Наперегонки со временем. Пёстрые истории

Граня

«Здравствуй, Граня, друг сердечный…» – начиналось письмо, полученное по электронной почте. Письмо вчера пришло, поздно вечером, когда она уже спала. Юрий Кравцов пишет. Граней её зовут близкие и друзья – производное от полного имени Глафира. А «друг сердечный» – в смысле близкий человек. Какое прекрасное выражение, сейчас оно уже слегка устарело, мало кто использует его в первоначальном смысле – любимая. Не принято в обиходе. Хотя жаль, очень жаль… Так романтично и красиво! Но не каждому можно так писать и не каждый может. А Кравцову можно, ему всё можно и в любых смыслах, он дядька возрастной, за пятьдесят ему! Да и поэт он.

А это племя не от мира сего. Кравцов сам себя зовёт прибабахнутым поэтом, т. е. человеком с причудами. Может что-нибудь такое отчебучить, что другому и в голову не придёт. А так хороший дядька. Вежливый, тихий. Ведёт себя достойно, не пристаёт к поэтессам, хотя тут как сказать. Глафира такое за ним не замечала, но рассказывают, что как-то во время скучного поэтического застолья Юрий Валентинович стал под столом гладить соседку по коленке. Та, то ли от удивления, то ли от радости, залилась вдруг краской и потупила глазки.

– Мариночка, что с тобой? – всполошилась хозяйка застолья Вера, директор издательства. – Тебе плохо? Или Юрий Валентинович обижает?

– Нет, мне хорошо, очень хорошо, – ответила поэтесса и почему-то посмотрела, улыбаясь, на Кравцова, а не на Веру.

На что добрый, но язвительный писатель Ронин немедленно отреагировал:

– То-то стало хорошо, то-то стало весело… Ай да Кравцов!

У Ронина прибаутка такая для любого случая подходит, и в разных смыслах он её применяет. На этот раз он словно пронзил взглядом пространство под столом и в точку попал. Чтоб Марина да покраснела! Все стали хохотать, скука отскочила от стола, и пошли поэты гулять-балагурить. Даже Потап, писательский начальник, ещё достаточно молодой, но очень серьёзный и далеко вперёд смотрящий, не смог удержать важности на лице, убрал закинутую за голову руку и рассмеялся весело и звонко. И сразу превратился в нашего парня, помолодев этак лет на десять. Вот что делают с человеком шутка и смех.

Зазвенел телефон, и Глафира, не дочитав послание от Кравцова, переключилась на звонок.

– Груня, привет! – в трубке просипел Андрей, бывший друг сердечный.

– Доброе утро! Не зови меня так. Я не Груня, я не Дуня. Глафира я, для друзей Граня. За пять лет не запомнил моё имя, – попеняла Глаша отставному жениху и добавила участливо: – А сипишь отчего?

– В проруби купался. Закаляюсь. Пойдём в парк, Груня. Погуляем, потом в кино.

Ну что ему скажешь! То Аней, то Груней зовёт, а Граней никак не соглашается.

– Андрюня, – Граня нарочно переиначила его имя, – мы же договорились, что гулянки наши закончились. Прошу, не звони. У меня свои планы, у тебя своя жизнь.

Звонок Андрея отвлёк от приятных воспоминаний, а когда-то его звонка ждала как новогодний подарок в детстве. Казалось, что была влюблена в Андрея, но ушла любовь в неизвестном направлении. А может, и не было её вовсе? Дружили и вместе жили, а потом вдруг ей стало неинтересно. Почему так случается? Никому не дано понять, почему любовь приходит и уходит. Пришла она, а ты её и не заметила, и так бывает. А она уже живёт, и ты сама не знаешь, почему заглядываешься в весеннее синее небо? А в нём облака плывут сказочно-белые, словно паруса в море южном. Куда плывут? Неважно, но тебе хочется вслед за ними отправиться. А залихватское пение скворцов? Ещё снег в тени елей остался, ещё ветер холодный колышет вершины берёз, а скворцы уже тут как тут. На ветке тоненькой в вышине раскачиваются и поют, так поют, что звенит счастьем лес апрельский. И твоя душа поёт, не зная почему. Или душа всё знает наперёд? Да, душа знает, это разум от души отстаёт. К нему, к разуму, осознание счастья внезапной любви позже придёт. И тогда… Тогда ты не будешь глазеть в небо, слушать пение птиц… Ты будешь думать о нём, мечтать о встрече, ждать этой встречи, ты больше ничего не будешь замечать. Ты влюблена! А когда сердце подскажет, что любима ты, о! тогда ты вся наполнишься счастьем – твоё лицо, глаза твои, походка, всё-всё в тебе станет другим. Любовь… У всех она своя, неповторимая, самая-самая, такая, какой ни у кого на свете ещё не было. Задолго до Андрея она была у неё. Была такой нежной и робкой… Она была её тайной. Никто о ней не знал, и он, герой её девчоночьих воздыханий, тоже не знал. Школьные годы… Кто их воспринимает серьёзно?

Но она нет, она не забыла ту, первую любовь, невинную и чистую, хрупкую и печальную, хотя… Были мгновения, когда, казалось, что всё случилось. Помнишь, как вы с ним шли из школы и под дождь попали? И как стояли на пустынной автобусной остановке под навесом, и он дыханием согревал твои озябшие руки? Дождь прекратился, и, оба смущённые, побежали по лужам домой.

Потом его увезли в другой город. Ничто не случилось, словно ничего и не было. И правда, ничего не было, но воспоминания остались… Как его звали? Неважно, всё неважно. С тех пор прошло пятнадцать лет, позади институт, семь лет уже как работает в издательстве. С Андреем пять лет… Странно, но тот далёкий мальчик вспоминается нередко, нет-нет да и напоминает о себе то дождиком весенним, то птичьим пением, то парусником на горизонте. А об Андрее никогда не думает, если он сам не позвонит. Почему так? Пять лет думала, что любит Андрея, а потом однажды утром сказала себе, что любви не было и нет. Собралась по-быстрому и уехала на другую съёмную квартиру. Почему? Сама себе не может объяснить. Сердцу не прикажешь – мудрая присказка. А прикажешь, всё равно оно, сердце, не послушает. Душа не отзовётся, сердце не встрепенётся…

Размышления прервал гудок автомашины под окнами. Господи, забыла! Так это же Зоя, подружка, приехала, чтоб вместе поехать к бабушке в деревню, недалеко от Домодедово, и там, на берегу реки Рожайки, в детство вернуться. В школьные годы летние каникулы проводила у бабушки. Выскочила на балкон и крикнула подружке:

– Зойка, я сейчас! Прости, завозилась дома.

– Пять минут! И всё. Уеду. Поторопись, Граня.

Не уедет Зоя, не уедет, будет ждать. Но любит точность. Сама никогда и нигде не опаздывает. Учитель русского языка. Вместе в университете учились. После университета Зоя без раздумий в школу пошла работать, а она подалась в издательство. С детства обожала книги рассматривать и читать. Вот и стала редактором. Много книг прошло через её руки. Всякие бывали. Такие, что сама зачитывалась. И такие, что вряд ли кто их когда-либо до конца дочитывал. Хотя к тексту не придерёшься. Всё точно и выверено, но повествование такое скучное и монотонное… Издательство частное, ему всякие писатели нужны, но редактировать некоторых мука несусветная. Есть такие, что редактуру на дух не приемлют. А тексты бывают забористые, что без правки да обрезки никак не обойтись. У любого писателя нутро тщеславное, больше или меньше тщеславия, но оно есть у всех. Некоторые ещё и обидчивые, не любят, когда правишь их опусы. А другой на вид суровый и угрюмый, а лирика у него тонкая и светлая, такой и сам просит, чтоб построже к его текстам относились.

Пока одевалась, думалось о всякой всячине. Мысли перескакивали с одного на другое, словно кузнечики на лугу. Эх, письмо Кравцова не успела прочитать… Вернётся вечером и почитает спокойно. Может, там ещё и стихотворение новое найдётся? За окном зима морозная, а они с Зойкой надумали у бабушки погостить и погулять по берегам реки Рожайки.

…Попили бабушкиного травяного чайку с вареньем черничным да с пирогами и отправились бродить у реки, благо до неё меньше километра. Рожайка, рыбная, полноводная по весне, а к лету мелководная и спокойная. Помнится, в детстве зимой катались на санках и на лыжах ходили по берегу вдоль реки. А сейчас шли по протоптанным в снегу дорожкам и болтали о всякой всячине.

– Зоя, а давай поедем в село Битягово, в верховье речки. Там древний Серафимо-Знаменский скит находится. Летом, в школьные годы, помнится, мы всем классом туда ездили на экскурсию. И водопад там сказочный, хрустальной прозрачности вода с шумом и брызгами падает. Два моста через реку: один бетонный, а второй – подвесной, деревянный. Погуляем по подвесному.

– Ну что мы с тобой как старухи? Или монахини? Давай, Граня, в домодедовском парке погуляем. Само название чего стоит. «Пространство любви»! А вдруг… одноклассников своих встретишь. Меня познакомишь.

Приключений хочется! – засмеялась Зоя и добавила: – А здесь у реки даже медведя не встретишь.

На том и порешили. И правда. Красивый парк. Сколько воспоминаний. Сколько там хожено-перехожено! И уроки пропускали, чтоб погулять по аллеям. И всем классом, бывало, там собирались по выходным. Да, помнится, как они с тем мальчиком несмело, исподтишка посматривали друг на друга.

…Господи, ну как такое может случиться? Зигзаги судьбы? Провиденье Божье? Фантастический день – с утра письмо от Кравцова, звонок Андрея, нахлынувшие воспоминания о несостоявшейся школьной любви. На входе в парк Глафира увидела высокого парня, стоящего у белой машины.

– Не может быть! Это Сеня! Точно Сеня! – воскликнула Глафира, схватив подругу за руку.

– Сеня? Кто он? Тот мальчик, о котором ты мне рассказывала? Школьная любовь?

– Да! Зоя, да! Я его не видела лет пятнадцать. Это он! Точно он, Арсений.

Между тем молодой человек посмотрел на часы и открыл дверь машины.

– О Боже! Он сейчас уедет. Что делать? – Глафира крепко сжала руку Зои.

– Ой, больно. Отпусти. Я сейчас. Сеня! – закричала Зоя и кинулась бежать к машине.

Навстречу ей шли два мужика, один из которых раскинул руки и поймал Зою в свои объятья:

– Привет, красавица! Ты – мой приз! Ты – моя отрада! Не зря зовётся парк наш «Пространством любви».

– Отпустите, не вы мне нужны! – завопила Зоя. – Отпустите!

В это время машина резко рванула с места, аж снег от задних колёс фонтаном полетел на тротуар.

Глафира находилась в растерянности. Зоя, с трудом отбившись от назойливого мужика, стояла рядом.

– Нет, наверное, я ошиблась. Да и что с этого – ошиблась не ошиблась? Просто хотелось встретиться с давним одноклассником.

– Ой ли? – засомневалась Зоя. – Но если это был Арсений, то, во-первых, он в Домодедово, во-вторых, если судьбе угодно будет, то обязательно встретитесь.

Глафира не стала заезжать к родителям в Домодедово и отправилась вместе с Зоей домой, в Москву.

Вечером она забралась на диван и, завернувшись в плед, стала читать письмо Кравцова:

«Здравствуй, Граня, друг сердечный! Пишу тебе из псковской деревеньки, затерявшейся в лесах. Какая здесь красота! Последние денёчки декабря! Белые поля, в лесу снег невиданной свежести и белизны, шапки снега на зелёных лапах елей. Нет ничего лучше русской зимы. Стоишь в тишине и думаешь, что ничего и никого живого вокруг. Ан нет, не так… Пичужка тоненьким голоском песню затянет, приветствуя новый день. А кто это на снегу оставил петляющий след, мелкий, но чёткий? Мышь? Белка? Хрустнула ветка. От мороза или от снега? Мелькнула тень среди веток высоких берёз и елей. Вот она белочка бесшумно летает с ветки на ветку. Живёт лес. Живёт земля, вселенная жива. А вечером? Течёт время бесшумно лесу. Только шорох звёзд слышен. И забывается всё мирское, суетное… Возвращаешься из лесу в теплый сельский дом, и такое чувство, словно с другой планеты вернулся. На душе спокойно и хорошо. Горит огонь в печурке, пламя пляшет весело и живо. Ходики старинные на стене тикают, подгоняя стрелки к Новому году. Ждёшь его, нового и желанного, ждёшь с надеждой, а старого жаль до слёз. Не вернётся он назад, не будет уже тех, кто соскочил со ступенек вагона и остался там, где-то в другом пространстве. Поезд времени идёт в одну сторону – неизвестную, загадочную, почти иллюзорную. И позади неизвестность, мы не знаем, что там происходит, и где те, кто в пути с поезда сошёл. Они остались там навеки? Или просто поменяли поезд? Кого спросить?

Стрелки часов всё ближе и ближе к тому часу, к той секунде, когда старый год останется только в воспоминаниях. И будет Новый год! И будет новое утро, я вынесу орешки и оставлю их в доме для белочки. И подсолнечные семечки насыплю в кормушку для птиц. Потом буду наблюдать из окна, как белочка таскает орешки из домика и, вскочив на крышу домика, щелкает их, сторожко водя чёрными бусинками вокруг. Стайка синичек прилетит и начнёт уносить в клювиках семечки из кормушки на ветки. Ещё один год уходит. Счастливый, не счастливый? Пока не знаю, но благодарю всех за всё, что было не было. А Новый год? Каким он будет? Никто не скажет, никто не знает. Но есть надежда, что завтра утром знакомую белочку увижу вновь! И что синицы с утра весёлым щебетом порадуют нас…»

В конце письма было несколько слов пожеланий – тёплых, сердечных, и шутливый стишок-посвящение:

Дочитав письмо, Глафира ещё долго сидела на диване в темноте, сидела и глядела в окно на тихо падающий в свете фонарей снег.

Утром ей позвонила мама и сказала, что вчера её разыскивал одноклассник по имени Арсений.

– Граня, он такой красивый и высокий парень. Букет цветов оставил. Кто он? Я не помню такого на твоём выпускном вечере. Ты знаешь его?

– Знаю-знаю. А он оставил записку или номер телефона?

– Оставил листок бумажки из блокнота и ушёл. Сказал, что вечером улетает на Сахалин. Он ещё в парке нашем собирался прогуляться.

– Мама, прочитай записку?

Телефон отключился, и, сколько Глафира ни звонила, связи не было.

Она уже собралась ехать на такси к маме в Домодедово, но та спустя час позвонила сама.

– Граня, извини, мобильник разрядился, и разговор прервался, а потом я в магазин ходила.

– Что в записке, мама?

– Ой, подожди. В прихожей она на столике. Сейчас посмотрю.

Мама читала письмецо от Сени, а Глафира тихо и как-то застенчиво улыбалась. Глаза светились, щёки зарумянились…

На следующий день Глафире позвонил Кравцов и предложил вместе с ним поехать в творческую командировку на Сахалин, давно согласованную с издательством. Она с радостью согласилась.

Остров счастья в арбатских переулках…

(Приключения женатого мужчины в канун Нового года)

Он зарекался спать вечером последнего дня старого года – пользы никакой от такого сна. Хотя есть польза, есть – можно потом целую новогоднюю ночь гулять. А с другой стороны, не всё получается, как хочется. Думаешь, что проснёшься, когда всё готово к празднику: стол накрыт магазинными деликатесами и тёщиной стряпнёй, жена с румяными щёчками и в новой блузке, тёща смотрит обиженной овечкой, дети у ёлки крутятся – караулят, когда дед Мороз явится с подарками… И вот – выход хозяина из спальни в последний момент перед застольем, чтоб открыть бутылку шампанского с громким хлопком. Но всегда одно и то же происходит. Жена встречает его появление неодобрительно.

– Выспался? А то мы боялись, что не успеем к твоему выходу на сцену.

– Ты бы, зятёк, хоть мусор вынес, чтоб вступить в новый год без грязи в доме, – выскакивает тёща из кухни.

– Папа, давай сразу вручишь мне подарок, – хватает за руку младшая дочь Белла, названная в честь прабабушки со стороны жены.

– Потерпишь, мелюзга! Дед Мороз приносит и вручает подарки тем детям, кто хорошо себя ведёт, а ты на меня ябедничала папе, – Руслан, старший сын пятнадцати лет, не забудет своё слово вставить.

– Ты мне скажи ещё, что детей аист зимой в корзинке приносит… Ты, Руслан, родился в феврале, когда аисты на юге. Значит, ворона тебя в клюве принесла и научила каркать, – тараторит острая на язык Белла.

– Мусор вынеси и сорочку смени на праздничную… – кричит вдогонку жена.

Так было в 2018 году, да и раньше было примерно то же самое. Но предновогодний вечер 31 декабря 2019 года оказался совершенно особенным.

В девять вечера, в последний день уходящего года, Андрон отправился в спальню. Не успела голова коснуться подушки, как он оказался в иной реальности – среди женщин, молодых и красивых, знакомых и незнакомых. К его удивлению, все они оказались очень благосклонны к нему. Почему? Во сне Андрон задавал себе этот вопрос и не находил ответа. В молодости девушки не очень обращали на него внимания. Да и вообще он не герой женских романов, а здесь, в предновогоднем сне, получилось всё как раз наоборот: дамы улыбались ему, разговаривали с ним с удовольствием, на шутки реагировали, а некоторые даже кокетничали. Ух, как приятно, когда женщины кокетничают! Молодые и не очень, но если они красивые, то даже очень… молодые. Вот та же Люба, худая оперная певица, с блеском в глазах от скопившейся жажды любви… Далеко не молоденькая, и у неё всё нормально: покладистый муж, потакающий всем капризам супруги, двое талантливых детей, достаток, но Люба жаждет… Жаждет больших денег, большего успеха в карьере певицы и внимания поклонников своей красоты жаждет… Здоровое стремление к большему, чем Люба имеет.

Вспомнив во сне Любу, Андрон тут же увидел себя стоящим на Арбате в окружении каких-то незнакомых людей. Хотя и знакомые оказались там. Бородатый актёр Игнат, который и поёт, и пляшет, и стихи читает, да ещё и ведёт борьбу с новым режиссёром со странной фамилией Эдиков; тот откуда ни возьмись свалился в кресло главного режиссёра известного на всю страну московского театра вместо прежнего знаменитого мэтра, отправленного в почётную отставку. С лицом худым и аскетическим, похожим на лицо индийского йога без возраста, Эдик, как его прозвал Игнат, тут же завёл свои порядки в театре: кого-то из известных актёров уволил, кого-то перевёл на подряд, снял с репертуара классические спектакли, на которые годами ходили зрители, и, объявив тотальную борьбу за чистоту православия, стал выпускать на сцену голых мужиков с большими мужскими достоинствами – фальшивыми, конечно, но очень похожими на натуральные. Зритель оценил такое нововведение и повалил в театр, в особенности дамы. Не так важно, о чём эти современные эдиковские спектакли: действие порой важнее смысла. А при чём здесь чистота православия? А ни при чём! Вот это и пытался Игнат объяснить:

– Андрон, понимаешь, Эдик, он – чёрт из гоголевской «Ночи перед Рождеством». У него даже хвост есть. Никто почему-то не видит хвоста, а я вижу.

– Так давай его засунем в мешок из-под угля и утопим в проруби в Москве-реке. Эх, черти, наверно, не горят и не тонут?

– Да и прорубь не найдёшь, река-то не замёрзла. Упредил дьявол, потепление наслал на Москву, – подхватив шутку, заорал зычным баритоном Игнат на весь Арбат.

Вот тут, как по мановению волшебной палочки, и появилась Люба:

– Что шумим, мальчики? Несколько часов осталось до Нового года. Давайте гулять!

– Любочка, а я тебя только что вспоминал! Красавица ты моя, как я рад тебя видеть! Ты же знаешь, как я тебя люблю, – воскликнул Андрон, а сам подумал: «Что я несу такое? Никогда меня к тощим не влекло».

Люба подошла к Андрону и стала целовать его в губы частыми и мелкими поцелуями. А потом резко отринула от него: