Тула – проклятие Гудериана

© Матвеев А. А., 2025

© Арсеньев Е. Б., 2025

© ООО «Издательство „Вече“», оформление, 2025

80-летию Победы в Великой Отечественной войне

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Пролог

Смоленское сражение стало критическим моментом для вермахта. Два месяца войны, а наступать по всему фронту от Балтики до Чёрного моря Гитлер уже не мог: сил и средств не хватало. Ещё генерал «Грязь» и генерал «Мороз» не вступили в свои права, а дивизии вермахта топтались на месте. Сражение за ворота Москвы – Смоленск – продолжалось. Только после его завершения можно продолжить наступление на русскую столицу. И вдруг оказалось, что войскам группы «Центр» нужна передышка. Гудериан и Гот в один голос твердили, что необходимо 7—10 дней на отдых и доукомплектование. Острия танковых клиньев притупились. Нужен новый разгон, нужно пополнение. Нужны танки, моторы и, главное, – бензин. План «Барбаросса» не предусматривал ни замедления темпов, ни передышки. Возможности Германии не безграничны. Экономика страны самой мощной армии задыхалась и трещала по швам. А расходы с каждым днём росли и росли. Война – дорогое удовольствие. Бросить все силы на Москву, а Ленинград и Киев ударят во фланги группы «Центр», и кто знает, как будут развиваться события. Русские не разбиты, они отступили. За Москву они будут драться ожесточённее, чем раньше. Нет, танковые клинья не принесли желаемого результата. Гитлер ждал от них большего. И все эти победные реляции о большом количестве пленных и трофеев не радовали. Каждый «котёл» нужно ещё взять. А дивизии русских в котлах не просто обороняются, а ожесточённо наступают, круша всё и вся на своём пути. Русские солдаты не падали даже тогда, когда в них попадали пуля или осколок снаряда: казалось, что сила инерции всё равно толкает их вперёд.

Для уничтожения больших и малых котлов требуется пехота. Не одна, не две, а десятки дивизий. А лишних дивизий нет. Всё, всё брошено на восточный фронт. Но генералы требуют и требуют солдат. Полевые запасные батальоны пехотных и танковых дивизий давно превратились в прах. Раненых и убитых столько, что 300 тысяч резерва, обученного для пополнения всех фронтов, уже нет. А что будет завтра, послезавтра, через месяц? Где взять солдат? Ведь выбывают из боевых частей. Кто будет воевать? Тыловики? Тыловики в атаку не ходят. Опять перетрясти промышленность. Кто тогда будет работать?

Нет, больше не нужны глубокие прорывы. Теперь нужна другая тактика: не продвигаться слишком глубоко, а применять тактику небольших «мешков». В первую очередь стремиться охватить и уничтожить, избегать боёв в населённых пунктах и лесах, продвигаться вперёд и ударять с тыла. Ни в коем случае не уничтожать дома: зима не за горами. Зима, зима. Зима нависала страшной угрозой. В плане войны зима не значилась, а следовательно, зимнее обмундирование на всю армию не готовили. Успеть закончить хотя бы до конца ноября, до настоящих морозов. О капитуляции России, о которой ещё вчера судачили на каждом углу, в каждой газете и в Европе, и за океаном, которую ждали со дня на день, напрочь забыли.

Украина ничего не даст Германии в 41-м году. Просто без Украины у русских будет меньше угля и стали. А это скажется на её экономике, это скажется на её боевом потенциале. Когда ещё Англия и США смогут ей помочь танками и самолётами. Пока они соберутся, а собираются они неспешно, вермахт многое должен успеть. Украина – вот приоритетная задача.

4 августа 1941 года в Борисове Гитлер собрал совещание с командующими армий группы «Центр». Он ещё не решил для себя вопрос – Украина или Ленинград. Но одно он знал точно, что наступления на Москву не будет. Генералы не стали возражать. Они надеялись, что это просто слова. Гитлер всегда много говорил, но проходило время, и он соглашался с их доводами. Они приняли его речь спокойно. Украина, Ленинград… Пройдёт неделя-другая, и он забудет. Генералы надеялись, что, собравшись с силами, дивизии снова двинутся на Москву… Они не понимали в экономике. Они разбирались только в наступлении.

В тот же день, 4 августа, начальник Генерального штаба Гальдер с сожалением запишет в своём дневнике: «Положение с горючим (бензином) в данный момент не позволяет использовать моторизованные части для наступления в южном направлении. Для пополнения и отдыха танковых частей потребуется 14 дней».

Через неделю, после совещания в Борисове, Гальдер отметит:

«Верховное командование очень ограничено в ресурсах… израсходованы наши последние силы…»

Начало

Война началась 22 июня. День был пасмурный. Митька узнал об этом от матери, вернувшейся с базара в слезах.

Он даже подумал, что кто-нибудь умер. Последний раз мама сильно плакала, когда умерла бабушка, её мама.

Людка, старшая сестра, услышав всхлипывания матери, выглянув из-за занавески, спросила:

– Ма, что случилось?

Мать, не разуваясь, что было странно, прошла на кухню, села на табурет, облокотившись рукой о стол, не выпуская сетку из руки, спросила сквозь слёзы:

– Отец-то где?

Людка, больше возмущённая, чем удивлённая таким вопросом, резко произнесла:

– Ма, ты что, он же на работе!

Мать заплакала ещё сильней, Митька не выдержал, подошёл сзади и стал гладить мать по спине. Она повернулась, притянув к себе, уткнувшись в его грудь, молчала. Он чувствовал, что она продолжает плакать.

Людка, порывистым движением колыхнув занавеску, нависла над ней и повторила строго, словно перед ней Митька, а не мать:

– Ма, что случилось?

Мать, оторвав голову от Митькиной груди, посмотрела на неё глазами, полными слёз, выдавила из себя:

– Война.

– Что война? – глядя то на мать, то на Митьку, спросила Людка.

– Война, – качая вверх-вниз головой, повторила мать.

– Что война, что война? – тряся ладонями, не унималась Людка.

Митька хотел заступиться за мать, но та, сильнее прижимая его к себе, глядя на Людку, сказала:

– Война, война началась.

Людкино лицо от удивления вытянулось, но она спокойным голосом спросила:

– С кем война? С кем?

– Немец напал, сегодня на базаре по радио сказали. Молотов сказал.

Людка замерла, как статуя, мать опять заплакала. А Митька ничего не понимал. Он даже хотел сказать, что у нас с Германией мирный договор, но не сказал.

Мать, успокоившись и перестав плакать, подняла голову, вытерла тыльной стороной ладони слёзы и недовольно проворчала:

– Отец всё на заводе пропадает. И дома у него нет…

Хотела ещё что-то сказать, но только махнула рукой, потом подала Людке сетку и сказала:

– На, разбери.

Собралась встать, но охнула и села. Людка взяла сетку и пошла к шкафу возле печки. Сетка была набита спичками, мылом, солью и сахаром. Людка, дёрнув плечами, подумала раздражённо: «Зачем столько?»

Но вслух не сказала, распихивая по буфету принесённое.

А Митька, поддерживая мать, помог ей подняться. Она встала, одной рукой прижала его к себе, а другой гладила по голове. Потом сказала то ли Людке, то ли ему:

– Пойду полежу. Сил моих нет. Сердце стучит.

Пошла за перегородку и, не разуваясь, рухнула на кровать. Пока Митька осторожно снимал с неё туфли, она заснула.

У входной двери, куда Митька принёс туфли, стояла Людка и, кивнув, тихо спросила:

– Что там?

– Заснула, – прошептал Митька.

Людка ушла за занавеску, где была её кровать, а он, постояв и подумав, решил, что стоит сходить к своему другу Мишке, рассказать ему новость, если вдруг тот ещё не знает.

В другой раз он ушёл бы не спрашиваясь, но сейчас, проходя мимо занавески, кинул на ходу:

– Я к Мишке.

– Иди, – буркнула Людка в ответ.

Мишка был дома. Лето, каникулы, вот и сидит сиднем и читает. В школьной и городской библиотеках он – уважаемый человек. И Ирина Степановна – школьная, и Вера Павловна – городская библиотекарши радовались его приходу, как старому знакомому и почётному гостю. А Митька такого внимания не заслужил.

Новость Мишка не знал и очень удивился. Потом посмотрел на Митьку и важно, словно радуясь предстоящему событию, сказал:

– Вот Ворошилов и Будённый покажут Гитлеру кузькину мать, будут драпать его солдатики до самого Берлина.

Митька порадовался таким словам, он и сам так думал. Но только Мишка мог выразить его мысли вслух. Они ещё долго болтали, пытаясь понять, как долго продлится война и когда в Германии грянет революция. Успеет ли Красная армия дойти до Берлина, или рабочие возьмут власть в стране и прогонят Гитлера к своим буржуям в Англию или в Америку? Решили остановиться на последнем. На самом верном, как им казалось.

Домой Митька пришёл воодушевлённым. Хотел поделиться ожидаемой радостью с Людкой, но, посмотрев, как она хлопочет у плиты и подкидывает дрова в топку, а доставка дров из сарая к печке – его святая обязанность, забытая сегодня по причине текущих событий, ничего говорить ей не стал, а тихо прошёл в комнату. Но всё равно получил в спину слова, сказанные недовольной Людкой:

– Явился!

Огрызаться не стал, Людка запросто может устроить взбучку, а ещё отцу нажалуется. А последнего Митька совсем не хотел.

И чтоб как-то сгладить возникшую напряжённость, вошёл и спросил:

– Мама спит?

– Спит, – тихо, но раздражённо сказала она.

Ждать плохого продолжения Митька не стал и удалился в большую комнату, сел на диван и не знал, чем себя занять. Можно пойти куда-нибудь, хоть опять к Мишке, но проходить мимо раздражённой сестры – подумал и не решился.

День после обеда тянулся медленно. Сестра, заглянув в комнату, сказала сердито:

– Иди ешь. Щи на плите.

Митька покорно встал и пошёл на кухню. Людка нырнула за занавеску и затихла. Так что переругиваться с сестрой не пришлось.

Он положил щей и взялся за ложку. Соли было маловато, но высказывать Людке, чтобы ещё сильней сгущать тучи, не стал.

Долго тёр под рукомойником тарелку, вытер полотенцем и поставил на место. Заглянул в комнату, мать спала.

Успокоенный, лёг на диван и заснул. Разбудила мать. Он долго не мог понять, чего она хочет, а она, стоя над ним, спросила:

– Поел?

А он, глядя на её бледное лицо, поинтересовался:

– Тебе легче?

– Легче. Иди поешь.

– Я поел.

Мать ушла на кухню, стало слышно, как под ней скрипнула табуретка. А потом её голос позвал:

– Митя, дров принеси.

Митька смотрел в потолок. Вставать не хотелось, а лежать надоело.

Быстро вскочил, выбежал во двор и вернулся с охапкой дров. Высыпав под дверцей печки, посмотрел на мать и вернулся на диван. Хотелось, чтоб отец поскорей пришёл с работы и дома бы опять стало тихо и уютно.

Отец наверняка знает: может, немцев разбили и наши наступают.

Когда он пришёл и сел рядом с Митькой на диван, тот спросил:

– Пап, а наши скоро победят?

Отец дёрнул плечами и, глядя куда-то в окно, помолчал и сказал грустным голосом:

– Не знаю.

Но Митьке было мало такого неопределённого ответа. Он заёрзал, хотелось ещё спросить, но вошла мать и тихо сказала:

– Не приставай к отцу. Не видишь, он устал.

Людка, хлопнув занавесками, вошла и села с другой стороны от Митьки. Мать примостилась с краю, взглянув на всех, спросила:

– Ужинать будешь?

– Ужинать…

Слово отца повисло в воздухе. Все замерли, ожидая, что он ещё скажет.

Но он встал и пошёл на кухню. Мать поспешила за ним. Людка с Митькой переглянулись и тоже пошли к столу. Ели молча, говорить было нечего. Едва отец закончил, отдавая пустую тарелку стоявшей рядом жене, раздался стук в дверь, а после знакомый голос спросил:

– Можно к вам?

Отец, вставая и улыбаясь, сказал:

– Заходи.

Стуча подковами сапог, вошёл участковый, снял фуражку, повесил на вешалку, пригладил волосы и со словами:

– Как поживаешь, Степан Евсеич? – протянул отцу руку.

Отец, показывая на стол, пригласил:

– Щец горячих, Людкиной стряпни не желаешь, Виктор?

Дочь после слов отца покраснела, подскочила, как ужаленная, и умчалась к себе за занавеску.

Митька затих, надеясь, что отец забудет про его существование и он послушает, о чём поговорят взрослые.

Но пока участковый садился, пока мать ставила перед ним полную тарелку, отец, взглянув на сына, кивая на дверь, тихо сказал:

– Митя, диван ждёт.

Он всё понял и, слегка обиженный, ушёл в комнату. Долго ему пришлось ждать. Участковый не торопился, наслаждаясь каждой ложкой, не переставая при этом нахваливать:

– Хороши щи, молодец девка.

– Вся в мать, – сказал отец, кивая на жену.

Та смутилась и слегка возразила:

– Скажешь тоже.

А участковый, облизав ложку и положив её в пустую тарелку, тихо произнёс:

– Ну и денёк, ношусь как угорелый. Присесть некогда, не то что поесть. Кто плачет, кто радуется. Думают, что война не сегодня завтра закончится.

Отец почесал щёку и таинственно спросил:

– Сам-то как думаешь, Виктор?

Участковый нагнулся, посмотрел в пол, на носки своих сапог, распрямился и, глядя отцу в глаза, словно выдавил из себя:

– По правде сказать, и сам не знаю.

А отец не унимался:

– Франция вон какая махина – и то не устояла.

Участковый вдруг ни с того ни с сего стукнул кулаком по столу и громко сказал:

– Кишка тонка у твоей Франции, мы им не по зубам.

Лицо отца вдруг сникло, словно он ждал, что участковый скажет такое, чего он не знает, а тот не сказал.

Больше говорить было не о чём. И участковый, рассыпавшись в благодарностях, пошёл на выход. Отец, вставший при его уходе, долго смотрел на закрывшуюся за ним дверь и молчал. Постоял и пошёл в спальню. Мать, убравшая со стола, вошла следом и спросила:

– Я так и не поняла, о чём вы говорили.

– Я и сам не понял. Давай спать, завтра понедельник.

Митька, всё это время стоявший за дверью, тоже пытался понять, о чём они говорили. Но ничего ясного в голове не возникало. И он решил сходить утром к Мишке, чтобы тот растолковал ему этот непонятный разговор. С тем, немного поворочавшись, заснул.

И дом, и улица, и город погрузились в темноту. Только изредка тишину нарушал собачий лай. И опять становилось тихо. Могло показаться, что город или вымер, или все уехали.

И слово, и сама война были далеко-далеко. Все думали одно, а что было на самом деле, никто не знал. Радио и газеты молчали. Незнание угнетало. Каждый задавался вопросом:

– Что там, на границе?

За теми словами, что печатались в «Правде», с первого до последнего листа не было никакой ясности.

Из сообщений Советского информационного бюро было понятно только одно: на границе от Балтики до Чёрного моря идут бои.

То время, пока страна пребывала в неведении, она жила спокойно, и там, далеко-далеко, если что-то и происходит, её ещё не коснулось, и когда коснётся, если вообще это произойдёт, неизвестно.

Но напряжение росло с каждым днём. Все ждали, что скажет Сталин.

Он должен сказать людям правду. Все ждут. Вся страна ждёт.

Митькин отец, угнувшись за столом перед разложенной газетой, молчал. Митька ёрзал на диване. Желание спросить, что происходит, разрывало его. Но не спрашивал, отец может хлопнуть ладонью по столу и сказать:

– Не задавай глупых вопросов.

И не то плохо, что отец скажет, а то, что потом Людка, презрительно глядя на брата, будет повторять слова отца:

– Не задавай глупых вопросов.

А после, стуча себе кулаком по голове, будет показывать язык и смеяться над ним.

Вечером отец, вернувшись с работы и не сняв пальто, завернув в скатерть приёмник, вместе с Митькой пошёл его сдавать. Вышло постановление Совнаркома СССР «О сдаче населением радиоприёмных и передающих устройств».

Митьке было жаль приёмника, который стоял на этажерке в комнате. Теперь это место будет пустовать. Отцу тоже не нравилось расставаться с привычной вещью, и он шёл как в воду опущенный.

Долго стояли в очереди. Все молчали. Приёмщик подождал, пока отец развяжет узел скатерти, быстро выписал квитанцию, сунул отцу в руку, поставил небрежно, как показалось Митьке, их приёмник в общую кучу и стал заниматься другим, часто вздыхавшим дядькой.

Они ещё чуть-чуть постояли, глядя, как очередь медленно движется, и пошли невесёлые домой.

Мать ждала с ужином. Сели. Отец смотрел перед собой и молчал. И вдруг его прорвало:

– Что пишут, что пишут…

Постучав пальцем по лежащей рядом с тарелкой газете, отвернулся к окну.

– А что? – удивилась его словам мать.

– А то. Пишут так, словно там, – отец махнул рукой в направлении двери, – народ травку сеет, цветы поливает…

Вдруг дверь скрипнула, жена и он обернулись на скрип, вошёл участковый. Повесив фуражку, проходя к столу, сел и сказал:

– Воюете? Аж на улице слышно.

Муж сначала отвернулся к окну и, повернувшись, резко сказал:

– Ты мне объясни, старому дураку. Минское направление из газет исчезло, зато новгородское и великолукское появилось. Это как понимать?

И он постучал пальцем по лежащей на столе газете.

– Да откуда ж мне знать? Да и не моё это дело, Степан, – отнекался участковый.

– А ты на карту, на карту-то посмотри. Вот Минск. – Степан ткнул пальцем в центр стола. – А вот Новгород. – Палец застучал по краю стола.

Участковый сник, опустил голову и выдавил из себя:

– Моё дело – служить, а не в географии разбираться.

Жена отошла к буфету, скрипнула дверцей и поставила на стол неполную бутылку водки, помолчала и сказала примиряюще:

– Вот, лучше выпейте. А потом…

Не договорив, махнула рукой. Водка приковала к себе взгляды. Муж улыбнулся и, подмигнув участковому, сказал:

– Ты на меня не обижайся, день сегодня такой. Приёмник сдал!

– Приёмник – это правильно.

После третьей участковый засобирался, спешить надо, служба не ждёт. Муж, не вставая, сидел тихо, словно заснул.

Жена, убирая со стола, сказала ему:

– Иди. Поспи.

Водка расслабила. Опираясь о стол, встал и пошёл в комнату.

Митька вернулся. Мать посадила его ужинать. Он спросил:

– Людка где?

– Гуляет.

– А отец?

– Спит. Пришёл, устал. А ты-то где был?

Не переставая жевать, Митька ответил:

– У Мишки.

– А что делали-то?

– Что-что, болтали.

Хотел Митька напомнить матери, что лето и уроки учить не надо, но не стал.

Мать, покивав головой, застыла, думая о том, что идёт война. А на войне люди убивают людей. Их матери ревмя ревут и рвут волосы, но сыновей не вернёшь. И эта мысль обожгла её.

Ещё она подумала, что люди не правды боятся, а страшатся сказать её другому. И этот страх заставляет их лгать. Но ложь рано или поздно откроется. И как лжецы смогут смотреть людям в глаза? Или у них совести ни на грош? Всплакнула, успокоилась и сказала про себя:

– Где ж Людка шлындит?

Постояла, надеясь, что дочь с минуты на минуту вернётся, но та не вернулась.

Пошла, легла рядом с мужем и не засыпала до тех пор, пока не услышала осторожные шаги дочери. С пониманием того, что все наконец-то дома, успокоенная, заснула.

Тула с приближением фронта с каждым днём менялась. Все стёкла крест-накрест проклеены бумагой. Коммунарку перегородили баррикады, оставив в них только узкие проходы. Окна первых этажей заложили мешками с песком. А на перекрёстке Коммунаров и Советской солдаты, долго мучившись, ломами изломали асфальт, издолбили слежавшуюся щебёнку и вырыли окоп. Бронебойщик, устроившись в окопе, целился то вдоль улицы Коммунаров, то вдоль Советской.

На окраинах вырыли километры противотанковых рвов и окопов, на дорогах установили противотанковые ежи.

И люди торопливо, словно боясь опоздать туда, где их ждут неотложные дела, двигались, опустив головы.

Дни шли, а новости становились всё тревожней и тревожней. И отец возвращался с работы сам не свой. И Митька, и Людка ходили тише воды ниже травы. Мать раньше по делу – не по делу суетилась: то в магазин, то убраться, то обед приготовить; теперь часто садилась на стул и замирала, словно спала.

Митька дневал и ночевал у Мишки, каждый раз ожидая, что тот скажет какую-то новость, неизвестную не только ему, но и отцу.

Но Мишка знал не больше Митьки, поэтому говорить было особо не о чём, и домой возвращался ещё более расстроенный, чем уходил.

Правда, и у него появилась новость. Он шёл от Мишки и нос к носу столкнулся с Людкой. Она была не одна, а шла рядом с парнем. Шла, как говорится, впритирку. Увидев брата, шарахнулась в сторону и быстро пошла вперёд. Парень посмотрел на Митьку сверху вниз и поспешил за Людкой.

У Митьки возникло непреодолимое желание рассказать всё отцу и матери про парня и Людку и этим отомстить сестре. Он поспешил домой, даже не поспешил, а помчался.

Разорвавшаяся у Филипповского магазина бомба не сильно напугала Митьку, грохотом ударила по ушам, спрессованным воздухом стебанула по лицу. А лошадь, стоявшая у магазина, рванулась вперёд. Но осколок попал ей в шею. Она замерла, дёрнулась, словно хотела убежать от нестерпимой боли, качнулась, упала, придавив оглоблю, несколько раз проскребла подковами по булыжникам мостовой и затихла. Кровь из раны стекала по её шее, собиралась в ложбинках между камнями, как будто это не кровь, а вода после дождя.

Не погибшая лошадь, не взрыв, а кровь напугала Митьку. И он примчался домой белей полотна, и первое, что смог сказать встревоженной его видом матери:

– Там лошадь бомбой убило.

Мать прижала его к себе и, поглаживая голову, подумала, что это первая смерть, с которой он столкнулся. И сколько ещё такого насмотрится. Поэтому, подталкивая его в комнату, сказала:

– Иди полежи, легче будет.

Митька лёг и не заметил, как заснул. А она села на табурет, подперев голову рукой, провалилась в небытие и там, в этом неведомом, словно сбросила налипшие на неё переживания, очнулась, встала и пошла за дровами. Но мысль о том, что бомбой убило лошадь, пугала её, а ведь могут попасть и в дом, в неё, в детей, и от этого стало не по себе.

Первая бомбардировка Тулы случилась ещё в августе 1941 года. Её целью были подъездные пути Московского вокзала, но зенитчики отпугнули немцев. Те покружились, покружились и улетели несолоно хлебавши. С того дня налёты случались часто, но заводы почему-то не бомбили. Видно, у немцев на них были свои, особенные, планы.

По городу ввели светомаскировку. И всю ночь милицейские патрули смотрели в темноту окон и, убедившись, что всё в порядке, шли дальше.

27 октября немцы были совсем близко от Тулы. Людку мать послала за хлебом в Филипповский магазин. Очередь, прижимаясь к домам, тянулась змеёй от магазина по улице вниз. Людка встала в хвост и с сожалением подумала, что стоять придётся до самого вечера, а то и до ночи, отпускали медленно. Хлеб кончился, магазин закрыли. Люди, стоя в недоумении, переговаривались между собой, не зная, то ли уходить, то ли подождать, может, подвезут, кто знает, время такое – военное.

Людка осталась ждать, думая, что, если вернётся домой без хлеба, а его вдруг подвезут, мать узнает, обязательно узнает, ворчать будет неделю, а то и две, непрерывно повторяя:

– Избаловалась, лишней минутки постоять тяжело.

И, помолчав, добавит, обязательно добавит:

– Барыня!

Но Людка зря простояла, хлеб так и не подвезли. А хорошо было бы отломить кусочек тёплой, влажноватой, вкусно пахнущей корочки и по дороге домой жевать и наслаждаться. Но не получилось. Очередь разошлась. Людка, оглядев опустевшую улицу, тоже пошла домой.

Мать посмотрела на дочь и спросила:

– Что так долго?

– Ждала, ждала, а хлеб не привезли, – словно извиняясь, сокрушённо сказала Людка.

Мать махнула рукой, успокаивая дочь, решила:

– Ладно. Мука есть, утром оладушек испеку.

Людка разулась и нырнула за занавеску.

Митька, тоже большой любитель тёплой ржаной корочки, ждал, когда Людка вернётся и, пока мать крутится у плиты, он успеет отщипнуть ещё тёплую корочку и на диване в темноте насладиться, откусывая маленькие кусочки. Он ещё не понимал, что две или три недели назад отсутствие хлеба показалось бы странным, а в последние дни это случалось часто.

Отец вернулся поздно, поковырял вилкой ужин, есть почти не стал. Жена молчала, понимая, что все эти переживания и бесконечная работа высасывают и душевные, и физические силы до последней капли. Хотелось успокоить, посочувствовать ему. Но он человек такой – больно, а терпит. Всё в себе, всё в себе. И себя не жалеет, и от других жалости не ждёт.

Утром, после ухода отца, прибежала соседка и запыхавшимся голосом сообщила новость.

– Всем… – Замолчала, и, отдышавшись, продолжила: – всем сказано идти в соседний колхоз и набрать картошки, моркови, лука. И всё бесплатно. Кто сколько хочет.