоль прибрежной полосы;

Море справа напевает,

Слева – улица молчит,

Яркий свет глаза мне слепит.

Славно. Летняя теплынь.

В небе парус тучкой белой

Как рисованный стоит;

Светотени, блики пляшут.

Мне от рифм спасенья нет,

Прелесть утро! Муза шепчет:

«Я с тобой, душа-поэт!»

Один вечер

И ночи сменялися днями

До нас, о мой друг дорогой,

И звёзды свершали всё так же

Свой круг, предрешённый судьбой.

В небе закатном кречет

Ищет добычу,

Тихо крадётся вечер,

Кошкой мурлычет;

Горы насупились грозно,

Темь подступает;

В небе весёлом, звёздном

Песня летает.

Утро наступит, и кречет

В небо поднимется снова;

Вечер, задумчивый вечер –

В звёздах и в песенном слове.

Над городом повисли облака –

Сплошная пелена из серой массы.

Темнеет быстро. Вечер ранний.

Стою в раздумье у билетной кассы,

Ведь есть на белом свете страны,

Где море, солнце, воздух пряный,

Настоянный на травах горных.

Покину город сей притворный,

В село уеду я, к себе домой…

И мнится мне, там девушка поёт,

И клавесин мелодии той вторит.

О чём же песня та? О жизни вечной?

О том, что в небе южном ярки звёзды?

С улыбкой я прошу беспечно

Билет до станции конечной,

До Петушков на электричке.

Краюха хлеба, соль и спички

И девушка поющая – со мной.

А я без устали бегу,

Мой путь длиною в жизнь земную.

Пасутся кони на лугу,

А я бегу… напропалую.

Земля в цвету, земля в снегу…

Моя берёзка повзрослела…

Всё замечаю на бегу,

Мне до всего на свете – дело.

Грусть

Последним яблоком в саду

Живу в преддверии зимы;

Я сам с собою не в ладу

В тисках у жуткой кутерьмы;

Вороны без конца галдят…

«Руками слух я свой замкну»,

Вернусь на сотню лет назад

И встречу там свою весну…

Но нет, не стану, не вернусь, –

Я не покину тебя, грусть.

Утренние сумерки

Стало вдруг в окне сереть,

Побледнели звёзды в небе,

От тоски б не умереть,

Никому я не потребен, –

Есть здесь я иль нет меня?

Я смотрю во все глаза, –

Тает мрак вселенский, тает.

По стеклу бежит слеза,

Но тоска всё ж отступает, –

Отпускает западня.

Из-за гор, из-за морей

Муза явится к поэту,

Загорланит соловей,

И в окно заглянет лето.

С. М.

О, как мне нестерпимо жаль, –

Нельзя исправить тех ошибок!

Готов рвануть в любую даль,

Туда, где был я так негибок…

А ты… Тогда был слишком мал,

Чтоб спорить запросто со мною.

Ах, если б я тебе сказал:

«Мой друг, нас в этом мире – двое…»

Да что там! Много я бы смог

Исправить в том невинном детстве.

Как жаль мне! Правду знает Бог,

Но никуда теперь не деться.

Кто, скажи, твой близкий друг?

Тот, кого ты видеть хочешь,

И порой в глухой ночи

Ты к нему бежишь что мочи?

И красиво с ним молчишь;

Кто теперь он, дальний друг?

Тот, кого ты редко видишь,

Никогда не забываешь,

На цыганском иль на идиш

Он от роду говорит,

Но ты друга понимаешь,

За него душа болит?

Он за тридевять земель,

Ты с ним в радости и в горе;

В жаркий день или в метель

Мчишься, с другом чтоб поспорить,

Если нужно, поддержать

Или вместе помолчать.

Юбилей дружбы

Я верю в дружбу,

Свято в дружбу верю,

Но о таком и не мечталось,

Чтоб в мир прекрасный

Вдруг открыла двери

Сама бурятская богиня, –

Глаза, улыбка, взгляд-загадка…

И фантазийная причёска…

В греховных мыслях беспорядки,

Ни в чём я больше не повинен,

Хотя я сам себе не верю.

…Свободный вечер, чай зелёный,

В руках фужер, бутылка черри;

Байкал – замёрзший, мир – студёный,

Но как тепло! – я в дружбу верю.

Два брата

(притча)

Поссорились, случилось так, два брата,

И поводом для ссоры стал пустяк:

«Земля имеет чёткий вид квадрата», –

Сказал с апломбом младший брат,

А старший тихо молвил: «Нет, не так!

Известно всем, что круглая Земля!

И Землю круглой сотворил нам Бог».

Но младший брат в злобе не унимался,

На старшего ругался и плевался…

А тот за младшего в душе молился

И неразумного забыть не мог.

Как жаль, что мать навек ушла,

Теперь не может братьев примирить.

Откуда в младшем столько зла? -

Ведь мать родная праведно жила.

Как часто неразумными бываем,

Свою любовь словами убиваем.

Я собирал по склонам горным

Очёсы шерсти коз пугливых…

Был мир открытым, непритворным,

Речей не слыхивал глумливых.

В огнистой яркости скафандре

По вечерам в мою пещеру

Вползала тихо саламандра,

Я звал её богиней Герой.

С Небес слетали счастья искры,

И собирали их оливы;

А по утрам туман лучистый

Клубился в скалах молчаливо.

Средь певчих птиц обрёл свободу

И с небом чистым породнился;

Встречал в молитве я восходы,

Как будто заново родился.

И дух высокий, благородный

Сошёл с Небес, меня касаясь…

В лодке

Во весь рост стою я в лодке

И гоню её веслом.

Дама хлещет море плёткой,

Скучный мир горит огнём.

Дама волны подчиняет,

Разгоняет облака.

Полыхает, полыхает

Страсти бешеной река.

Мы вдвоём сильнее шторма,

Выше неба мы вдвоём;

Ненавидим слово «норма»,

Без приличий мы живём.

Все законы попираем;

Ветры, молнию и гром

Укрощаем, усмиряем,

Если в лодке мы вдвоём.

На воде, на чистой глади

Наша лодочка стоит.

Морю с лодочкой не сладить,

Если в сердце страсть не спит.

В аэропорту

Обычный шум, многоголосье…

Зовут кого-то на посадку,

К отлёту кто-то опоздал…

Играют дети лихо в прятки

(И я когда-то так играл).

Твой самолёт не прилетает,

А моего – не существует…

На всех и вся я тихо злюсь

И, поминая чёрта всуе,

Коплю в душе обиду-грусть.

Чужие дети улетели, –

Всё в жизни просто и непросто

(Меня никто нигде не ждёт).

Обида в сердце жалит остро, –

Чужой здесь только я один.

Возьму билет на дальний остров,

На близкий сердцу Сахалин.

Дама с портрета

(по мотивам картины Тициана «Девушка в меховой накидке»)

Кто эта дама, что с портрета

Открытым взглядом сквозь столетья

Меня пронзает и тревожит?

Глаза сродни оливам тёмным,

И спорит ум в них с красотою…

Смотрю, шепчу: «Великий Боже,

Кому сподобилось когда-то

Стоять так просто с дамой рядом

И сей портрет с неё писать?»

Как идеальны, гармоничны

Черты лица… В них скромность дышит,

И благородство отражает;

Я в мыслях к даме обращаюсь

На языке мне незнакомом…

О Боже! Дама отвечает.

Хоть нежных слов не понимаю,

Но радость душу наполняет, –

Зачем мне что-то понимать?

Прощаюсь с дамой на портрете,

Вхожу в больничную палату,

Душой и сердцем улыбаясь.

И свет, и веру, и надежду,

О, как бы мне не потерять?!

Подкоп

Вдруг посреди старинного села,

Где жили люди сотни лет,

Граница почему-то пролегла.

И всё! Прохода людям нет.

Колючками ощерился забор, –

Соседей добрых разделил…

«Беда! Нелепица! Полнейший вздор!» –

Дед Опанас судьбу корил.

Живут за тем забором дочь и зять,

И собутыльник деда сват…

Хоть караул кричи, – ни дать ни взять,

Ведь стало бранным слово «брат».

Ну, как всё малым внукам объяснить

(Село одно, но две страны)?

Разорвалась родства былого нить,

И в том нет дедовой вины.

Собакам, кошкам, курам, петухам

Совсем граница не указ.

С утра ворчит дедуля: «Стыд и срам, –

Нечистый разделяет нас».

Дед призадумался, наморщив лоб