Тула – проклятие Гудериана

Собрались мигом. Втроём, впереди чуть ли не бегом Митька с тележкой с лежащими кучей мешками, мать с Людкой торопились за ним.

На полях копошился народ. Все спешили, словно боясь, что придёт какой-нибудь начальник и запретит. Долго набирали и втроём, тужась, погрузили мешки. Мужиков рядом не было, а то бы помогли. Только женщины и дети.

Обратно не торопились. Мешок лука, мешок моркови и три мешка капусты. С этим уже не побегаешь. И как ни старался Митька, как ни упирались Людка и мать, тележка, постукивая железными ободами о булыжники мостовой, ползла медленно.

Дома отдышались, перебрали, спустили всё в подвал и сели пить чай. Мать, подперев кулаком щёку, улыбалась, нежданный прибыток поднял настроение. Даже если будет всё плохо, зиму переживут, а там видно будет.

Долго от дома к дому ходил участковый и, заглядывая людям в глаза и видя в них горечь, говорил, опуская голову:

– Если есть куда, уезжайте.

Мать покивала головой, как бы соглашаясь с ним. Стоявший рядом Митька смотрел то на участкового, то на мать, хотел что-то спросить, но участковый, не прощаясь, пошёл к следующему дому. Ему бы и самому поговорить по-человечески с людьми и хоть на немного за разговором ослабить ту боль, которая давно, без перерыва, уже много недель точила его сердце.

Жители, не захотевшие уехать, в страшном напряжении сидели по домам. Ждали и боялись, что бомбы могут упасть и на них. Едва начинало грохотать, выбегали из домов и прятались в щели[1].

Вот и сегодня завыла сирена, выскочили на улицу и бросились к спасительному окопу. Первой прыгнула туда Людка, за ней Митька, последней спустилась мать.

Бомба рванула рядом с домом, и земля в спасительном окопе вздрогнула. И Митькино сердце тоже вздрогнуло. Со страхом посмотрел на Людку, та сидела зажмурившись. Мать, глядя на него и на Людку, не переставая, крестилась, скороговоркой повторяя:

– Спаси господи! Спаси господи!

В другой раз Митька бы посмеялся над этим, но не сейчас.

Самолёты улетели. Митька вылез, побежал посмотреть, куда упала бомба, чтобы потом рассказать Мишке. Воронка, больше похожая на вырытую кем-то яму, поблёскивая свежей красноватой глиной, ещё дымилась, как жерло потухшего вулкана. Ничего в ней не было интересного, чтобы рассказать Мишке.

Отец вернулся с завода смурной. Митьке не терпелось рассказать ему про бомбёжку и воронку. Но только он начал, отец отмахнулся, поскрёб ногтями шею и сказал, казалось, самому себе:

– Живы, и слава богу.

Сын хотел ещё что-то сказать, но долго не решался. Пока поужинали, пока Митька нехотя пошёл в комнату, а Людка за занавеску, отец молчал. Долго собирался с мыслями, боясь, что жена сейчас запричитает и дети подскочат и будет кавардак и тарарам.

Поднялся и сказал, погладив жену по голове и глядя ей в глаза:

– Ухожу в ополчение.

Она замерла и, приложив ладонь ко лбу, тихо заплакала. Отец обнял, прижал к себе и прошептал:

– Ну, хватит, хватит, а то дети расстроятся.

Мать отошла, села, взяла со стола тарелку и, не переставая плакать, стала зачем-то её вытирать. Хотелось, чтобы муж подошёл, обнял, сказал ещё что-нибудь и этим успокоил её. Но он постоял, словно раздумывая о чём-то, и пошёл спать.

Всю ночь не спала, прислушиваясь к дыханию мужа. Ей стало казаться, что утром он не проснётся. И от этих мыслей было страшно. Тихо, чтобы не разбудить мужа, заплакала. Успокоилась под утро, но так и не заснула.

Встала и пошла собирать мужу с собой. Картошка в мундире, пара луковиц, солёный огурчик, хлеб, соль в спичечном коробке. Отсыпала чайной заварки в кулёчек и туда же положила кусочек сахара. Всё, перепаковав газетой, сложила в рюкзак. Взвесила в руке, решила, что не тяжело, поставила у входной двери. Села у печки и стала ждать, когда все проснутся.

Долго думала, что бы ещё ему с собой положить, но голова после бессонной ночи как чугунная.

Первым проснулся Митька, протирая глаза кулаками, вышел на кухню и, увидев мать, спросил:

– Отец ушёл?

– Спит ещё.

Но она ошиблась. Скрипнула дверь, отец подошёл к умывальнику и долго полоскал лицо, разгоняя сон.

Попили чаю и стали одеваться. Митька хотел пойти в фуражке, но мать сказала:

– Не лето, хватит форсить.

Пришлось надеть зимнюю шапку. Одно успокаивало, что и отец в шапке.

Шарф брать отец не хотел, но мать настояла, сказав:

– Надень, надень, а то горло простудишь. Это не в цеху, на улице целый день.

Он мог и отмахнуться, но сегодня спорить не стал и послушно обмотал шею шарфом.

Митьке сначала показалось, что народ собрался и идёт на ноябрьскую демонстрацию. Только винтовки за плечами и телогрейки вместо пальто, говорили о другом.

Шёл рядом с отцом, заглядывая за спину, рассматривая винтовку, «мосинку» и СВТ узнал бы сразу. А эта, не похожая ни на ту ни на другую, вызывала жгучий интерес. Можно спросить у отца, но за чрезмерное любопытство можно и по затылку схлопотать.

Отец, то и дело поправляя ремень винтовки, смотрел вперёд. Митька шёл и молчал, хотелось, чтобы отец посмотрел на него, погладил по голове и сказал что-нибудь весёлое. Но тот шагал строем, словно забыл о его существовании.

Мать шла следом за сыном. Ей хотелось подержать мужа за руку, погладить его по спине, но что-то мешало ей. Только изредка смахивала слёзы и, приопуская голову, смотрела на истёртую шапку сына, продолжая идти.

Митька оглянулся и увидел Людку. Та шла со своим парнем и не улыбалась. Митька дёрнул мать за рукав и показал пальцем. Мать оглянулась и, дотронувшись до плеча мужа, кивнула в сторону Людки. Отец посмотрел на дочь, на жену, а Митьке строго сказал:

– Не на гулянку же провожает, на войну.

И Митька после этих слов понял свою неправоту по отношению к сестре, хотел бежать к ней, но мать, взяв его за руку, крепко держала. Он ещё, оглядываясь, сделал несколько шагов и забыл про Людку.

Навстречу чуть ли не бегом спешил их участковый. Вдруг остановился, вытянулся и, приложив пальцы к виску, улыбнулся. Ополченцы, проходя мимо, в ответ улыбались, а отец помахал приветственно рукой. Участковый, пропустив колонну, щёлкнул каблуками, повернулся и заспешил по своим делам.

Дошли быстро. Рогожинский посёлок, считай, рядом. Остановились. Лицо отца разгладилось, обнял мать, погладил по голове Митьку и, отстранившись, сказал, махнув рукой:

– Ступайте, нечего вам тут делать.

Митьке хотелось ещё побыть, погулять между ополченцами и, если дадут, подержать винтовку и прицелиться.

Но мать, взяв его за руку, дёрнула и повела за собой.

Людка была дома, глаза красные, лицо поникшее. Мать ничего не сказала, а Митька хитро улыбнулся. В другой бы раз сестра взъелась на него, но сейчас промолчала. Ушла за занавеску и затихла.

Ночью со стороны Косой горы загрохотало. Митька подскочил и, отодвинув одеяло, висевшее для светомаскировки, прильнул к окну.

Опрокинув в темноте табуретку, вошла мать. Оттащив от окна Митьку, хотела сказать: «Спать ложись», – но подумала: «Какой сейчас сон…» А вслух сказала:

– Ложись.

Митька послушно лёг и даже закрыл глаза, но не спалось. Осторожно, чтобы не наткнуться на табуретки, Людка тоже вошла в комнату и, разглядев мать в проёме окна, спросила:

– Что так грохочет?

– Не знаю. На Косой горе бабахает. – Помолчала и добавила: – На Рогожке тихо.

И сказанное дочери порадовало её. Значит, муж отдыхает или бодрствует, но живой.

Это понимание, что всего того, чего боялась все эти дни, ещё не случилось, успокоило её. С Косой горы грохотало долго, в обед всё затихло.

Спокойствие длилось недолго: ведь от Косой горы до Рогожки совсем близко.

Но пока сердце, успокоенное тишиной, не заболело от ожидания плохих вестей, поставила на примус кастрюлю, села рядом и стала ждать, когда щи согреются. Долго ждать не пришлось, подумала и потихоньку разбудила Митьку. Ему не хотелось вставать, тем более в школу не надо. Но она тихо, чтоб не растормошить Людку, шепнула ему:

– Я щец согрела. Иди отнеси отцу.

Уговаривать Митьку не надо. Он уже представил, что пока отец будет есть, даст ему подержать винтовку, а может, и пострелять из неё в немцев. Поэтому подскочил и быстро оделся и, нетерпеливо переступая с ноги на ногу у двери, весь истомился, ожидая, пока мать наполнит бидон и отдаст ему.

Но она, словно нарочно, не торопилась. Пока наливала, пока резала хлеб, пока заворачивала в газету, кажется, что прошёл час. Митька уже думал, что эти сборы никогда не кончатся.

Взяв бидон и свёрток, уже собрался уходить, но мать, удержав его за рукав, сказала:

– Под ноги смотри. Не разлей.

И правда, на улице нога соскользнула с мокрого после дождя булыжника и он чуть не растянулся. Поэтому всю оставшуюся дорогу шёл медленно, надеясь, что отец его похвалит за принесённый обед.

Поднявшийся ветер хлопал ставнями покинутых после эвакуации осиротевших домов. Уже стало светать, и вороны Всесвятского кладбища раскаркались на всю округу. Напрямки путь короче. Но идти между могильных крестов под карканье ворон хоть и при тусклом свете, а страшновато, поэтому вдоль кирпичной кладбищенской ограды стал обходить. Над кладбищем возвышалась колокольня. Вспомнились слова отца:

– Всесвятская колокольня на метр выше, чем колокольня Ивана Великого в Кремле.

Тогда этой новостью Митька с гордостью поспешил поделиться с Мишкой. Но тот это знал и не удивился.

Только сейчас Митька заметил, что идёт дождь и всё, в чём он был, пропиталось влагой. Встал и стал ладонью стряхивать с пальто не успевшие впитаться капли дождя.

Вдруг рядом с ним остановилась старушка с холщовой сумкой и сказала, заглядывая ему в лицо:

– Стоишь, касатик?

Митька дёрнул плечом, удивлённо посмотрел на старушку. Она, показывая пальцем на Митькин бидон и свёрток, вымолвила:

– Отцу небось обед несёшь?

Митька кивнул, не отвечая, а она, подняв вверх сумку, сказала с улыбкой:

– А я внучку блинчиков напекла. Пусть домашнему порадуется.

Голос у неё был такой, словно внук где-нибудь отдыхает и прохлаждается, а не сидит в окопе в ожидании немцев.

Дождь не кончился, а грохот с Косой горы прекратился.

И она сказала ему, кивая на посёлок:

– Пошли, чего зря мокнуть.

Вздохнула и пошла. Митька поспешил за ней. Обогнал, и она крикнула ему вслед:

– Прибежишь, спроси Петра Венёва, пусть выйдет, скажи, что бабушка пришла.

Отца нашёл быстро, но не сразу узнал. Перед ним стоял старик в полупальто, весь перепачканный глиной и грязью. Только голос вернул Митьку в привычное состояние:

– Что, отца родного не признал?

И Митька, совсем не думая, что может испачкаться, бросился и прижался к нему. Отольнул и, поднимая бидон вверх к лицу отца, сказал радостно:

– Вот, поесть принёс.

Лицо отца растянулось в улыбке, и, взяв бидон, сказал с гордостью, так чтобы другие услышали и порадовались вместе с ним, что сын не побоялся и принёс ему поесть:

– Молодец!

Митька зарделся, радуясь заслуженной похвале. Потом вспомнил, спохватился и сказал:

– Старушка Петру Венёву, внуку, поесть принесла.

Отец оглянулся и крикнул:

– Венёв, встречай, бабуля пришла.

К ним подбежал молодой парень, тоже весь перепачканный, и спросил:

– Где?

– Вон идёт, – Митька махнул в сторону, откуда пришёл сам.

Парень помчался к бабушке, а Митька долго смотрел ему вслед.

– Что, знакомый? – поинтересовался отец.

Митька не хотел, но с языка сорвалось:

– Людкин…

Прикусил язык, но отец сказал, глядя в глаза сыну:

– Хороший парень, боевой. Не зря Людка такого выбрала.

Парень, постояв с бабушкой, быстро вернулся и, пробегая мимо Митьки и отца, на секунду остановился и спросил:

– Блинчиков не желаете?

Отец на секунду задумался и, махнув рукой, радостно воскликнул:

– Давай!

Руки и отца, и у парня были грязные, в луже ополоснули, о траву вытерли – и хватит, ругать за такое не будут, не за столом. Поели блинов, потом супа.

Митька сразу узнал парня. Это он был с Людкой.

Начатый бидон пошёл по рукам и мгновенно опустел и вернулся. Отец доел, облизал ложку и, махнув ею в направлении города, произнёс, улыбаясь:

– Матери спасибо скажи. И скажи, всё у нас нормально. Нормально.

Митька хотел ещё побыть, походить по окопам, посмотреть в сторону немцев. Но отец строго произнёс:

– Всё, домой.

Митька встал, и парень, взяв винтовку, поднимаясь следом за ним, сказал:

– Сестре привет передай.

Отец поддержал:

– Передай, передай.

С этим Митька, уходя, несколько раз оглянувшись, поспешил домой.

Мать, сидя за столом, увидев входящего Митьку, подскочила и засыпала вопросами.

Он повторил слова отца. Она успокоилась, села, но ладонь скользила по столешнице влево и вправо, словно разглаживала что-то.

Митька, заглянув за занавеску, тихо сказал:

– Тебе привет.

Сестра села и полусонно спросила:

– От кого?

Митька, хотел поёрничать, но передумал и серьёзно сказал:

– От друга.

Людка подалась вперёд и уже открыла рот, чтобы обрушиться на брата с вопросами, но Митька, приложив палец к губам, выскочил за занавеску.

Он собрался доспать, тем более глаза слипались. Но Людка, выскочив из-за занавески, потащила во двор. Рассказывать особо было нечего, только про блины, про привет, про воду в окопе.

Людка осталась стоять, а Митька, сбросив дома наконец-то влажное пальто, упал на диван и забылся.

Мать долго щупала промокшее Митькино пальто и качала головой. Повесив на спинку стула, прислонила к тёплой печке.

Митька проснулся от грохота и выскочил на кухню. Мать с испуганным лицом стояла с мокрыми глазами, а Митьке негромко сказала:

– С Косой опять грохочет.

Села на табурет и сникла. Митька прижался к ней и стал гладить по спине.

Потом всё стихло. Мать словно опомнилась и вымолвила:

– Чтой-то я, вас кормить надо.

И слова, сказанные себе, вырвали из оцепенения, заставили подняться. И мысли были не о том, что что-то происходит на Косой, а о том, что надо готовить обед и кормить детей.

И грохот, доносившийся с окраин, казалось, стал обыденным, как дождь, снег или гроза. Но всё это не так сильно волновало её. Ни газеты, которых она почти не читала, ни чёрная тарелка репродуктора, сообщавшая то или иное событие войны, не трогали её сердце, а простые, политые слезами рассказы беженцев, наполнивших город, заставляли содрогаться и с ужасом думать: «Неужели и с нами так будет?»

И боялась она не за себя, а за Людку с Митькой и за мужа.

Конца её мучениям, как и войне, не было видно. Но больше всего её взволновала фраза одной из беженок:

– Немец всё наступает. И удержу нет.

И она стала страшиться той неотвратимости, с которой на неё и на всех надвигалась всеобщая беда.