- -
- 100%
- +
– Всё увозят, всё увозят, хоть не живи…
Хотел ещё что-то сказать, но только махнул рукой. Понимая, что, сколько бы он ни говорил, не выскажет и половины той боли, что у него на сердце. Нельзя объяснить, пусть даже и близкому человеку, что ломать и корёжить всё, что с такой любовью и гордостью создавал, не хватит никаких душевных сил. А приходить домой с опустошённым сердцем и слышать слова утешения жены, которые не утешали, а только доставляли боль, не хотелось. Поэтому быстро встал, на ходу надел пиджак и, махнув ладонью в сторону выхода, сказал:
– Я на завод.
– А поесть? – заикнулась мать.
– Там покормят.
– Вернёшься когда?
– Не знаю.
Отец ушёл, жена стояла и беззвучно плакала. Ей было жаль его. До войны после работы он приходил домой радостный и с гордостью рассказывал ей, какой новый станок установили и как тот здорово работает.
Она ничего не понимала, что станок делает и зачем нужен, но радовалась вместе с ним.
Теперь этого нет, война переломала всё. С каждым днём на сердце было всё тревожней. И она поймала себя на мысли, что боится не за себя, а за Митьку, Людку и мужа. И этот страх терзал с каждым днём всё сильней.
Оставшись одна, потихоньку плакала, но легче не становилось. Всё валилось из рук, и каждое движение доставляло боль. Она не понимала, что болит: сердце, на которое она постоянно жаловалась, или душа. За Людку, уехавшую с классом убирать овощи и жившую где-то там, почему-то не волновалась, словно та была хорошо устроена и живёт беззаботно. Одно чуть-чуть волновало, что от дочери не было вестей.
5Неожиданно утром Людка вернулась злая, села за стол и раздражённо выпалила:
– С поля возвращаемся, а в столовой в общежитии пусто. Есть нечего. Хоть шаром покати. Хорошо, военные подвезли до Тулы, а то бы пришлось топать и топать. Одно слово – сволочи, бросили нас, как глупых котят.
Дочь ещё долго возмущалась бы, но мать подошла сзади, погладила сначала по спине, потом по голове. Это успокоило дочь. Ничего не сказав, ушла за занавеску. Мать заглянула туда. Людка, свернувшись калачиком, спала.
Осторожно, чтобы не разбудить детей, села на стул и стала смотреть в окно. Подумала, что надо готовить обед, тихо поднялась, почистила картошку, затопила печь, поставила кастрюлю на загнетку и стала ждать, когда печь разгорится и дрова, потрескивая, подскажут, что огонь занялся. И ещё надо сбегать в погреб и принести квашеной капусты, сдобрить её свеженарезанным лучком и полить подсолнечным маслом.
А когда вернётся сам, сесть за стол и только тогда порадоваться, что все собрались вместе.
А война рано или поздно кончится. Может, после войны они заживут. Надежда о будущей хорошей жизни согревала душу.
Печь загудела, и она поставила картошку на огонь. Закипело быстро, крышка заблюмкала. Осторожно слила воду, поставила на край плиты. Села на табуретку и никак не могла решить, то ли сейчас покормить детей, то ли дождаться самого́ и тогда поужинать всем вместе. Решила, что муж не скоро вернётся, а поэтому тихо позвала:
– Людк, а Людк…
– Что? – послышался недовольный голос дочери.
– Ужинать вставай.
– Щас, – донеслось из-за занавески.
Спорить с дочерью не стала, а пошла будить Митьку. Того тоже сон разобрал. Но мать села и, ласково погладив его по голове, сказала:
– Вставай, вставай, а то отец придёт сам не свой. С этой эвакуацией весь на нервах.
Напоминание об отце заставило подскочить Митьку.
Поели молча, Митька и Людка пошли спать. Мужа всё не было. Одно успокаивало: на заводе покормят. Хотя при этом пожалела, что от столовской еды сыт не будешь, но и голодным не останешься. Эти мысли успокоили её, и она, поставив кастрюлю на стул, накрыла фуфайкой, подумав, что, если сам вернётся, картошка будет ещё тёплой.
6А вдруг придёт, сядет за стол, стукнет ладонью по столу и скажет:
– Всё, баста, эвакуируемся.
А у неё ещё ничего не собрано, не приготовлено. А укладывать вещи впопыхах – с ума можно сойти. Что взять, что оставить, и на кого дом оставишь… От таких мыслей голова пошла кругом. Села за стол и, подперев голову рукой, заплакала. Вытирала слёзы кулаком, тёрла лоб, но легче не становилось. Скорей бы пришёл и сказал:
– Собирайся.
Но главное, что её страшило, что придётся оставить дом. Дом, с которым ни на минуточку не расставалась, осиротеет без них. А ещё больше пугало, что могут вернуться к головешкам. Мало ли сейчас озлобленных людей, им что человека убить, что дом поджечь, всё едино, как чихнуть. Такие люди встречались в волне беженцев и окруженцев, прихлынувшей от границы до их города.
А может и немецкая бомба упасть и разнесёт дом по брёвнышку. Как потом возвращаться на пустое место?
Матери даже казалось, что пусть муж с детьми уедет в эвакуацию, а она останется дома и будет потихоньку жить и их дожидаться.
А когда, даст бог, всё закончится и они вернутся, то-то будет радости и веселья! Эти мысли успокоили её изболевшее сердце. И она даже порадовалась такому своему замыслу, но боялась: придёт, стукнет ладонью по столу и скажет:
– Все едем. Все.
И никакие уговоры и слёзы не переломят его решения. И она стала поругивать мужа, что он такой бесчувственный, лишний раз слова доброго не скажет. Как решил, так и сделает. А её доводы и слушать не станет, как будто она дитя малое, а не его жена.
Ведь именно в этих стенах прошла вся их жизнь.
Жаворонков
1На душе было тревожно, оттого что где-то в Орле что-то происходит, а он ни сном ни духом. Посмотрел на телефон, поднял трубку и сказал:
– Свяжите с Орлом, с Бойцовым.
На другом конце провода сняли трубку, и он громко сказал, словно боялся, что его не услышат:
– Орёл? Как дела, Василий Иванович? Тула беспокоит. Жаворонков на проводе.
В трубке послышалось хрипение, и сдавленный голос произнёс:
– Фашисты уже в Кромах.
– Как в Кромах?
– Так.
В трубке что-то заворчало, и разговор прервался. Звонить второй раз не стал. И так всё ясно. Сейчас не до него.
Орёл оборонять никто не собирался. Всё надеялись, что придёт Красная армия и оборонит. Но пришли немцы, а все, кто должен и кто мог хоть что-то сделать для обороны города, ничего не сделали, а в последний момент все облечённые властью подхватились и помчались в сторону Мценска. И ни с кого за это попустительство не спросили.
А что может он, в Туле армейских частей почти что нет, а верней, их совсем нет. День тянулся томительно, в душе клокотало. И от незнания того, что где-то происходят события и когда и как они коснутся Тулы, было не по себе.
Поднял трубку и с ожиданием плохих новостей сказал:
– Соедините с Орлом, с Бойцовым.
Телефонистка помолчала, а потом произнесла:
– Связи с Орлом нет! Уже несколько часов нет.
«Как нет?» – хотел переспросить он, а потом подумал, что, наверное, немецкие диверсанты нарушили связь. Поэтому сказал телефонистке:
– Как будет связь, соединяйте. Немедленно! Немедленно!
Но с Орлом так и не соединили. И события, происходящие где-то далеко, рвали его сердце и не давали успокоиться.
Поздно ночью из Мценска позвонил начальник Орловского НКВД и сказал:
– Немцы в Орле!
– Как в Орле? – не поверил своим ушам Жаворонков.
– Танки ворвались неожиданно.
Больше говорить не о чём. Фронт прорван.
От Орла до Тулы километров 180. Если немцев не задержать, то они проскочат это расстояние дней за шесть. Жаворонкову стало страшно. Надо что-то делать. Но что? Если так дела пойдут, то скоро немцы будут в Туле.
Подперев голову кулаком, смотрел на стол. Хотелось не плакать от бессилия, а выть.
Встал, походил по кабинету, сел за стол, опять встал. Понимал: надо что-то делать. Позвал помощника и, глядя на стол, сказал:
– Собери всех. Срочно!
Помощник хотел напомнить, что уже поздно, посмотрел на него и быстро вышел.
Народ собирался долго, с заспанными глазами. Рассаживались и ждали, что он скажет. Жаворонков посмотрел на них, почесал лоб и произнёс:
– В Орле немцы.
Тишина стала звенящей, словно все боялись даже дышать.
Все молчали. Посмотрел на поникших и, на секунду задумавшись, потом словно очнувшись, сказал:
– Жду всех в семь.
До семи осталось четыре часа. Все вздохнули и разошлись.
2День пролетал за днём, какие-то дела, какие-то бумаги. И не получалось или не удавалось из всего этого вороха дел выделить главное, что он должен сделать, непременно сделать.
А главным стала эвакуация заводов, и ему стало казаться, что он делает всё правильно. И верхнее начальство не пожурит его, не поставит на вид, а промолчит, словно он не сделал ничего особенного, а только то, что должен сделать.
А новости с каждым днём становились всё тревожней. За последние недели он ни разу не улыбнулся. Да и радоваться нечему.
16 октября состоялось собрание городского партийного актива.
«Над Тулой, – говорилось в обращении актива к коммунистам и трудящимся города, – нависла непосредственная угроза нападения. Злобный и коварный враг замышляет захватить город, разрушить наши заводы, наши дома, отнять всё то, что завоёвано нами, залить улицы города кровью невинных жертв, обратить в рабство тысячи людей. Не бывать этому! Тула, красная кузница, город славных оружейников, город металлистов, не будет в грязных лапах немецко-фашистских бандитов».
Все, воодушевлённые этими словами, клялись так, словно сейчас возьмут винтовки и пойдут защищать Тулу. Но собрание кончилось, и все разошлись по своим кабинетам, где, сидя на стуле и поглядывая в окно, вздрагивали от грохота взрыва, от трескотни зениток и воя самолётов за окном.
Весь октябрь они жили в тревоге: вдруг немцы возьмут город, и что будет с ними, и только одна мысль сверлила голову: «Надо бежать. В Серпухов, в Венёв, а всё равно куда, лишь бы из Тулы, которую немцы возьмут, обязательно возьмут».
Ночью становилось ещё тревожней. И страшные сны, что их вешают или расстреливают немцы, заставляли просыпаться в холодном поту. Все ходили понурые, курили молча, хотелось спросить:
«Возьмут Тулу немцы или нет?»
Но спрашивать боялись, а то объявят пораженцем и все будут коситься и указывать в спину пальцем. А дойдёт до первого, и что тогда будет? Вызовет к себе, черней тучи, и, стуча пальцем по столу, будет не кричать, а говорить так, что лучше бы кричал, раздражённым голосом повторять:
– Боитесь, что Тулу сдадут. А надо верить, что выстоим, иначе и правда не победим.
После таких слов выходишь из кабинета как оплёванный, словно ты один так думаешь, а остальные жизнь на защиту Тулы готовы положить.
3Встреча с командующим пятидесятой армией не принесла ничего хорошего. Собственно, он и не ждал, надеясь непонятно на что, всё-таки поехал.
Оборонять Тулу генерал Ермаков обещал, даже приказ подписал, где одних номеров дивизий тьма, но вся эта масса, все эти бойцы и командиры до Тулы ещё не добрались, и даже если они доберутся, то в каком состоянии будут: от многих обещанных дивизий остались только номера, ни людей, ни орудий.
Отступая из-под Брянска, пятидесятая армия потеряла всё или почти всё. Вот и сидит ломает голову командующий. Ему бы линию обороны удержать – и то особенно нечем.
Вот и говорит Жаворонкову вроде всё по делу, но слова – не пушки, не танки, не миномёты, а что есть в действительности, никто не знает: ни командующий армией, ни его штаб.
Вот и выходит: Тулу оборонять некем и нечем – ни танков, ни орудий, ни людей.
Выйдя на улицу и садясь в машину, оглянувшись на садовый домик, служивший штабом, раздражённо сказал вслух самому себе:
– Бардак.
С этим горьким чувством и покинул Жаворонков штаб армии. По дороге домой думал, что же у него есть.
Охранный полк НКВД, полк рабочих, батальон городской милиции и полк ПВО. Если разобраться – негусто. Пушек маловато: у энкавэдэшников – семь, у милиции и рабочего полка – ноль, у ПВО – с десяток.
Одна надежда, что противотанковые рвы задержат немецкие танки, а там, глядишь, что-нибудь и наладится. Может, и вправду из окружения подойдут бойцы с пушками и танками. Надежда теплилась, но червячок сомнения никуда не делся.
При въезде в город патруль, держа винтовки наизготове, остановил. Вышел, его узнали, но всё равно потребовали пропуск. Устал, но возражать не стал. Правильно – проверять всех. Всех.
До дома не доехал, завернул в обком, там и остался. Пустые тёмные коридоры откликнулись гулом на его шаги. Вошёл в кабинет, проверил затемнение и зажёг свет. Резануло по глазам. Сел и стал перечитывать бумаги. Но бумаги бумагами, а мысли мыслями. А они ох какие горькие. Откинулся на спинку кресла и не заметил, как заснул.
Разбудил помощник, тихо спросил:
– Чаю хотите?
Только сейчас почувствовал, что сосало под ложечкой. Тихонько похлопал ладонью по столу и, взглянув на недочитанные бумаги, попросил:
– Давай. Давай чаю. И хлеба, хлеба.
Надо поспать. Забыл про чай, лёг на диван у окна и не заснул, а провалился в сон.
Вошедший помощник не стал будить второй раз, поставил подстаканник и тарелку с хлебом на стол и, выключив свет, уходя, прикрыл дверь.
4Когда Жаворонков открыл глаза, долго не мог понять, что сейчас: день, утро или ночь. Полоска света, пробившаяся через светомаскировку, подсказала, что уже утро.
Вставать не хотелось. Всё-таки поднялся и сел, откинулся на спинку дивана. Заставил себя встать, подойти и сесть за стол. Протёр кулаками глаза и стал пить холодный чай, просматривая бумаги.
Долго не решался, трогал пальцами трубку и отдёргивал руку, словно боялся обжечься. Вспомнил разговор с Ермаковым, поднял трубку и, волнуясь, сказал:
– Лаврентий Павлович, это секретарь Тульского обкома партии Жаворонков.
– Слушаю, – донеслось из трубки.
– Пятидесятая армия мало оказывает помощи в обороне Тулы.
На другом конце провода молчали, и вдруг сухой голос недовольно сказал:
– У вас что, людей нет? Партхозактив у вас есть! Истребительные батальоны у вас есть! Раздайте винтовки! Посадите всех на оборонительные рубежи. У вас всё?
– Так точно, Лаврентий Павлович.
– Работайте!
– Есть!
Короткие гудки напомнили, что разговор окончен.
Ощущение тяжести и страх прошли. И он выдохнул.
Дверь распахнулась, и вошёл майор в пилотке и в потёртом обмундировании, сел напротив и спокойно, словно говорил о чём-то обыденном с равным себе, произнёс:
– Майор Кравченко, назначен начальником южного боевого участка.
Жаворонков привстал и, протягивая через стол руку для рукопожатия, спросил:
– Чаю?
Он не успел договорить, а майор, кивнув, возразил:
– Чаю бы хорошо, но некогда.
Встал и, расправляя гимнастёрку, сказал:
– Надо спешить, а то день короткий, а всё надо самому посмотреть, проверить.
Майор козырнул и вышел.
Жаворонков подумал, что слова «всё надо самому посмотреть» порадовали его, но звание «майор» не принесло радости. Могли бы кого и посолидней из пятидесятой армии прислать, а прислали майора, как отписались. Или бери боже, что нам негоже.
Через час позвонил Кравченко и недовольным голосом сказал:
– Тому, кто планировал противотанковые рвы, голову бы оторвать. Как они не додумались посреди города противотанковый ров вырыть. Под трибунал бы их за такую работу…
Жаворонков, словно оправдываясь и при этом переживая, произнёс:
– А что делать?
Голос на другом конце провода был твёрдый:
– Готовиться к обороне.
Хотел Жаворонков возразить, что он поручил это… А потом подумал, что раз он поручил, то и он отвечает. А Кравченко не унимался:
– Вместо окопов канав накопали, их бы по колено в воду загнать туда и держать, пока не поумнеют…
– Так женщины, – хотел оправдаться Жаворонков.
– Женщины делали, что им приказали, окопы – не огород. Я говорю о том, кто приказал, указал и спланировал.
Разговор прервался, и Жаворонков подумал, что майор прав.
И от этой правоты ему стало не по себе. Ведь майор возмущается не просто, чтобы повозмущаться и пошуметь и этим поднять себе цену, а потому, что люди, отвечавшие и за окопы, и за противотанковые рвы, не сделали того, что должны сделать, а отдуваться придётся ему и майору Кравченко. Эти мысли не прибавили настроения. И за последние дни ни разу ничему не порадовался.
5Он был раздражён, но говорил спокойно.
– Людям надо говорить правду. И только правду. Пусть они видят, что мы делаем всё возможное для них. Тогда и не будет недовольных. Неужели они не понимают, что происходит. Всё понимают, и лучше нас. А если видят непорядок, а мы будем отмахиваться от этого отговорками, мол, время такое, война, хотим или не хотим, люди будут недовольны. Работать надо, не спать, не есть, а работать. Надо не просто слушать, а слышать людей.
Оглядев сидящих, подумал, поняли ли они, что он им сказал. Или, покивав головами в знак одобрения, завтра, как заезженные пластинки, будут повторять правильные слова, а делать всё спустя рукава. Даже война, даже враг у ворот не вывели их из оцепенения, а уж он и тем более не сможет.
Поэтому, опустив голову, посмотрел на стол, заваленный бумагами, которые надо прочитать, осмыслить и только после этого подписать, и махнул ладонью, как бы говоря: «Все свободны».
Сидевшие быстро встали и, потолкавшись у двери, торопливо ушли, словно боясь, что он поднимет голову, передумает и оставит их сидеть и решать какое-нибудь неотложное дело.
6Командование тульской ПВО не один раз жаловалось в Генеральный штаб Шапошникову на самоуправство секретаря обкома Жаворонкова, приказавшего использовать зенитки против танков.
Начальник ПВО много раз высказывал, что Жаворонков нарушает уставные правила. Шапошников, однако, одобрил такое решение как единственно правильное.
Но начальник ПВО опять притащился в кабинет. Первым желанием Жаворонкова было послать матом ко всем чертям. Но посмотрел на начальника ПВО и без раздражения сказал:
– Если танки прорвутся в город, вы что, зенитки немцам сдадите?
После таких слов генерал стал белей полотна и больше этот вопрос не поднимал и никуда не жаловался.
Хотя в этот же день, в обед, две сброшенные бомбы одна за другой рванули у кремля, изранили трёх человек, сорвали и разметали, словно конфетную фольгу, кровельное железо стоявшего рядом дома.
Вроде бы теперь все козыри были на стороне начальника ПВО, но он нигде не стал поднимать этот вопрос.
27 октября по приказу председателя Тульского городского комитета обороны и начальника Тульского гарнизона 732-й полк ПВО вышел на оборонительные рубежи. В приказе по полку говорилось: «В связи с приближением реальной угрозы городу Тула со стороны наземного противника, и в особенности угрозы внезапного нападения танками, особое значение приобретает противотанковая оборона, организуемая силами и средствами полка».
7Гремело и грохотало с Рогожки уже полдня, Жаворонков сидел как на иголках. Поехать бы посмотреть, но без телефона как без рук. Постоянно кто-то звонил, что-то сообщал, что-то докладывал, пытался решить какие-то вопросы, словно постановление «Об улучшении торговли продовольственными товарами» важнее, чем то, что происходило на южной окраине Тулы.
И вдруг кто-то позвонил и испуганным голосом сказал:
– Магазины грабят. Крик стоит на всю ивановскую, что немцы в городе…
Хотел спросить, но говоривший бросил трубку. Пальто надеть не успел. Водитель, стоя у крыльца, курил, поглядывая на сочившееся дождём небо.
Жаворонков запрыгнул в машину и, не посмотрев, что водителя нет, крикнул:
– Вперёд, на Коммунарку!
Водитель наконец сообразил, что его ждут и надо ехать. С сожалением бросив недокуренную папиросу и пригнувшись, словно спасаясь от надоевшего дождя, сел на своё место. Завёл машину и стал ждать команды.
Жаворонков посмотрел на него, махнув рукой, произнёс:
– На Коммунарку.
Машина, разбрызгивая лужи, могла бы ехать и быстрее, но водителю было жаль подвеску, поэтому он и не торопился.
Увидев впереди толпу, осаждавшую двери магазина, Жаворонков кивнул на них и сказал:
– Туда. Быстрей.
Машина, разбивая переполненные лужи, прибавила ход.
Жаворонков на ходу – машина ещё не остановилась – выпрыгнул и подбежал к копошащимся людям. Все замерли, держа в руках кто туфли, кто отрезы, кто платья. Встал перед ними и громко спросил:
– Вы что творите?
Толпа подалась вперёд, и чей-то раздражённый, срывающийся на крик голос сказал:
– Немец же в городе. Что ли ему всё оставить?!
– В городе советская власть, а немцев, – Жаворонков посмотрел налево и направо, – я не вижу.
Люди тоже посмотрели налево и направо, хотели бросить всё и побыстрее уйти. Но он, махнув на распахнутые двери, произнёс:
– Занесите всё в магазин. А если что-нибудь кому-нибудь нужно, платите и забирайте.
Люди послушно входили в магазин, складывали всё на прилавок, выходили и, угнувшись, спешили по домам с неясным чувством тревоги. Одно успокаивало их, что первый секретарь обкома не сбежал, а стоит перед ними и не было ни в его фигуре, ни в его глазах ни капли страха.
Из магазина вышла испуганная, вся в слезах, женщина в халате и, обращаясь к нему, сказала тихо, почти ласково:
– Спасибо.
– Вы кто?
– Продавщица.
– Как же так случилось?
– Ворвались, орут: «Немец в городе, немец!» А потом давай всё подряд хватать. Хотела остановить, а меня чуть не пришибли…
– Много пропало?
– Нет, всё вернули.
– Работайте.
Сел и уехал, продавщица долго смотрела ему вслед, вернулась в магазин, села на стул и, уронив голову на прилавок, заплакала.
Машина, впритирку пролезая в проезды в баррикадах, разгонялась по пустой улице. Всё время торопил водителя:
– Быстрей, быстрей.
Нужно посмотреть, как дела на окраинах. Но остановил патруль и не пропустил дальше.
На южной окраине грохотало. Грохот порадовал: значит, ещё стоят. И эта маленькая радость согрела его.
8Примчались к обкому. Бегом поднялся к себе. В кабинете собрались все или почти все, и чей-то голос сообщил:
– Немцы прорвались на стадион «Пищевик». Один танк застрял на выезде.
– Как застрял?
– Проезд узкий, танк широкий…
– И что?
– Стоит, теперь наш трофей.
– А немцы, немцы?
– Отбили, в Рогожке окопались.
– Кравченко звонил?
– Ещё нет.
– Точно нет?
– Нет.
– Свяжите с ним.
Долго говорил с Кравченко, пытаясь по голосу понять его настроение. Ведь слова могут быть бодрыми, а правда окажется совсем другой. К этому привык и часто больше не слушал, а прислушивался.
– Танки отбили. – Майор помолчал и продолжил, ожидая, что сейчас будет крик стоять, как говорится, на всю ивановскую: – Один прорвался к стадиону. Что с ним, не знаю…
Майор ждал крика и брызганья слюной. Но Жаворонков вздохнул, как после окончания тяжёлой работы, минуту молчал, словно о чём-то раздумывая, и сказал:
– Танк людей взбудоражил, насилу угомонили. Уже народ решил: немцы прорвались и давай магазины крушить. Думал, я сам с ума сойду. Задал он нам перцу. Ладно, всё улеглось. А танк-то этот во входных воротах стадиона застрял и торчит, как говно в сортире…
Жаворонков ещё что-то говорил, словно хотел вылить накипевшее на сердце за этот день хоть какому-нибудь, хоть постороннему человеку. Но майор не слушал, у него с души отлегло.
9Помощник, приоткрыв дверь и просунув голову, сказал:
– Там из рабочего полка партбилеты погибших коммунистов принесли. Что делать?
Не отрываясь от бумаг, произнёс:
– В горком, в райком… Сдать.
– Так там нет никого.
– Как нет?
– Когда паника началась, всё погрузили и отправили в Венёв.
Жаворонков, упёршись локтём в стол и приложив ладонь ко лбу, посмотрел на секретаря, тихо ругнулся, а громко сказал:
– Положи в свой сейф. Я потом со всем этим разберусь.
Секретарь исчез. Жаворонков стукнул кулаком по столу. Хотелось всех приспособленцев раздавить. Как только жареным запахло, бегом шкуры спасать. А спросишь: «Почему так вышло?» – скажут, не сознавая своей вины, трусости и паникёрства: «Архив партии надо было спасать».
И не подкопаешься к ним: правы со всех сторон. А после отступления немцев таких людей куда-нибудь назначат, и будут они кричать на каждом углу:
– Мы Тулу защищали. Мы…
Но тратить на это силы не хотелось. Встал и быстро, сбежав по лестнице, вышел на улицу.
Сдача Орла
1В последний день сентября колонна военных строителей, отступавших от границы, подошла к Орлу. Их удивило, что вокруг города не было ни противотанковых рвов, ни оборонительных сооружений. Казалось, что война далеко-далеко и никогда немцы и близко не подойдут к Орлу. По-хорошему, надо оставить строителей в Орле и заняться обороной. Но приказ комфронта: не останавливаясь идти к Брянску – никто нарушить не посмел. Если бы вокруг Орла был создан оборонительный рубеж, может быть, события развивались бы по-другому. Но увы, увы.